По окончании всех оффициальных переговоров, мне пришлось еще некоторое время оставаться в Константинополе. Я часто встречался и беседовал с султаном. Султан был со мною откровенен. Однажды он сообщил мне, что дела его в Египте идут очень плохо, и он прямо таки не знает, и не имеет такого человека, которому можно было бы поручить их распутать. Дело же все осложняется и может вызвать очень неблагоприятные последствия. Я с глубоким сочувствием посмотрел на султана. Он улыбнулся и тихо сказал:
— Что ты так посматриваешь, Мюнхгаузен, будто хочешь сказать мне что-нибудь или посоветовать? Я ведь знаю, что ты хороший дипломат, только жаль, что не у меня служишь.
Я с улыбкой посмотрел на султана; признаться, мне приятно было выслушать такое лестное мнение о себе.
— Ваше Величество изволит тешиться над бывшим своим пчеловодом!“ Тихо сказал я султану.
— О, нет, мой милый Мюнхгаузен, я не шучу, а говорю тебе серьезно, что рад выслушать твои советы и даже готов тебе сообщить то, чего никому из иностранцев не решился бы сказать, и не всякий мой сановник пользуется у меня таким вниманием, как ты, Мюнхгауен!
Я низко поклонился султану в знак своей глубокой благодарности и от радости не мог проговорить ни слова, а султан подошел ко мне и потрепал меня по плечу со словами:
— Дружище, мы, ведь, понимаем друг друга! Я хочу тебе сообщить важную государственную тайну и надеюсь, конечно, что она останется между нами, а чтобы никто нас не подслушал, то я предлагаю взобраться на мою, самую высокую башню; там нет никого, и мы можем посоветоваться.
На башню вела винтообразная лестница, в которой было около пятисот ступенек. Я быстро взобрался на нее и стал любоваться чудными видами Константинополя и Босфора, тогда как толстый султан еще не дополз и до середины; раскрасневшись он так громко дышал, что стены башни трещали. Да, господа, очень уж высокая башня! Жаль только, что через несколько дней после того на нее упал с неба метеор, и она сгорела до основания, даже розвалин не осталось.
А как же тайна? Хотите вы спросить.
— Тайна, господа, сгорела вместе с башней, так видно хотел Магомет, из боязни, чтобы стены башни кому-нибудь не выдали тайны: вы знаете, что теперь и стены слушают и рассказывают. А я, как честный человек, обязан так же смолчать, тем более, что государственной тайны нельзя рассказывать даже друзьям и самым близким людям. Тайна имела некоторое отношение к общеевропейской войне…
Боже мой! Я немного уже проговорился, но, довольно! Достаточно вам сообщить, что это касалось отчасти и трансвальской республики, а потому я выразил соглашение помочь султану и выполнил его поручение вполне добросовестно. Переговоры о делах сблизили меня с султаном. Мы часто уединялись на берег моря и долго беседовали, любуясь чудным морским видом. Беседы по поводу поручения, которое давал мне султан, чередовались с моими рассказами о различных приключениях со мною. Султану мои рассказы очень нравились. Он очень хвалил меня и не уставал меня слушать. Между прочим, я рассказал ему о том, как я летел на бомбе. Султан неудержимо смеялся во время моего рассказа об этом происшествии.
— Вот бы мне хотелось посмотреть, как это ты летел на бомбе! Ну, молодец, Мюнхгаузен, молодец! Ведь, правда, трудное было путешествие?!
— Да, Ваше Величество, очень трудно было удержать равновесие на круглой, гладкой бомбе! Но что делать? Во всем нужна удача и решительность, особено для молодого военного человека, только начинающого свою карьеру.
Султан вспомнил еще со смехом, как я во время своего плена завлек на оглоблю медведя, и долго еще мы с удовольствием вспоминали о долеком прошлом.
Закончив свои дела в Константинополе, я отправился в Каир в качестве турецкого посланника. Сам султан, со всей своей свитой, приехал провожать меня, еще раз напомнил мне о важности моей миссии и трогательно простился со мной.
Внимание султана так тронуло меня, что я не мог найти ответа, скрестил только на груди руки и низко ему поклонился. Наш корабль отчалил при звуках военной музыки. Султан еще долго стоял на берегу и провожал нас глазами, пока корабль не скрылся из глаз. Во время переправы на берег Азии ничего особенного с нами не произошло, и путь был, сравнительно, недалекий. На противоположном берегу нас ждал уже караван верблюдов, и мы без передышки пустились в путь по азиатским пустыням.
Каждый себе представляет Азию страной дикой и страшной, но как бы вы были довольны, если бы вам удалось познакомиться хоть немного с этой страной. Я много ездил по Европе, был в Америке, служил в Африке и много уж видел на своем веку всяких всячин, но таких чудес, как в Азии, мне еще не приходилось встречать. Какие там удивительные люди! Какая чудная природа! У меня была многочисленная свита, как это подобает посланнику, но я не мог отказать себе в удовольствии пополнить ее еще несколькими встретившимися мне там субъектами. Они настолько интересны, что мне хочется вам кое что рассказать о них.
Не успел наш караван удалиться на несколько миль вглубь страны, как я заметил человека среднего роста, страшно худого, на вид совсем невзрачного. Он так скоро бежал по пустыне, что своим бегом подымал целое облако пыли. На каждой его ноге было по свинцовой гире, весом, по крайней мере, в три пуда каждая. Я был сильно изумлен и окликнул его:
— Друг мой, куда ты так спешишь, и зачем ты привязал к ногам гири? Ведь, так гораздо тяжелее бежать?
— „Я происхожу от маленького племени скороходов. В нашем роду никто никогда не плакал, одной слезинки не проронил; кроме того, мы не чувствуем боли и смотрим на мир Божий, как на рай, пожертвованный нам для наслаждения. Гири я привесил для того, чтобы потише бегать: так как я не нуждаюсь в данное время в быстрой ходьбе, то умеряю ее тяжестью гирь, потому что мне некуда торопиться. Всего час прошел, как я вышел из Алжира, но я не жалею о немъ“.
— Что ты там делал? спросил я его.
— В Алжире я служил у одного знатного сановника почталионом и разносил его письма во все концы света, а так как мне много приходилось бегать, то я еще больше развил скорость ног моих. Мой сановник ночью пришел с бала и видно ему вчерашний день очень понравился, потому что сегодня утром он приказал мне догнать вчерашний день. Сколько я ни бежал, сколько ни трудился, но догнать его не мог. Господин мой так рассердился на меня, что немедленно отказал мне в должности и велел в два часа покинуть его владения. Я вышел, подумал немного, взял с собой птицу и отправился в путь. Через минут десять я далеко за собой оставил его проклятые владения и присел, чтобы привязать гири, так как мне некуда было торопиться. Теперь хочу направиться в Китай; говорят, что это очень интересное государство; может быть в Пекине найду себе подходящее место. Через каких-нибудь полчаса я буду в Пекине, для меня это только маленькая прогулка.
Мне этот человек очень понравился: он мог мне быть всегда полезным, так как посланнику часто приходится посылать гонцов с пакетами в разные стороны. Я посмотрел на скорохода и сказал:
— До Пекина все таки далеко, не останешься ли ты у меня? Поступай лучше ко мне на службу я тебе очень рад буду!
Скороход очень обрадовался моему предложению. Я приказал дать ему верблюда, но он все-же больше бежал пешком для того, чтобы не разучиться быстро бегать.
Спустя некоторое время, мы добрались до широкой долины. Голодные верблюды стали щипать зеленую траву, которая красивым бархатистым ковром покрывала долину. Как то легче стало дышать, а трава будто кланялась нам, тихо перешептываясь с ветерком. Кто-то предложил сделать здесь привал, чтобы отдохнуть и подкрепиться. В это время я заметил недалеко от дороги неподвижно лежавшого человека. Когда мои спутники увидели его, то подумали, что он убит или спит. Когда же мы приблизились к нему, то увидели, что он весело подмигивает, и так близко припал ухом к земле, точно хотел подслушать разговор подземных обитателей.
— „Что ты там слушаешь, приятель?“ крикнул я ему.
— От нечего делать, прислушиваюсь, как трава растет.
— Что ты шутишь? Разве ты можешь это подслушать?
— Ничего нет легче, ответил незнакомец…. Я могу услышать еще и не то…
— Ну, так поступай ко мне на службу, друг мой! Имея такой слух, ты можешь мне быть полезным.
Он быстро поднялся на ноги и охотно присоединился к нашему каравану. Мне было весело, и я шутил со своею свитой. Я мог уже удивить не одного смертного такими людьми, которых Бог мне послал, точно манну с неба.
Поехали дальше. Не успели мы отъехать нескольких миль, как навстречу нам попался охотник. Он направил дуло своего ружья в синеву небес. Я посмотрел в ту же сторону, но ничего не увидел.
— „Что это ты, милый, на воздух стреляешь?“ спрашиваю я его. — Но все равно, Бог на помощь тебе, охотник! Но куда же ты целишь, я ничего не вижу, кроме синего неба?!…
— Это я пробую новое ружье! — ответил он, — мне его подарили. На кресте страсбургской колокольни сидел воробей, так вот, я его только-что застрелил. Хорошо стреляет новое ружье!
Вам уже известно, что я страстный охотник и замечательный стрелок, — как же мне было не обнять и не расцеловать такого молодца! Само собою разумеется, что мы ударили по рукам, и он поехал с нами. Таких стрелков мало, это было просто находка! Стрелять из азиатской пустыни в воробья, сидевшого на кресте страсбургской колокольни! Видано ли это? Да, удивительная страна Азия! Чтобы еще
Мы увидели высокого, плечистого, коренастого человека.
больше познакомить вас с этой чудной страной, я хочу рассказать вам еще следующее.
Мы продолжали путешестие.
Наш караван прошел уже через пустыню, и мы приближались к Ливанским горам. Густой кедровый лес широко обогнул вершины этих гор и далеко растянулся вглубь страны. После продолжительного путешествия по пустыне, мы как-то легче вздохнули при виде леса и поспешили в его приятную тень, чтобы немного отдохнуть. А лес величаво качал своими ветвями, как будто простирал к нам свои мощные руки. Наконец, мы вошли в лес. У самого подножия хребта Ливанских гор мы увидели высокого, плечистого, коренастого человека; он веревками перевязал несколько сот больших кедровых деревьев и, замотавши концы веревок на свои могучия плечи хотел уже тянуть, но я остановил его.
— Что это ты делаешь? Разве не опасно самому быть в таком густом лесу? Ведь, здесь есть много хищных зверей?
— Для меня звери не опасны, я одним ногтем убиваю самого сильного льва. Только со мной приключилось маленькое несчастье: мне нужно было нарубить дров, и с этой целью я пришел в лес, но к сожалению забыл дома топор. Возвращаться домой далеко, и, вот, я решил выручить себя из беды. Прошу вас, отойдите, пожалуйста, от деревьев, чтобы не зацепить вас.
— Посмотрим, как ты себя выручишь из беды! — сказал я.
В эту минуту силач на моих глазах потянул веревку и выдернул с корнем все деревья, как будто это был маленький кустик. Он привел меня в изумление, так как лес занимал громадную площадь, а он взял все деревья на плечи и понес их, как соломинку. Я, конечно, не выпустил из рук такой находки. Скорее я отказался бы от всяких почестей, от своего посольского звания и крупного содержания, чем отпустить такого молодца.
К моей свите прибавился еще один интересный человек. Все вместе мы продолжали свой путь. Как только мы перешли египетскую границу, вдруг, поднялась такая сильная буря, что я боялся, чтобы нас не подняло на воздух. Вихром срывало одежду, и ветер так свирепствовал, что трудно было двигаться. Такого ветра я никогда не видал. Казалось, вот-вот, унесет нас буря в поднебесье, со всей поклажей, с людьми и верблюдами. Я посмотрел в ту сторону, откуда поднялся такой сильный вихрь. Там я увидал, недалеко от дороги, семь мельниц, крылья которых так быстро вертелись вокруг своих осей, что трудно было рассчитать форму каждого крыла в отдельности, а свист и жужжание крыльев напоминали мне жужжание веретена, во время длинных зимних вечеров в деревне.
Недалеко от мельниц, с правой стороны дороги, стоял толстый, хорошо сложенный человек и большим пальцем закрывал левую свою ноздрю. Когда он увидел нас и заметил наше смущение и даже отчаяние, он повернулся к нам лицом и отнял палец от ноздри. Когда же мы подошли к нему поближе, он вежливо поклонился нам. В туже минуту вихрь стих, какь будто его и не бывало. Все семь мельниц остановились, как бы по волшебству, не производя ни малейшого движения. Сильно удивленный этим непонятным для меня явлением, я громко крикнул этому человеку:
— Что это ты, любезный, колдуешь, что ли? Что это все значит? В тебе, должно быть, нечистая сила сидит, или чего доброго, ты сам черт?
— Никак нет, ваше превосходительство, — отвечал незнакомец. — Я не черт, а просто работник. Я только дую в нос и произвожу небольшой ветер для своего хозяина—мельника, а чтобы не слишком сильно вертеть мельничные крылья и не опрокинуть мельницы, я закрываю всегда одну свою ноздрю.
— А, вот как! А сколько ты получаешь от своего хозяина, мельника, за свою работу.
Он назвал мне совсем ничтожную сумму. Я мог-бы ему дать вдесятеро больше, лиш бы он остался у меня.
— Да, — подумал я, — это неоценимый человек, который может оказать при случае большую услугу: он может на море поднять бурю, или смести с лица земли какого угодного врага, даже стотысячную армию. Если же случится, что у меня захватит дух, когда я буду рассказывать о каком-нибуд страшном приключении со мною, может вывести меня из тяжелого положения, подувши немножко в одну ноздрю.
Не долго думая, я с ним покончил дело так, что мы оба остались очень довольными.
Большим пальцем он закрывал одну ноздрю.
Он оставил своего хозяина и охотно последовал за нашим караваном.
Через некоторое время мы приехали в Каир. Я приступил к исполнению возложенных на меня поручений и очень скоро покончил со всеми делами. Успех мой превзошел всякие ожидания. Султан был очень доволен, когда узнал о благоприятном исходе переговоров. Когда моя миссия была окончена, я хотел обратно направиться домой без всяких почестей и торжеств. Для того, чтобы меня никто не стеснял, я отпустил всю свою свиту на родину, поручив ей представиться султану и доложить ему подробно о ходе дел. При себе же оставил только пятерых новых слуг, о которых вкратце я вам уже рассказал. С этими то замечательными людьми я отправился в дорогу, как совершенно частный человек. Необходимо заметить, что Нил в хорошую погоду бывает так великолепен, что красоту его трудно передать словами. Однажды мне захотелось проехаться на лодке по Нилу. Скоро все было готово, и мы, наняв лодочников, отправились в Александрию. До сих пор не могу себе объяснить, почему все, что хорошо начинается, очень часто плохо кончается. Так вышло и у нас. Мы запаслись провизией и три дня плыли в лодке без всяких приключений. По дороге встречалось много дивных видов. Перед нами выростали и исчезали живописаные города, древние памятники искусства, пирамиды и бесчисленное множество развалин древних сооружений.
Всем известны капризы старого Нила. Он часто выступает из берегов и широко разливает свои воды. На третий день нашего путешествия, под вечер, мы заметили какой-то особенный золотисто красноватой оттенок воды в реке. На следующий день вода стала быстро прибывать, и пенистые волны мутного Нила заклокотали, зашумели и разливались по широкому полю. Нил за короткое время разлился на несколько миль. К вечеру того-же дня нас так высоко подняли волны, что мы, не замечая того, что уже давно потеряли русло реки, плыли куда глаза глядят. Перед нами и вокруг нас неистово ревели волны, обдавая нашу лодку пенистой водой. До самого горизонта невидно было ничего, кроме мутно-красноватой воды.
Дней, кажется, через пять, когда уже солнце зашло, и на землю спускались тихие сумерки, нашу лодку зенесло кудато-то в густую заросль, и мы неожиданно для себя на что-то наскочили. Лодка остановилась. Я сначала думал, что мы сели на риф, но когда утром поднялось солнце и осветило волнующуюся воду, мы к удивлению увидели следующее: мы находились между ветками миндального дерева. Вокруг нас на далекое
расстояние видны были густо сплетенные ветки миндальных деревьев, усеянные спелыми плодами. Оказалось, что мы находимся на высоте 60 футов над поверхностью земли, но лодка не могла сдвинуться с места. Когда солнце поднялось выше, и было, приблизительно, часов около девяти, вдруг, поднялся сильный вихрь, и лодку нашу бросило в сторону и накренило ее так, что она одним бортом зачерпнула воды и моментально пошла ко дну вместе с провизией. Наши старания спасти ее были тщетны. Оставалось только думать о спасении своей жизни.
В эту критическую минуту великую услугу оказали нам ветви миндальных деревьев. Нас было восемь человек взрослых и двое детей. Мы ухватились за ветки и долго держались на поверхности воды. Быстро проходили дни за днями, чередуясь с темными ночами, а мы все держались за ветки и утоляли голод миндальными плодами. Так прошло около пяти недель. Наконец, вода начала быстро убывать, а через неделю мы сошли с деревьев на землю. Почва была покрыта толстым слоем ила, и нам пришлось потратить много усилий, пока мы добрались до потонувшей нашей лодки. Она лежала, затянутая илом, сажнях в сорока пяти от миндальных деревьев. Мы вязли по колено в грязи, направляясь к лодке.
Вы можете себе представить, с какой жадностью мы набросились на провизию, находившуюся в лодке! Она была, конечно, уже давно испорчена, но, после продолжительного голода, она
Султан водил меня по своим дворцам…
казалась нам самым изысканным блюдом. Отдохнув немного и высушив вещи, найденные в лодке, мы направились к берегу Нила. Нам пришлось еще пропутешествовать одиннадцать дней, пока, наконец, мы добрались до берегов Нила. Нас отнесло водой от русла на сто семьдесят три мили. Нас встретили местные власти, которым мы рассказывали о нашем приключении. Все удивлялись и горячо сочувствовали нашему горю. По нашей просьбе нам дали отличную лодку, а также доставили нам все необходимое для дальнейшого путешествия. Мы снова поплыли по красивому руслу Нила и скоро добрались до Александрии, откуда переправились в Константинополь.
В Константинополе мне пришлось употребить все свое красноречие для того, чтобы убедить моих сотоварищей принять вознаграждение за утраченную лодку, а так же и за понесенные труды и лишения. Все они отвечали в один голос.
— Да что вы, господин барон, мы и так счастливы, что удостоились чести путешествовать с вами. Ведь не всякому в жизни удастся видеть человека, пользующагося такой славой, как вы, господин Мюнхгаузен!
— По прибытию в столицу полумесяца, я сейчас же доложил о себе султану. Он очень обрадовался моему приезду и оказал мне радушный прием, при чем показал свои дворцы и старый сад, где когда-то я был пчеловодом. Мы долго беседовали с ним и вспоминали прошлое. При прощании султан преподнес мне драгоценные подарки.
ЧАСТЬ XII
XII. Пари с султаном и бегство из Константинополя.
С каждым днем султан все сильнее привыкал ко мне. Не проходило ни одного дня, чтобы он не приглашал меня к обеду и к ужину. Должен вам сказать, дорогие друзья, что ни у одного правителя в мире нет такого роскошного стола, как у турецкого султана. Но к сожалению к столу не подавалось вино, так как вам, вероятно, известно, что Магомет запрещает правоверным употреблять спиртные напитки. Приходилось, таким образом, обходиться за столом без стакана хорошого вина. Однако, чего нельзя делать открыто, то делается тайно, и вы не найдете ни одного турка, который не был бы знаком со вкусом хорошого вина, не смотря на запрещение пророка. Его величество турецкий султан знал также толк в стакане хорошого вина не хуже любого немецкого рыцаря. Во время обеда или ужина никто из присутствовавших ни словом не заикался о вине, но после обеда всякий уединялся в своем кабинете и, покуривая трубку, наполненную душистым табаком, опорожнял бутылку великолепного напитка. Однажды, после обеда, султан попросил меня следовать за ним в его кабинет. Когда мы уселись рядом на мягком ковровом диване и закурили свои трубки, султан сказал: „Вы, вероятно, дорогой Мюнхгаузен, знаете толк в винах. Я угощу вас сейчас таким токайским, какого вы, наверное, никогда еще в жизни не пробовали“.
Султан поднялся с дивана, подошел к шкафу, взял оттуда бутылку вина, наполнил два бакала и медленно, маленькими глотками мы стали опоражнивать их.
„Ну, что вы скажите, дорогой Мюнхгаузен? Не правда ли, лучшого вина вы никогда не пробовали?“
— „Вино недурное“, отвечал я, но я должен сказать вам, ваше величество, что в Вене, у
Султан взял из шкафа бутылку вина…
императора Карла VI, мне приходилось пить несравненно лучшее токайское“.
Султан нахмурился и произнес: „я вынужден усумниться в ваших словах, дорогой Мюнхгаузенъ“, лучшого токайского вы нигде не найдете. Мне прислал его один венгерский магнат и уверял, что это самое хорошее токайское“.
„Магнат шутил над вами, ваше величество!“
Могу через час доставить вам бутылку токайского из погребов австрийского императора, в Вене. Оно и вид должно иметь другой“.
— „Я думаю, дорогой Мюнхгаузен, что вы хвастаете!
— И не думаю хвастать, ваше величество! Повторяю, что через час могу вам доставить бутылку токайского вина из погреба австрийского императора, и вы сами убедитесь в том, что оно несравненно лучше, чем эта кислятина“.
Султан укоризненно покачал головою, упрекнул меня в том, что я смеюсь над ним и повторил еще раз, что он сомневается в правдивости моих слов.
Я просил его величество принять пари и предложил ему распорядиться снять с моих плеч голову, если я не исполню обещания.
Султан принял мою ставку и сказал, что непременно прикажет снять мою голову, если я не исполню своего обещания, так как не может позволить смеяться над собой даже самым лучшим своим друзьям.
Если же я сдержу свое обещание, султан обещал мне дать из своих сокровищ столько золота, драгоценных камней и жемчуга, сколько может поднять самый сильный человек.
Мне подали бумагу, перо и чернила, и я написал императрице Марии Терезии следующее письмо: „Ваше величество, вместе с императорским престолом, вы унаследовали и винный погреб ваших августейших родителей. Осмеливаюсь просить вас вручить подателю этого письма бутылку токайского, которое мне так часто приходилось пить с вашим покойным отцом! Имел смелость обратиться к вашему величеству с такой просьбой потому, что держал пари с турецким султаном, при чем утверждал, что ваше токайское превосходит вкусом его вино. Пользуюсь при этом случаем принести уверение вашему величеству в глубочайшем почтении, с которым имею честь быть и т. д., и т. д.
„Барон Мюнхгаузенъ“.
Немедленно я позвал своего курьера, передал ему письмо и просил его поспешить. Курьер снял с ног гири и отправился в дорогу. Мы же уселись с султаном допивать вино, оставшееся в бутылке и ждали возвращения моего курьера.
Прошло четверть часа, полчаса, три четверти часа, а курьера все нет. Я начал уже волноваться, а султан все поглядывал на проволку звонка, собираясь, повидимому, позвать палача. Не желая показать султану своего волнения, я вышел в сад. Султан приказал двум слугам следовать за мною и не спускать с меня глаз. Стрелки часов показывали уже пятьдесят пять минут четвертого. Меня охватил смертельный страх. В эту минуту я вспомнил о своем подслушивалыцике и о стрелке, о которых я уже имел честь рассказывать вам. Они явились ко мне на площадь. Подслушивалыцик приложил ухо к земле и к моему величайшему отчаянию сообщил, мне, что курьер мой крепко спит где-то около Белграда. Стрелок взобрался на высокую террасу, поднялся на носки и крикнул оттуда, что видит курьера спящим под тенистым дубом на расстоянии полупути от Вены до Константинополя. Стрелок прицелился и выстрелил, желуди, ветки и листья градом посыпались с дуба на спящого курьера. Ни жив, ни мертв вскочил он на ноги и быстрее молнии помчался к Константинополю.
Ровно в пятьдесят девять с половиною минут четвертого он стоял уже перед кабинетомь султана с бутылкой и собственноручным письмом императрицы Марии Терезии. Мой страх прошел.
Султан налил бокал доставленного вина и с наслаждением выпил его. Вино так поправилось ему, что он закупорил бутылку и спрятал ее в шкаф, извиняясь передо мною и говоря, что мне легко будет достать для себя другую бутылку, тогда как ему это не доступно. Затем султан приказал позвать к себесвоего казначея и, когда тот явился, распорядился выдать мне из своих сокровищ столько золота, дрогоценных камней и жемчуга, сколько может поднять и унести самый сильный человек.
Казначей низко поклонился повелителю и направился к дверям. Я поспешать за ним, боясь, что султан отменит свое распоряжение. Сейчас же послал и за своим силачемь. Тот пришел с длинной толстой веревкой, и мы отправились с ним в подвалы, наполненные сокровищами. Казначей султана поражался, наблюдая за тем, как мой силач, тяжело нагруженный, выходил из помещений, где хранились сокровища султана. Мы отправились сейчас-же к пристани, где я нанял корабль, чтобы отвезти сокровища в безопасное место. Казначей же побежал к султану и рассказал ему, что все его богатства унесены мною.
Его величество тогда только понял, какую он допустил ошибку, согласившись принять пари.
Главный адмирал султана получил приказание немедленно отправиться со всем турецким флотом в погоню за мною, отнять у меня сокровища, а, самого потопить в море.
Не успел я отъехать нескольких миль от берега, как увидел плывущий прямо на меня весь военный турецкий флот. Я сильно перепугался, так как считал свою жизнь в большой опасности.
Нападение разбойников.
Вдруг я припомнил, что раздувальщик мой был при мне. Он успокоил меня, поместился на корме нашего корабля, одну ноздрю направил к турецкому флоту, другую к нашему кораблю и сильно подул.
Море заволновалось, мачты турецкого флота изломались в щепы, паруса оборвались, и в таком виде флот прибыл обратно в гавань; наш-же корабль отнесло к берегам южной Италии.
Но то, что скоро наживается, скоро и проживается. Мне не пришлось воспользоваться своими богатствами.
В Италии меня толпами окружали нищие так как, не смотря на богатство природы, население этой страны страшно бедствует. Большую часть своих сокровищ я роздал нищим. Кроме того, полиция в этой стране настолько плоха, что там развелось много разбойников, которые среди бела дня нападают, на прохожих и проезжих и грабят их. Я тоже подвергся печальной участи. Все оставшияся у меня драгоценности были отняты разбойниками, и мне едва удалось спасти свою жизнь.
ЧАСТЬ XIII
XIII. Приключение с пушкой.
Султан не долго сердился на меня. Доходы его величества были так велики, что в короткое время он собрал новые сокровища. Ко мне же он силно привык и скучал без меня. Он узнал о месте моего пребывания и послал за мною. Я также привязался к султану, очень обрадовался его приглашению и немедленно отправился в Константинополь, чтобы отпраздновать вместе с его величеством наше примирение.
Но к сожалению и на этот раз мир между мною и султаном длился не долго.
В Константинополе, в крепости стояла огромная пушка. Она была отлита из бронзы и стреляла мраморными ядрами колоссальных размеров. Однажды мы осматривали вместе с одним французом эту пушку. Французу сильно хотелось выстрелить из этого орудия. Он попросил разрешения у султана, и султан изъявил свое согласие. Узнав о намерении француза, вся турецкая армия пришла в сильное волнение: все были уверены, что сотрясение, произведенное выстрелом из пушки, разрушит
весь город. Для того, чтобы произвести выстрел понадобилось более трехсот фунтов пороху. Вложенное в пушку ядро весило около тысячи фунтов. Никто не хотел присутствовать при том как произведут выстрел. Все обошлось, однако, благополучно. Город не
разрушился, хотя выстрел и вызвал небольшое землетрясение. Ядро перелетело через пролив, а море сильно волновалось, волны ударялись о берег и пеной покрыли весь пролив.
Все присутствовавшие окружили француза и поздравляли его с удачным выстрелом.
Я не мог допустить, чтобы слава француза превзошла мою, потому я схватил пушку, взвалил ее на плечи и пригнул в море, чтобы переплыть с ней пролив. Благополучно добравшись до другого берега, я вздумал перебросить пушку через пролив обратно на прежнее место, но это не удалось мне: пушка долетела до средины пролива, а там упала в воду и потонула. Потеря знаменитой пушки вызвала сильный гнев султана. Он отдал приказ отрубить мне голову. К счастью жена султана сильно благоволила ко мне. Она поспешила сообщить мне о приказе султана и спрятала меня в своей комнате. Мы стали быстро готовиться к побегу вместе с султаншей. Корабль, шедший в Венецию, принял нас на свой борт, и мы счастливо избавились от страшной опасности.
С большим неудовольствием рассказываю я об этом неудачном приключении и упоминаю о нем только для того, чтобы читатель не думал, что я говорю о своих удачах и умалчиваю о неудачах.
ЧАСТЬ XIV
XIV. ОСАДА ГИБРАЛТАРА.
Много интересных воспоминаний связано у меня со временем последней осады Гибралтара.
Мне необходимо было навестить своего лучшого старого друга, генерала Эллиота, который покрыл себя неувядаемой славой защитою Гибралтара. Мой друг обрадовался, как ребенок, когда неожиданно для него я явился к нему.
После приветствий генерал предложил мне обойти с ним крепость, чтобы изучить работы и расположение неприятеля. Мой телескоп, который я привез из Лондона, оказал нам при этом неоценимую услугу. Осматривая неприятельский лагерь, я обнаружил при помощи телескопа, что неприятель направляет на тот бастион, откуда мы наблюдали за ним, ядро в тридцать шесть фунтов. Я немедленно сообщил об этом своему другу. Он попросил у меня телескоп и долго смотрел по указанному мною направлению. Наконец, приблизительно через час он убедился в верности моего сообщения. Генерал созвал офицеров на общий совет, пригласил также и меня. Долго мы совещались, и все решили, наконец, принять мой совет. Я приказал принести ядро в сорок восемь фунтов, зарядил им пушку и, благодаря своим богатым познаниям в артиллерии, направил его так правильно, что был уверен в успехе задуманной мною цели. Я не выпускал из рук своего телескопа и зорко следил за движениями неприятельских канониров, и, как только заметил, что они подносят к пушке фитиль, я дал знак нашим палить. План мой вполне удался: ядра встретились, и наше ядро с такой силой ударило в ядро неприятельское, что оно с большой силой было отброшено обратно к неприятельскому лагерю, размозжило голову канониру, который пустил его, оторвало головы еще шестнадцати неприятельским солдатам, разломало в щепы главные мачты трех кораблей, стоявших один за другим в гавани, пролетело потом на двести английских миль во внутрь страны, разрушило крышу одной бедной избушки, выбило последний зуб изо рта спавшей в это время на спине в избе старушки и застряло у нея в горле. Пришедший в эту минуту с работы её муж, видя жену в таком положении, попытался извлечь ядро, но это ему не удалось; тогда он схватил молот и несколькими ударами вогнал ядро в желудок, откуда оно вышло через некоторое время естественным путем. Но о самом главном я забыл еще упомянуть: наше ядро с такой силой ударилось о направленное против нас орудие, что подняло его с лафета и бросило его в трюм корабля. От такого удара корабль перевернулся и потонул вместе с тысячью матросов и большим числом солдат, находившихся на нем. Все пришли в восторг от моего выстрела, но я скромно заявил присутствовавшим, что хотя эта блестящая идея и принадлежит мне, но до некоторой степени мне помог также случай.
Не смотря, однако, на мое заявление, все обступили меня, поздравляли с успехом и поражались моим умом, опытностью и познаниями; а генерал Эллиот за мои военные заслуги предложил мне в награду офицерское звание. Я отказался от излишних почестей и удовольствовался только публичной благодарностью, высказанной знаменитым генералом в присутствии всего генерального штаба.
Англичане всегда производили на меня впечатление очень храброго народа, и я не хотел оставлять крепости, пока не окажу им значительных услуг. Удобный случай скоро представился. Через три недели, после описанного мною случая, я переоделся патером, благодаря чему мне удалось в час ночи проникнуть в неприятельский лагерь. Подкравшись к палатке, где в это время заседал военный совет под председательством главнокомандующого, графа Артуаса, мне удалось подслушать, что неприятель намеривался произвести на следующий день нападение на нашу крепость. Я слышал, как граф Артуас излагал план нападения и размышлял о том, каким образом предотвратить грозящую крепости опасность. Мне недолго пришлось ждать окончания совета. Офицеры скоро разошлись и улеглись спать. Убедившись, что в неприятельском лагере все уснули, не исключая часовых, я бросился к пушкам и одну за другой забросил их далеко в море, где они и потонули; телеги же и лафеты я снес в середину неприятельского лагеря и свалил в одну кучу. Образовалась груда выше Гибралтарских скал. На эту груду я взвалил всю амуницию и поджег ее. Огромное яркое пламя озарило всю окрестность. Боясь навлечь на себя подозрение, я прибег к хитрости: стал бегать по неприятельскому лагерю и громко кричать о пожаре. Поднялась страшная суматоха.
Офицеры и солдаты, как безумные, метались по лагерю и не знали, что им делать. Впоследствии, когда паника немного улеглась, собрался военный совет и стали решать вопрос, каким образом могла произойти такая катастрофа. Никто не мог предположить, что это дело рук одного человека. Военачальники объясняли себе это несчастие тем, что наш гарнизон сделал ночью нападение на лагерь, подкупил стражу и уничтожил все пушки.
Неприятель понес громадные потери, и Гибралтар был спасен, но никто не знал, кто был спасителем крепости.
Главнокомандующий неприятельской армией, граф Артуас, охваченный ужасом, бежал со всем своим войском, оставив лагерь. Четырнадцать дней бежал он безостановочно, пока не добрался измученный и больной до Парижа. Часть его солдат заболела во время бегства, а другая часть слегла сейчас же по прибытии в Париж. Ужас и усталость до того измучили всю армию, что ни один человек не мог в течение трех месяцев притронуться к пище, и они жили только одним воздухом.
Прошло два месяца с тех пор, как я оказал услугу осажденным. Я все еще оставался в крепости. Однажды мы ужинали у генерала Эллиота. Вдруг в комнату влетела бомба и упала на стол. Все присутствовавшие, а также и храбрый генерал Эллиот бросились бежать из комнаты. В этом не было ничего удивительного, так как бомба, разорвавшись, могла бы разнести всех в мелкие куски. Всякий на их месте сделал бы то же самое. Но я не хотел следовать их примеру. Не долго думая, подбежал я к бомбе, схватил ее и прежде, чем она успела лопнут, понес ее на вершину скалы. Оттуда я хотел было бросить бомбу в море, но вдруг заметил на высоком морском берегу, недолеко от неприятельского лагеря, громадную толпу людей. Я взял свой
телескоп, чтобы посмотреть, что они там делают. Страшное зрелище заставило меня задрожать от ужаса. Неприятели поймали двух наших офицеров: генерала и полковника, которые ночью проникли в их лагерь. На возвышении поставили два столба. Генерала и полковника подвели к столбам и продевали уже их
Пир в честь возвратившихся.
головы в петли. Сообразив, что рукою нельзя будет добросить до них бомбы, я выхватил из кармана пращ, вложил в него бомбу и бросил ее в самую середину толпы. Раздался страшный треск, бомба разорвалась на мелкие куски, и ни один из толпы не остался в живых. Большой осколок бомбы ударил в подножие виселиц, так что обе они повалились, и наши офицеры были спасены. Они быстро освободили друг друга от веревок, стягивавших их шеи и бросились к берегу. К их счастью на берегу находилась лодка с двумя перевозчиками. Они прыгнули в лодку и через короткое время прибыли к нам. Я встретился с ними у генерала Эллиота, куда я направился, чтобы рассказать ему о случившемся происшествии. Узнав, что я был их спасителем, генерал и полковник бросились ко мне и еле не задушили меня в своих объятиях. Генерал Эллиот устроил пир, и мы отпразновали этот день самым веселым образом.
Пращ свой, которым я так удачно бросил бомбу, я получил в наследство от моего отца, который рассказывал мне о мем интересную историю.
— Во время одного из многочисленых моих путешествий, — рассказывал отец, — я попал в Англию. Однажды я отправился прогуляться по морскому берегу. Долго гулял я и любовался видом моря. Наконец, я устал и присел отдохнуть на большой камень, лежавший на берегу моря. Вдруг я заметил,
что ко мне быстро приближается какое-то животное. Когда оно приблизилось, я увидел, что это был морской конек. Он яростно бросился на меня, но в это самое мгновение я схватил пращ и так удачно метнул в конька два камня, что у него вылетели оба глаза. Потеряв зрение, конек сейчас же присмирел
Быстро мчал он меня по дну океана.
и остановился. Я вспрыгнул ему на спину, вложил в его пасть мой пращ и направил его в море. Конек стал послушен, как овца. Быстро мчал он меня по дну через океан, и через три часа мы прибыли на притивоположный берег.
Там я продал своего конька за триста золотых хозяину гостиницы, в которой я остановился, и тот показывал его за плату и нажил большую прибыль на этом предприятии.
Много интересного видел я во время путешествия на коньке по дну океана. Миллионы самых разнообразных рыб и морских животных окружали меня. Они не имели ни малейшого сходства с обыкновенными рыбами. Формы и очертания их тела были самые фантастические: у одних голова была посредине тела, у других на конце хвоста; часто они собирались большими стаями и услаждали мой слух стройным пением. Прозрачные дворцы, построенные из воды и окруженные прозрачными колоннами, встечались мне по пути. Яркий свет светящейся текучей воды озарял эти дворцы. Громадная цепь высоких гор встретилась мне по пути. По склонам гор росло множество различных деревьев. На деревьях этих были омары, раки, устрицы, раковины, громадные морские улитки, не менее ста пудов каждая, сидели на ветвях деревьев. Во время бури волны срывают с ветвей эти плоды и выносят их на берег, где люди подбирают их и продают на рынках. У подножия громадных омаровых, раковых и устричных деревьев находился кустарник, на котором были маленькие улитки.