Никакие другие страны не грозили острову войной, и начальнику нечего было бояться внешних врагов; тем не менее он брал в солдаты каждого молодого человека, могущого носить оружие, чтобы сделать из него героя, и часто продавал этих жалких героев тем из своих соседей, которые предлагали ему больше серебра и золота. Бедные герои безмолвно шли в чужую страну, покидая на своей родине любимую семью. Распространялся даже упорный слух, что у него было очень много богатств и денег, сделанных из морских раковин и доставшихся ему в наследство от отца, а он с жадностью продолжал копить новые миллионы, продавая в рабство население своей страны. Было еще много грехов за ним, но будем снисходительны и не поставим их ему в вину, так как к покойникам относятся всегда с почтением и забывают, или скорее прощают им все недобрые их дела.
Обрадованное население ликовало, восхваляя того человека и жену его, благодаря которым дерево упало на карету начальника. В благодарность за великую услугу, оказанную этими людьми соотечественникам, все единогласно решили возвести их на трон, который освободился со смертью начальника. Несколько дней продолжались великие торжества, а историки записали этот случай, как великое национальное событие, установив праздник в этот день во все последующие годы.
Бедные люди не знали, что им делать и как благодарить народ за оказанную честь, беспрекословно исполняли все, что народ их повелевал им. Эти добрые люди, во время своего воздушного путешествия, так близко видели в лицо солнце, что блеск этого небесного светила несколько отуманил их глаза и ум, но тем не менее они управляли так хорошо страной, что каждый подданный, кушая огурцы объязательно приговаривал с большим почтением и даже с благоговением:
— „Господи! сохрани жизнь нашему правителю и его супруге на долгое время для благополучия страны нашей“.
Я больше небыль на этом острове, но слыхал из рассказов, что там навсегда прекратился голод, этот страшный бич народный, и что остров этот стал очень богатый, культурной и промышленной страной.
Как только буря утихла, мы починили свой корабль, несколько пострадавший от сильной качки, запаслись достаточным количеством пресной воды, угля и продуктов, и любезно простившись с новыми правителями острова и его гостеприимным населением, мы отправились, при благоприятном ветре, в море. Мы так сжились с этим островом, что жалко было расставаться с ним, когда же наш корабль отчаливал от берега, нас провожала громадная толпа туземцев. Многие так плакали и кричали, что рыба в море была оглушена и выплыла на поверхность. Я так растрогался таким чистосердечием и радушием этого замечательного народа, что и у меня на глазах навертывались слезы.
От этого острова до Цейлона дорога продолжалась довольно долго и только через шесть недель, достигли мы благополучно места назначения.
ЧАСТЬ VII
VII. Пребывание барона на острове Цейлоне.
Прошло несколько дней после нашего приезда на остров, и я немного отдохнул от продолжительного путешествия. Меня познакомили с высшим обществом и при этом рассказали о моей сильной страсти к путешествиям. Все очень интересовались мной, как иностранцем и засыпали всевозможными вопросами. Особенно хорошо я сошелся с старшим сыном губернатора. Это был высокий, сильный юноша. Как то раз он предложил мне пойти с ним на охоту, я согласился с большим удовольствием. Не буду себя хвалить, а просто скажу, что я превосходил его во многом и уступал только в одном. Он, как туземец, привыкший к местному климату, легко переносил нестерпимый зной. Я мучился от жары и уставал до невозможности, а он шел себе свободно шагал все вперед и вперед. Вы только представьте себе, что солнечные лучи растопляли оловянные пуговицы моей тужурки, и олово стекало с них, как воск со свечи, ружье же мое накалялось до того, что я боялся, как бы порох не вспыхнул сам собой и не произвел бы выстрела. Во избежание такой неприятности я придумал остроумное средство: пот от сильного зноя лил с меня, положительно, ручьями, и платок, которым я каждую минуту обтирался промокал насквозь, как будто его смачивали водою. Я сообразил, что мокрым платком можно охладить накаленное железо в ружейном замке. Каждый раз, когда я накладывал влажный платок, раскаленное железо замка шипело, точно плита, когда на нее прольется жидкость. При таком невыносимом жарком климате мне, европейцу, приходилось очень плохо, я не мог идти вместе со своим товарищем и вынужден был лечь отдохнуть, чтобы набраться новых сил. Я выбрал уютное местечко над самым берегом какой-то широкой реки в густом, тенистом лесу. Тень его так и манила меня в свои объятия, и я хотел уже расположиться для отдыха, как, вдруг, услышал позади себя в кустах какой то шорох. Я невольно оглянулся и окаменел: огромный лев осторожно, как кошка, крался ко мне. В его глазах, налитых кровью, я ясно читал его непреодолимое желание полакомиться мной, без моего на то позволения. Он увидел, что я заметил его и приближался ко мне уже с оглушительным ревом. Я совсем растерялся, увидя на близком расстоянии от себя страшного зверя, и схватился за ружье, не сообразив даже, что мой выстрел раздражит его только еще больше, так как
ружье заряжено было заячьей дробью, но где тут было соображать? Я прицелился и выстрелил. Лев потряс головой, его косматая грива зашевелилась, вселяя в меня невыразимый ужас, зарычал еще с большей силой и бросился бежать прямо на меня. Что я в эту минуту почувствовал, трудно описать. Я инстинктивно повернулся, и намеривался бежать, совершенно выпустив из виду, что это самое худшее средство в опасных случаях на охоте. В это самое время я увидел… Боже мой, я содрагаюсь при одной только мысли об этом! В нескольких шагах от себя увидел я огромного крокодила, раскрывшого страшную пасть и выжидавшого удобного момента, чтобы меня проглотить. Все мои надежды на спасение рухнули! Даже теперь еще пробегают у меня мурашки по телу при воспоминании о том критическом положении.
Спереди, — раскрывший пасть крокодил, позади бежал разъяренный лев, влево бурлил быстрый поток, а вправо зияющая пропасть, на дне которой кишели ядовитые змеи…
Я потерял сознание и упал на землю. Последняя мысль моя была о страшной смерти, так как я был уверен, что мне не миновать зубастых челюстей крокодила или же пасти и когтей косматого льва. В подобную минуту, наверное, и сам Геркулес ощутил бы тоже самое. Да, милостивые государи, я испытал тогда, что значит боязнь смерти, мне пришлось взглянуть ей прямо в глаза.
Вы бледнеете? О успокойтесь, мои милые, дело уладилось, как нельзя лучше, и я остался, как видите, жив. Сейчас вам расскажу, как это случилось. Когда я лежал на земле, рассвирепевший лев не рассчитавши прыжка, перескочил через меня и попал головою прямо в пасть крокодила. Раздался сильный рев и ужасный стон, приподняв немного голову я увидел, что, к великой моей радости, я спасен. Понимаете, спасен от верной смерти! Ведь я себя уже тогда приписал к лику святых мучеников. Голова льва застряла в зубах чудовища и они оба старались друг от друга отделаться. Глодка крокодила расширилась, на сколько могла, но не было никакой возможности проглотить льва. Мне лежать дольше не прходилось; я моментально вскочил на ноги, вынул из-за пояса свой охотничий нож и одним ударом отсек голову льву. Громоздкое его туловище дрогнуло и тяжело упало к моим ногам в предсмертных судорогах, а голову его я ружейным прикладом затолкал в глубину пасти крокодила, так что тот, не имея возможности дышать, — задохнулся и околел на моих глазах. Таким образом я избавился сразу от двух опасных врагов, все это произошло, благодаря счастливому случаю и моей находчивости.
Через некоторое время после моих сильных испытаний, закончившихся блестящей победой над двумя страшными врагами, пришел мой товарищ, сын губернатора, которого сильно беспокоило мое отсутствие. Он догадывался, что со мной случилось что-нибудь, но никогда еще не видел и не слыхал даже, чтобы один человек в одно и тоже время, будучи почти без оружия, мог убить льва и огромнейшого крокодила. Он меня радостно приветствовал, и мы вместе измерили крокодила, оказалось, что он имел около семи сажней в длину.
Дома мы рассказали об этом необыкновенном происшествии губернатору, он велел немедленно послать телегу и людей, чтобы привезти обоих животных в таком виде, в каком их найдут на месте. При губернаторском дворе на острове Цейлоне жил замечательный шорник; когда он узнал об случае со мной, то сам мне предложил сделать из шкуры льва сумки; я на такое предложение охотно согласился и в короткое время он доставил ко мне на квартиру множество сумок удивительной работы, которые я частью раздарил своим знакомым на память о пребывании своем на острове Цейлоне, остальные же подарил потом амстердамскому бургомистру, который хотел
Сын губернатора меня радостно приветствовал.
меня отблагодарить наградой в тысячу червонцев, но я, конечно, постарался отклонить его любезное предложение, что потребовало не малого труда и красноречия.
Из крокодила же получилось прекрасное чучело, составляющее теперь одно из лучших украшений амстердамского музея. Все посетители этого музея всегда с любопытством останавливаются и долго всматриваются в чудовище, а служитель музея рассказывает каждому, каким образом чучело попало в музей, подробно рассказывая при этом о моем приключении. Но я должен заметить, что, как и всегда, это приключение рассказывают по своему, с большими преувеличениями, так что слушателю трудно верить в правдивость рассказа. Так, например, служитель рассказывает, что лев хотел проскочить сквозь крокодила и уже прошел всю длину его, но был замечен „господином прославленным барономъ“ — как он меня называет, — в то время, когда лев показал свою голову из туловища крокодила и барон отрубил ему голову. „Крокодил сейчас же повернулся, — так продолжает мой рассказчик, — и раздраженный выходкой льва, выхватил из рук барона его охотничий нож и с таким неистовством проглотил его, что он прошел через сердце чудовища и страшилище погибло в страшных мученияхъ“. Про бесстыдство этого рассказчика и говорить не стоит. Его рассказы кроме больших неприятностей, мне ничего не приносят. Такие небывальщины, какие он умеет составлять в своей праздной фантазии, только подрывают доверие моих уважаемых слушателей. В наш век сомнений, многие, не знающие меня, вследствие грубой лжи этого человека, чего доброго и в мои правдивые рассказы не поверят, а отнесут их к области пустого вымысла. Уже и теперь, когда я сам рассказываю о своем приключении с этим крокодилом, то люди, бывшие в музее с полуулыбкой говорят: „мы уже слыхали об этом в Амстердамском музее!“ Поверьте, господа, что каждый благородный человек после этого должен почувствовать себя глубоко оскорбленным. Уверяю вас, мне это обидно и досадно.
ЧАСТЬ VIII
VIII. Приключения на море по дороге в Америку.
С острова Цейлона наш корабль направился мимо Вест-Индских островов в Северную Америку. Мой родственник, с которым я вас уже познакомил, получил важные поручения от английского правительства и для их выполнения нужно было плыть к Вест-Индским островам. Экипаж нашего корабля состоял из 1400 человек; на корабле было сто пушек. Нагрузившись углем, пресной водой и припасами мы поплыли к Гольфштрому. Мне в первый раз пришлось познакомиться с этим дивным течением и я никогда не мог себе представить, что увижу такие удивительные вещи. Не могу без удовольствия вспомнить этого путешествия. — Погода была жаркая; вода вокруг нашего корабля кипела, как в котле. На корабле мы даже плиты не топили, чтобы варить себе обед, а просто в сетке опускали в море сырое мясо или яйца и через две, три минуты пища была готова и при том обладала таким вкусом какой может придать не всякий повар. Меня страшно удивляло еще то обстоятельство, что несмотря на высокую температуру, в воде копошилось множество рыбы различной величины и самых разнообразных видов. Как они могли жить в кипятке? Пища варилась в этой воде в продолжении нескольких минут, а они совершенно свободно разгуливают, как в обыкновенной воде. Я объясняю такое явление тем, что они постепенно привыкли к такой температуре, так как вода, должно быть, нагревалась не сразу, а в продолжение нескольких лет. Но стоило их только вынуть из воды, как они моментально умирали, при чем оказывались совсем сваренными, так что мы во время всего своего пути пользовались их вкусным мясом, не прибегая к услугам повара. Это обстоятельство объясняется очень просто: воздух гораздо холоднее воды, и, когда рыбу вынимали из воды, жар ударял ей внутрь и причинял моментальную смерть. В этом, я думаю, нет ничего сверхъестественного, а самое обыкновенное явление природы, которая, как оказывается, бывает очень услужлива и, как видите, даже гостеприимна.
Наконец то мы приплыли к Вест-Индским
Кучер совершенно ясно описывал кнутом в воздухе инициалы королевского имени, его корону и государственный герб.
островам. Я мог бы вам рассказать о многих приключениях на этих островах, но оставлю это до следующого раза, а познакомлю вас лучше с моими морскими приключениями на пути к самой Америке. Впрочем, упомяну только об одном случае в Вест-Индии. Однажды я имел удовольствие видеть Вест-Индского короля, проезжавшого по главной улице в парламент. Он сидел в парадной карете, а за ним и вокруг него ехала многочисленная свита и придворные дамы, необыкновенной красоты. Меня поразила красота нарядов всех слуг и кучеров, не говоря уже о нарядах свиты и придворных дам. На козлах королевской кареты сидел кучер в большой шляпе со страусинными перьями необыкновенной величины. Но это не важно, а удивительно то, что он совершенно ясно описывал кнутом в воздухе инициалы королевского имени, его корону и государственный герб. Его искусство привлекало большие толпы зрителей, и трудно было угадать, на кого смотрела толпа: на этого ли толстого кучера и его шляпу или же на своего короля.
Дальше, во время переезда в Америку, с нами приключилось несколько неприятных происшествий. Первое из них произвело на нашем корабле большие опустошения. Это было недалеко от острова Ньюфаундленда. Наш корабль несся на всех парусах и вдруг наскочил на что-то, показавшееся нам подводною скалою.
Капитан схватил карту и тщательно расматривал ее, но ни скалы, ни мели на том месте, где мы остановились не было обозначено. Мы подумали что это временный нанос песку и приступили к исследованию морского дна, но когда измерили глубину, то не оказалось дна на расстоянии около 500 сажен от поверхности воды. Между тем толчек был так силен, что мы лишились руля, переломался на двое бугшприт и все мачты, а некоторые из них почему то раскололись от основания до самой верхушки и щепками забросало всю палубу. Весь экипаж пришел в ужас, так как никто не мог объяснить подобного явления. Больше всех пострадал один матрос, который в это самое время сворачивал главный парус. Его бедняжку отбросило от корабля, по крайней мере, на три английских мили, он упал в морскую пучину и погиб бы без всякого сомнения в морских волнах, если бы к его счастью, во время этого полета, не пролетал мимо него большой красный гусь. У него хватило на столько присутствия духа, что, падая в воду он схватился за хвост этого северного гуся, благодаря чему его падение оказалось не столь чувствительным, и он свободно удержался на поверхности моря. Не теряя времени, он обхватил длинную шею гуся одной рукой, а другой направил его к кораблю, который казался от него ему маленькой точкой. Заметив странный экипаж, приближавшийся к нашему кораблю, мы опознали своего товарища и с трудом вытащили его на палубу вместе с гусем. Когда матрос пришел в себя, то рассказал, что ему было замечательно хорошо ехать на гусе, он сидел на нем точно на пуховике.
О силе толчка вы можете, милостивые государи, судить уже из того, что все люди, находившиеся в средней каюте, во время толчка подскочили до потолка и получили серьезные ушибы, а я так сильно ударился в потолок головой, что она глубоко ушла в туловище и только болтались руки да ноги.
Что вы смеетесь? Думаете я шучу? Уверяю вас, что прошло несколько месяцев, пока корабельному врачу удалось — немного вытянуть ее из туловища, благодаря беспрестанному серьезному лечению. Я не мало помучился пока голова поднялась до глаз: мне приходилось ходить с провожатым, потому что перед собой я ничего не видел. Мало-по-малу голова стала принимать свое естественное положение и, наконец, выправилась окончательно.
Мы еще в недоумении искали скалу, о которую ударился наш корабль и не успели оправиться от ужаса и смущения, как, вдруг, все наши догадки сразу разрешились самым непредвиденных образом. Капитан суетился и бегал по палубе, делая различные распоряжения машинному отделению и матросам, которые в замешательстве бегали, хватаясь за исполнение приказаний, но толку было мало. Во время этой суетни, вдруг, неожиданно корабль зашатался и из под него вынырнул громадной величины кит. Он, очевидно, преспокойно спало, на поверхности воды, согреваемый приятными лучами солнца, а мы, не заметив морского великана, наехали ему на спину и потревожили его тихий, сладкий сон.
Своей неосторожностью мы его так разозлили, что он одним ударом хвоста поломал все мачты на корабле и привел в ужас весь экипаж. В сильном гневе он схватил бездонной пастью наш главный якорь с цепью, висевший по обыкновению с задней части корабля и потащил нас вперед со скоростью, по крайней мере, восьми миль в час. Таким образом он протащил нас целых тринадцать часов и мы ничего не могли сделать, но к счастью цепь, служившая якорной привязью, оборвалась и мы, потеряв свой якорь, помчались с приобретенной скоростью, прямо к устью реки святого Лаврентия. Кто знает, что могло бы случиться с нами, если бы не оборвалась цепь! Постепенно скорость корабля уменьшалась и нам удалось, наконец, остановить наш корабль. Остановившись, мы починили пострадавшую палубу, поставили новые мачты, укрепили снасти и паруса и повернули опять к югу. Через некоторое время, когда мы доплыли до того места, где столкнулись с китом, мы нашли своего злого врага уже мертвым. Его громадное тело плавало на поверхности воды, точно остров, и занимало немного больше мили. Сначала мы хотели взять его целиком, но наш корабль не в состоянии был тянуть его за собой. Некоторые матросы советовали разрезать его на части и сложить на корабле, но и этого нельзя было сделать, так как судно наше могло-бы потонуть от перегрузки. Решили взять только одну голову, которую с большим трудом отрезали и вытянули на борт. Представьте только нашу радость, когда мы в пасти кита нашли свой якорь и около 80 саженей цепи, намотанной на него. Видно он при всем старании не мог проглотить якоря, который застрял в зубах левой стороны его нижней челюсти. Это было самое интересное приключение, случившееся с нами во время нашего путешествия в Америку. Больше, кажется, и небыло никаких событий. Это было единственное и, как видите, очень серьезное приключение.
Впрочем, нет! Я совершенно забыл еще об одном, последствия которого грозили нам очень большой опасностью. Оно чуть-чуть не окончилось печальной катастрофой. Не успели мы отъехать от мертвого кита миль на пять, как корабль наш получил течь. Образовалась дыра в нижней части правого борта, и вода так быстро проникала, что все наши насосы не в состоянии были бы выкачивать ее и через каких нибудь полчаса нам пришлось бы потонуть, так как никакого спасения ожидать не откуда было. Я первым случайно заметил несчастье. Дыра постепенно росла и уже имела в диаметре больше фута. Я несколько раз крикнул товарищам о беде, но никого, как на зло, не видно было. Сначала я старался заткнуть дыру чем-либо, но всевозможные средства оказались напрасными.
Что тут делать? В такую опасную минуту, действительно, можно потерять голову, но мне удалось таки спасти наш прекрасный корабль и весь экипаж с поклажей и с китовой головой самым простым способом, не лишенным, однако, чрезвычайного остроумия. Не обращая внимания на то, что мог замочит панталоны, я быстро сел на дыру, широко раставив ноги, — и, уверяю вас, если бы она была даже еще больше, я все же наверное закрыл бы ее.
В моем поступке, собственно, нет ничего удивительного, вам уже известно, что я происхожу из старинного рода рыцарей, как со стороны отца, так и со стороны матери. Весь свет знает о героизме и храбрости моих голландских и вестфальских прародителей. Я по совести должен сознаться, что мое положение было не из безопасных, но можно ли думать об опасности, когда стоишь лицом перед смертью, не только своей, но и всех своих товарищей. Меня скоро освободили от опасности, и плотник избавил меня от странной, но зато полезной роли. Искусство плотника спасло наш корабль и всех людей, и я, как благородный рыцарь приписываю ему роль спасения нашего корабля.
ЧАСТЬ IX
IX. Приключение с бароном в Средиземном море.
Когда мне приходится говорить о своих морских приключениях, невольно вспоминаю об одном ужасном случае со мною, происшедшем на волнах Средиземного моря, в окрестностях города Марселя. Там я подвергся большой опасности и спас свою жизнь, благодаря прямой случайности. Это было в прекрасный летний день, когда солнышко спешило уже на отдых после тяжелой дневной работы. Лучи его рассыпались искрами по гребням волн и нежными тонами красок отливались на пушистой, белоснежной пене. Неизмеримая даль моря влекла в свои могучия объятия. Я стоял на груде камней и всматривался в пучину. Волны то что-то шептали, то пели, то как будто негодовали, то рассыпали нежные ласки, то смеялись, то грозно кричали и с шумом рассыпались в миллионы брызг, ударяясь о скалистый берег. Мной овладело страстное желание искупаться в этих игривых, непостоянных волнах. Я разделся на берегу, неподалеку от города, бросился в море и отплыл довольно далеко от берега. Вдруг, в это время я увидел перед собой огромную пасть рыбы.
Она направлялась прямо на меня и по открытой широко пасти я понял, что она хочет набросится на меня и проглотить. Спасаться не было времени; как от нея уйти? Уплыть, вы думаете? Но разве я могу поспорить в этом искусстве с рыбой?! Не смотря на то, что я искусный пловец, но я не решался убегать. Я задумал нечто другое, — прижал, как было возможно, руки к туловищу и вытянул ноги, чтобы в таком положении поудобнее проскользнуть через пасть и горло рыбы в её желудок, не задев при этом острых зубов чудовища. Мой план удался, и я очутился в темном желудке громадной рыбы. Меня сразу обдало теплотой, согревшей мое тело, и я стал призадумываться, как повести жизнь в новых для меня условиях. Присутствие мое в желудке, очевидно, беспокоило моего нового хозяина, рыба начала корчиться, ежиться, бросаться во все стороны, стараясь от меня отвязаться, так как, без сомнения, мое пребывание ее стесняло и, кроме того, причиняло не малые боли. Чтобы еще больше причинить ей неприятностей, я начал ходить, прыгать, и даже пустился в присядку, хотя мне было не до плясок. Мои проказы стали невыносимы для животного, т. к. причиняли ей невозможные боли; рыба стала стонать, испуская оглушительные жалобные звуки, и выбрасываться на поверхность воды. Один раз она так высоко подбросилась в воздух, что матросы с проезжавшого мимо итальянского судна заметили ее и стали следить за ней. Она бросалась во все стороны, то опускалась в глубину, то снова выплывала на поверхность, переворачивалась и начала кашлять, стараясь освободиться от меня. Очевидно, она хотела меня посадить между своими челюстями и острыми зубами своими превратить в мелкие кусочки, но это ей не удавалось: я продолжал буйствовать в её желудке и старался не выходить наружу. Судно приблизилось к рыбе и, когда она выплыла на поверхность, матросы захватили ее гарпунами и через несколько минут вытащили на борт. Когда чудовище лежало уже на палубе мертвым, я услышал, как матросы советовались меж собой, откуда начать резать на части его желудок, чтобы выбросить вон внутренности и добыть побольше жира. Мной овладел ужас вследствие боязни быть разрезанным вместе с животным. Я стал по самой середине живота, в котором могли бы смело поместиться, по крайней мере, около десяти человек. Стоя в оцепенении, я умолял судьбу, чтобы огромные ножи не задели меня. Я никогда не плакал, так как считал это за признак малодушие, но в тот момент на глазах у меня уже навертывались слезы. Молитва моя на этот раз была услышена Богом, и я был спасен. Первый нож врезался в рыбу гораздо ниже того места, где я стоял. Я немного успокоился и готовился как-нибудь сообщить матросам о себе. В это время меня ослепила маленькая струйка света, мерцавшая через прорезанное мясо чудовища. От радости я так сильно закричал, что матросы, испугавшись, выпустили из рук ножи на пол. Узнав по их речи, что они итальянцы, я прокричал им по итальянски, что хочу с ними познакомиться и прошу их помочь мне освободиться от неприятного положения.
Услышав крики, выходившие из брюха рыбы, матросы закричали от испуга. Никто не решался подойти к чудовищу. Мне самому пришлось прорвать отверстие настолько, чтобы можно было выйти. Их удивление еще больше увеличилось, когда они увидели, что из рыбы вылез человек в первобытном костюме. Но через минуту дело выяснилось, и лица матросов сначала приняли удивленное выражение, а затем на устах их засияла радостная улыбка. Я поблагодарил своих избавителей и рассказал им о своем приключении, совершенно так же, как сообщил его вам, а они заливались громким смехом, слушая мой рассказ.
— „Вот так приключение! — восторженно прокричал один из матросов — будет что рассказывать дома, когда вернемся на родину“.
Ему в ответ раздался громкий хохот, и кто-то потрепал меня по плечу, и сказал: — „Молодец!“
Немного оправившись и выпив холодного квасу, я снова прыгнул в воду и поплыл к берегу. Возле самого берега я хорошенько вымылся и стал поспешно одеваться. Удивительно, что платье свое я нашел на том же самом месте, где и оставил его. Когда посмотрел на часы, то оказалось, что я пробыл в желудке рыбы около трех часов.
ЧАСТЬ X
X. Приключение с воздушным шаром.
Приятно сидеть в кабинете за письменным столом и предаваться воспоминаниям. В камине трещит уголь, обдавая всю комнату таинственным светом, а сумрак точно спорит с ним, все больше и больше наполняя комнату. Я уже старею, мои молодые силы меня покидают, прошли дни веселых увлечений, когда горела в жилах кровь, а сердце отвагою дышало!… Теперь бы мне послушать чей-нибудь рассказ о приключениях; но куда там? Разве теперь есть хоть один человек с кем бы могло случиться что-нибудь подобное, как случилось со мной? Нет! Теперь молодежь сидит в гостинных, в будуарах и несет пустомелицу, уши вянут от гнилых рассказов… Эх, прошло мое время! Бывало раньше, стоит мне куда-нибудь показаться, как сейчас же меня обступят хорошенькие барышни и засыпают просьбами:
— „Милый барон Мюнхгаузен, расскажите, пожалуйста, нам что-нибудь о своих приключениях!“
— „Пожалуйста, славный барон!“
Кричит другая на перебой, и звонким голоском заливает блестящий зал какого-нибудь великолепного графского замка. А я хожу среди них с важной осанкой, покручивая длинный ус, и еле заметно посмеиваюсь.
— „Хорошенький барон, что-нибудь из морских приключений!“
Я как-будто стыдливо отказываюсь, говорю, что уже забыл кое-что, а многое не раз уже рассказывал в этом зале. Но шум и просьбы не смолкают, а лестные для меня выражения порхают из красивых губок прекрасных девиц, как легкие бабочки весною по цветам. Ничего не поделаешь, нужно угодить. Я сажусь на стул, а кругом меня кольцом садятся девицы и перекрикивают одна другую.
— „Расскажите об охоте!“
— „Нет, лучше о путешествии в Россию!“
— „Мы это уже слыхали, расскажите о вашем плене, милый барон, и о ваших занятиях у султана!“
И так долго забрасывают они меня своими просьбами. Наконец, я откашливаюсь и говорю.
— „Эх, мои славные друзья! Все это я вам уже рассказывал, а вот я познакомлю вас еще с одним приключением, случившемся со мною во время путешествия по Мраморному морю“.
— „А это интересное будет приключение?“
Спрашивает одна из них.
— „О, да, очень даже интересное!“ — с улыбкой отвечаю я и начинаю рассказывать.
— Это было во время моего пребывания в Турции, когда мне посчастливилось завоевать некоторое внимание у султана и всего его двора. Я очень часто выезжал по делам службы на своей яхте в Мраморное море. Какие там прекрасные виды! Просто прелесть! Чего стоит один вид на Константинополь?! Но вид на султанский дворец еще замечательнее! Однажды утром, когда я любовался красотой и ясностью голубого неба, заметил я в воздухе, среди серебристых облаков какой-то круглый предмет. Когда я больше стал всматриваться, то заметил еще, что с него что то спускается. Я сейчас же побежал в каюту за самым лучшим своим ружьем, без которого я никогда не выезжал в далекую дорогу, зарядил его на скорую руку пулей и, хорошенько прицелившись, выстрелил; но в предмет этот я не попал. Это очень редко случается со мной, потому что я стрелок ловкий, даже редкий, еще больше, самый лучший во всей стране. Вам ведь это известно. Я быстро заложил другой заряд, но и этот не был счастливее первого. Наконец, третьим выстрелом, я пронзил пулей предмет, и он стал быстро падать прямо в море. Я приказал направлять судно так, чтобы предмет этот мог упасть если не на палубу, то, по крайней мере, не далеко от судна, чтобы можно было рассмотреть, что он из себя представлял.
На небольшом расстоянии от моего корабля я увидел, через несколько минут после выстрела, небольшую, позолоченную корзину, висевшую на огромном аэростате, гораздо большем церковного купола. Мной тогда овладело сильное волнение: я боялся, что нанес вред воздушному путешественнику.
Оправившись от изумления, я стал присматриваться и заметил, что в корзине находится человек и половина жаренного барана. Мои люди обступили корзину и о чем-то меж собой разговаривали, как я потом узнал они хотели покончить с хозяином корзины как это делают со шпионами. Вы догадываетесь о чем шла у них речь: о жизни этого несчастного путешественника, дорогие мои. Я, конечно, расстроил их планы и смело подошел ближе к корзине, заговорив с путешественником
по-турецки, так как это происходило в турецких владениях, но тот начал мне отвечать по-французски. Тогда я задал ему несколько вопросов на его родном языке. Оказалось, что он чистокровный француз, и просит обождать немного с расспросами, пока он не оправится от смущения.
Он выглядел очень важно. Его нарядный костюм привлекал общее внимание, а из кармана его жилета висела толстая цепь из чистого золота, украшенная разноцветными дорогими камнями; на конце цепи привешено было очень много красивых брелков и медальонов, с изображениями знатных людей. В каждой петлице его фрака висела золотая медаль с различными изображениями; каждая медаль стоила, по крайней мере, несколько сот червонцев. Все пальцы рук его усеяны были красивыми драгоценными перстнями. На среднем пальце правой руки сверкал огромной величины бриллиант. Рубины, сапфиры, аметисты, хризоберилы блестели и переливались тысячью различных цветов, освещая яркими цветами всех находившихся вокруг него. Когда он вынул из одного жилетного кармана свои часы, то двое из наших слуг ослепли от сильных лучей, испускаемых драгоценными камнями, из которых были целиком сделаны часы. Карманы его брюк и сюртука оттопыривались и обвисали до самой земли от тяжести кошельков, наполненных червонцами. Я спросил, зачем он носит с собой так много золота в кармане: его можно всегда с удобством заменить более легкими деньгами — кредитными бумажками.
— „Бумажка для меня не имеет ценности, я люблю только золото и драгоценные минераллы!“
— „А что это за изображения и гербы на этих медалях и других предметах?“ — Спросил один из матросов нашего корабля.
— „Эти вещи поднесены мне в подарок знаменитыми особами в Франции. Вот, например, эта медаль, поднесена мне баронессой Крюгер, а эта графом Тралялинским, а эта за мои благодеяния в пользу бедных!“
Он еще много пересчитывал имен и объяснял значение каждого изображения, но я уже забыл его подлинные слова, а своего не хочу добавлять, чтобы не вызвать недоверия к моим рассказам.
— Боже мой! — подумал я про себя, — этот невзрачный господин должно быть оказал человечеству громаднейшие услуги, если, при господствующей в настоящее время общей скупости, он осыпан такими многочисленными и драгоценнейшими подарками!
От беседы с нами он так устал, что попросил не беспокоить его, пока он не отделается окончательно от смущения. Это было вполне понятно, потому что быстрота падения воздушного шара была так велика, что у него захватило дыхание, и он некоторое время совсем не мог произнести ни одного слова. Кроме того, он думал, что пропадет без следа в морских волнах, так как близко берегов не видно было. Через некоторое время он оправился и рассказал нам следующее:
— „Я сам родом француз. У меня нет в достаточном количестве ни знаний, ни фантазии, ни умелости чтобы выдумать такого рода путешествие. Я сознаюсь в этом чистосердечно и себя не расхваливаю, но меня сильно раздражала заносчивость и спесь семи обыкновеннных клоунов и танцовщиков по канату. И, вот, чтобы сбавить эту спесь у них, мне как-то случайно пришла мысль воспользоватся услугами воздуха, чтобы подняться еще выше их. И теперь я, конечно, считаю себя родоначальником будущей авиации.
„Дней, приблизительно, шесть или семь тому назад, к сожалению точно не знаю, потому что потерял счет времени, — я поднялся на своем шаре в Англии, с мыса Принца Велийского, взяв с собою барана, чтобы потом его сбросить, для потехи любопытных зрителей. Через несколько минут я поднялся довольно высоко, и люди, которых я оставил на земле казались очень ничтожными пылинками; меня же несло все выше и выше. К моему несчасью, через минут десять после того, как я поднялся, ветер переменил свое направление и вместо того, чтобы отнести меня к Экзетеру, где я хотел спуститься, он понес меня к морю. Мне стало так страшно, что я потерял сознание и полумертвым лежал в корзине вместе с бараном. Когда я оглянулся, то увидал, что ветер гонит меня над морем, над которым я долго носился на чрезвычайной высоте. Густые облака, мешали мне рассматривать оставленную внизу под собой землю.
„Какое счастье, что я не выбросил барана для потехи публики. На третий день сильный голод принудил меня убить барана и этим спасти себя от голода. Как это ни противно и совершенно чуждо для меня, но я вынужден был совершить такое, своего рода преступление, т. к. был поставлен в критическое положение. Пока я лишал жизни бедного моего спутника, мой шар уже успел подняться выше луны. Я вспомнил одну интересную сказку, будто луна сделана из самого чистого серебра. Её приятный свет меня ласкал и с большим наслаждением я всматривался в её лицо, но не успел я хорошенько насмотреться на нее, как почувствовал, что меня что-то сильно греет. Шар на столько приблизился к солнцу, что оно беспощадно жгло мою спину и сожгло совершенно мои усы, ресницы и бороду.
„Кстати, я воспользовался лучами солнца, положил убитого барана с той стороны, где оно особенно сильно грело, — и через каких нибудь три четверти часа баран зажарился. Не знаю чем объяснить, что мясо барана оказалось очень вкусным; должно быть это оттого, что оно изжарилось солнечными лучами. Этим то мясом я питался все время своего воздушного путешествия.
„Кто знает, до каких пор мне пришлось бы еще летать. Я, чего доброго, посетил бы все планеты небесные. Залетел бы в гости к прекрасной Венере, пожелал бы всего хорошого жителям Марса, и много кое чего еще увидел бы“…
— А зачем вы так долго летали, господин? — спросил француза один из матросов нашего судна.
„Эх, дорогой мой, я хотел давно слететь на землю, но веревка, которая соединена с клапаном на нижней стороне шара, предназначенным для выпускания газа, оборвалась, не выпустивши ни одной струйки газа. А без этого спускатся никаким образом нельзя было. Если бы вы, уважаемый барон, — обратился он ко мне, — не выстрелили в мой шар и не разорвали бы его, и тем не выпустили из него газа, то я мог бы носиться на нем между небом и землей, как Магомет, до самого дня страшного суда.“
Окончивши свой рассказ, он крепко пожал мою руку и горячо благодарил меня за свое спасение. Мы устроили пирушку, в честь его спасения. Француз подарил свою золотую корзину моему лоцману, а остаток барана выбросил в море. Шар сильно пострадал от моей пули, а при падении настолько разорвался, что починить его не было никакой возможности, и потому его выбросили также в море.
За короткое время француз подружился с нашими и подарил на память о себе всем нам золотые вещи, которых у него было очень много. Мы его отвезли в Константинополь, и там и представил его султану, который наградил путешественика и отправил его на родину в цветущую Францию.
ЧАСТЬ XI
XI. Вторая поездка барона в Константинополь.
Хочется, друзья мои, рассказать вам еще об одной странной истории. Волею судеб я был заброшен в Африку, где меня приняли с большими почестями. Меня назначили важным сановником в Трансваальской республике. Я успешно выполнял все важные и тяжелые государственные поручения и заслужил большое доверие у народа и правительства. Однажды нужно было поручить кому-нибудь съездить в Константинополь для личных переговоров с султаном по очень серьезным и важным делам, как для Турции, так и для Трансваальской республики. Долго обдумывали, кого бы послать с этими поручениями к султану. От переговоров зависело все дальнейшее направление дела. После долгих размышлений, выбор пал на меня. Я был выбран почти единогласно, благодаря тому, что знал хорошо турецкий язык и был знаком с Константинополем и всеми обычаями турок. С большой торжественностью и многочисленной свитой отправили меня в Константинополь с важным поручением. Признаться, я ехал с затаенной радостью в груди и невольно улыбался про себя, когда сравнивал свое настоящее положение, уполномоченного посла, с прежнею должностью султанского пчеловода. Турки приняли нас с большим почетом. Нас поместили в прекрасной вилле, принадлежащей самому султану и немедленно назначили мне у султана аудиенцию. Русский, немецкий, итальянский и французский послы явились ко мне с визитом и засвидетельствовали свое глубокое уважение нашей республике, и, кроме того, они взяли на себя, как это полагается, миссию представить меня султану.
В назначенный час мы отправились к султану. Нас сейчас же приняли. Каково было удивление сопровождавших меня послов, когда султан, пристально взглянув на меня, не договорил даже переводчику приветствия и, улыбаясь, дружески протянул мне руку со словами:
— Здравствуй, Мюнхгаузен! Да, ведь, мы с тобою старые знакомые! Для таких старых друзей не нужно переводчика. Семь тысяч приветствий, дружище мой! Как поживаешь? Душевно рад тебя видеть!…
По просьбе султана, я рассказал ему подробно о своем путешествии в Россию из турецкого плена и еще о многих своих приключениях. Это обстоятельство сразу подняло меня во мнении всех дипломатов, тем более, что я себя держал очень свободно и, не стесняясь, рассказывал султану о своих удивительных приключениях. Султан, повидимому, очень благоволил ко мне и часто долго разговаривал со мною.