Недостаток воздуха я стал ощущать только тогда, когда находился уже на половине дороги, на громадной глубине. Я стал гнать своего конька, который и так мчался очень быстро. На пути стали попадаться огромные рыбы. С раскрытыми пастями они гнались за мною, но, не смотря на их желание, они не могли нагнать меня. Скоро мы стали приближаться к берегу. Вдруг, я заметил на дне моря, на песку распростертую человеческую фигуру. Подъехав ближе, я увидел, что это была женщина. Она проявляла еще признаки жизни. Я схватил ее за руку и вытащил на берег. Сейчас же я доставил ее в аптеку, и, благодоря стараниям аптекаря, нам удалось вернуть ей жизнь…
Этим заканчивался, обыкновенно,
Я упал на стог сена.
рассказ моего отца. Я вспомнил об этом рассказе, благодоря тому, что его пращ еще раз оказал мне большую услугу. Но эта услуга его была последней, так как, во время метания бомбы, часть его оборвалась и улетела вместе с бомбой в неприятельский лагерь; оставшийся же кусок я храню до сих пор вместе с другими замечательными предметами, переходящими из рода в род к членам нашей семьи.
После приключения с бомбой, я оставил Гибралтар. Мне необходимо было побывать в Англии, чтобы отправить из Ваппинга в Гамбург своим друзьям различные вещи.
В Ваппинг я прибыл в полдень. Была сильная жара. Солнце едва не сожгло меня своими лучами. Я осматривался по сторонам и искал места, где бы укрыться от палящих лучей. Недалеко от меня стояли пушки. Не долго думая, я забрался в жерло одной пушки и крепко уснул там. Это было четвертого июня, в день рождения короля Георга III. Пушки были заряжены еще утром и в час дня должны были палить из них в честь праздника. Я крепко спал в пушке, как вдруг, раздался выстрел, и я полетел через дома, через реку и упал на большой стог сена. Дорога так истомила меня, что я продолжал спокойно спать, лежа на стоге. Спустя три месяца, сено сильно поднялось в цене, и хозяин сена, воспользовавшись этим случаем, вздумал продать его. Стог, на котором я лежал, был самым большим. Люди приставили к нему лестницы и стали взбираться на него. Шум разбудил меня. Я всхватился и, не зная где я нахожусь бросился бежать, но скатился со стога и упал прямо на голову хозяину. Когда я поднялся, хозяин оказался мертвым, так как при падении я проломал ему затылок. Сам же я отделался небольшими царапинами. Собрались люди, но никто не выражал сожаления по поводу смерти хозяина, так как он был очень скупым человеком и пользовался всяким удобным случаем, чтобы обирать людей.
Долго я раздумывал над тем, каким образом я попал на стог и сколько времени пролежал на нем. Только после того, как я прибыл в Лондон, встретился там со своими друзьями, которые считали меня уже погибшим, и узнал от них, что они уже три месяца ищут меня, только тогда я мог отчасти объяснить себе случившееся со мною происшествие.
ЧАСТЬ XV
XV. Приключение с белыми медведями.
Друзья мои торжественно отпраздновали мое благополучное возвращение в Лондон. От одного из них, капитана Фиппса, я узнал, что он отправляется в далекое путешествие к северному полюсу. Я вызвался сопровождать его. Друг мой охотно принял мое предложение, и, спустя некоторое время, мы двинулись в путь.
Наше путешествие прошло вполне благополучно, и скоро мы были уже не далеко от полюса. Во время этого путешествия телескоп мой, о котором я уже имел честь вам рассказывать, принес нам большую пользу. Во все время моего путешествия я не выпускал его из рук, так как люблю всегда отдавать себе отчет в том, что вокруг меня происходит.
Однажды я увидел в телескоп приблизительно на расстоянии полумили от нас на огромной ледяной глыбе двух белых медведей, яростно сцепившихся один с другим. Захватив с собой свое ружье, я спустился на лед и направился к ледяной глыбе. Дорога, по которой мне пришлось идти была очень опасна и трудна. Приходилось взбираться на высокие ледяные горы, прыгать через страшные пропасти, пробираться по тонким, скользким и гладким, как зеркало, льдинам. Наконец, мне удалось приблизиться к медведям. Оказалось, что медведи не дрались, как мне это казалось издали, а играли. Каждый из них был величиною не менее откормленного быка. Шкура такого медведя ценится очень дорого, и я вычислял уже в уме, какую прибыль принесет мне эта охота. Я поднял ружье и стал целиться, но в это мгновение я поскользнулся, упал и во время падения так сильно ударился о лед головою, что лишился чувств. Когда я очнулся, то почувствовал, что медведь всею тяжестью своею навалился на меня и старался развязать зубами завязку моих кожанных панталон.
Не знаю, что сделало бы со мною страшное животное, если бы я не выхватил из кармана своего охотничьего ножа и не отрезал бы медведю трех пальцев на передней лапе. Медведь страшно заревел и выпустил меня. Я воспользовался этим моментом, быстро схватил ружье и, не дав животному опомниться, одним выстрелом уложил его.
Оказалось, что медведи не дрались, а играли.
Окровавленное животное заснуло вечным сном, но выстрел мой разбудил несколько тысяч его товарищей, лежавших кругом на льду, на расстоянии четверти мили в окружности, — и они с диким ревом бросились на меня.
Меня ожидала верная гибель. Не скрою, что в эту минуту я несколько растерялся, но вдруг счастливая мысль осенила меня. Я бросился к убитому медведю, в одно мгновение снял с него шкуру и немедлено завернулся в нее. В это время дикие звери с яростным ревом приблизились ко мне, но вид мой сразу успокоил их, так как они приняли меня за своего товарища. Правда, я был несколько тоньше их, но так искусно подражал их движениям и их реву, что хитрость моя удалась вполне. Теперь я стал обдумывать, как бы лучше воспользоваться доверием животных.
Один военный врач рассказывал мне как то, что стоит только около затылка перерезать позвочный хребет, как моментально наступает смерть. Теперь я вспомнил об этом и решил испробовать это средство. Я приблизился к самому большому медведю и сильным ударом ножа рассек ему хребет около затылка. Животное растянулось на льду, не издав ни одного звука.
Надо сознаться, что это было отважное дело. Если бы медведь перенес удар, он немедленно розорвал бы меня на куски; но к счастию все обошлось благополучно, и я решил покончить таким же образом с остальными медведями.
Один за другим падали медведи под моими ловкими ударами. Остальные звери оставались совершенно спокойными, так как не знали причины этих беспрерывных падений своих несчастных собратий.
Когда последний медведь распростерся без признаков жизни на льду, я отправился на наш корабль, рассказал капитану о случившемся происшествии и попросил его отпустить со мною матросов, чтобы снять с убитых зверей шкуры и перенести на корабль окорока. Остальное мясо нам, к сожалению, пришлось оставить, так как корабль наш был перегружен, и мы должны были вернуться обратно в Англию, не достигнув северного полюса. Считаю своим долгом защитить капитана Фиппса от нападок за то, что он не добрался до полюса. Мы несомненно достигли бы намеченной цели, если бы, благодаря мне, корабль не был перегружен медвежьими шкурами и окороками.
Как только мы прибыли обратно в Англию, я послал от имени капитана несколько окороков лорду-адмиралу, лорду-казначею, бургомистру, лондонскому магистрату и торговому союзу; остальные же окорока разделил между своими друзьями.
Со всех сторон я получал благодарность за ценный подарок; но между мной и капитаном Фиппсом словно черная кошка пробежала. Он завидовал моему успеху и старался умалить мою славу. Он уверял, например, что ему не нужно было бы облачаться в медвежью шкуру, чтобы обмануть медведей; они и так приняли бы его за своего товарища. Не решаюсь спорить об этом с благородным пером Англии. Может быть он и прав.
ЧАСТЬ XVI
XVI. Приключение с собакой.
Следующее морское путешествие я совершил вместе с капитаном Гамильтоном. Корабль наш направлялся из Англии в Ост-Индию. Со мной была моя лягавая собака. Готов ручаться своей головой, что нигде в мире вы не сыщете собаки, которая отличалась бы таким чутьем, как моя Трая. Следующий случай может убедить вас в этом.
Мы находились в трехстах милях от суши.
К моему великому удивлению, я заметил, что моя собака стоить неподвижно на одном месте. В это время ко мне подошел капитан. Я стал уверять его, что мы находимся недалеко от суши. Капитан поднял меня на смех. Меня разозлило это, и я заявил ему, что чутью своей Трои я доверяю больше, чем глазам всех моряков нашего экипажа и предложил ему пари на сто гиней (всю сумму, которая была при мне), что не пройдет и полчаса, как мы будем стрелять дичь.
Капитан, смеясь, попросил врача нашего корабля, господина Кравфорда, освидетельствовать мой пульс. Я продожал настаивать на пари. Тогда капитан высказал предположение, что я помешался, и заявил, что было бы нечестно принимать подобное пари.
Врач, однако, был другого мнения. Он советовал капитану принять пари, чтобы наказать меня за дерзость. Господин Кравфорд так же, как капитан и другие офицеры нашего карабля, был убежден, что я проиграю пари.
Капитан послушался совета господина Кравфорда, но при этом заявил, что возвратить мне деньги, если выиграет их у меня.
Собака моя в продолжение нашего разговора не трогалась с места, и это еще более убедило меня в верности моего предположения. Пари состоялось. В это время матросы, удившие рыбу с лодки, привязанной к короблю, вытянули огромную морскую рыбу и сейчас же подняли ее на палубу корабля. Начали ее потрошить и едва розрезали живот, как оттуда появилось шесть пар живых куропаток. Очевидно бедные птицы долго находились в животе рыбы, так как одна из них сидела на пяти яйцах и как-раз в то время, когда разрезали рыбу, из одного яйца вылупился птенчик. В это время бывшая на корабле кошка принесла маленьких котят. Мы воспитывали птенчиков вместе с котятами, и кошка так привязалась к ним, что приходила в сильное беспокойство каждый раз, когда один из птенчиков уходил куда-нибудь и долго не являлся. Пойманные куропатки попеременно сидели на яйцах, и во все время нашего путешествия мы имели к столу превосходную дичь.
Само собой разумеется, что капитан уплатил мне сто гиней, а я награждал свою славную Трою косточками куропаток каждый раз когда к столу подавали дичь.
ЧАСТЬ XVII
XVII. Второе путешествие на луну.
Читатель уже познакомился с моим первым путешествием на луну. Это первое путешествие было предпринято мною с целию достать свой серебряный топор. Но тогда я не долго пробыл на луне и не успел познакомиться с её обитателями и их жизнью на этой планете. К счастию, мне скоро представился новый случай посетить луну.
Второе мое путешествие было менее опасно и гораздо приятнее первого. На этот раз я пробыл там довольно долгое время и произвел много интересных наблюдений, которыми и хочу поделиться с читателем.
Постараюсь последовательно и, насколько мне позволить память, подробно рассказать об этом путешествии.
Однажды я получил приглашение от одного из моих дальних родственников навестить его. Так как в это время я ничем не был занят, а родственник мой жаловался в письме, что я совершенно забыл о нем, и это его сильно оскорбляет, то я решил принять его предложение и немедленно двинулся в путь.
Родственник мой был очень богатым человеком и жил в своем великолепном имении на берегу моря. Он вел уединенный образ жизни и сильно обрадовался моему приезду. На следующий день он повел меня осматривать свой великолепный дворец, возвышавшийся на высоком холме и окруженный волшебным тенистым парком, и во время прогулки объявил мне, что назначает меня своим единственным наследником, как самого достойного из всех его многочисленных родственников.
Между прочим, он рассказал мне, что жизнь его в глуши и одиночестве была бы очень однообразна, если бы он не занимался астрономией и не развлекался бы в часы досуга чтением книг, в которых описываются различные путешествия.
Долгия размышления привели его к убеждению, что луна непременно должна быть населена такими же обитателями, как королевство Бробдиньяг, о котором рассказывается в описании путешествий Гуливера. Я всегда смотрел на рассказы Гуливера, как на сказки и высказал это мнение своему родственнику. Однако он продолжал настаивать на верности своего убеждения и предложил мне совершить вместе с ним путешествие на луну.
Я охотно принял его предложение, и мы снарядили корабль и отправились в путь. Долго странствовали мы по морю, при чем с нами не приключилось ничего, достойного описания, если не считать встречи с людьми, которые носились в воздухе и танцовали минуэт.
Наконец, поднялас страшная буря, и корабль наш подбросило громадной волной на высоту тысячи миль в воздух, и долгое время он держался над водой. Но скоро благоприятный ветерок раздул наши паруса и понес нас с необыкновенной быстротой.
Мы путешествовали таким образом, над облаками более шести недель и открыли круглую и блестящую большую страну. Мы въехали в превосходную гавань, вышли на сушу и заметили, что она обитаема. Вокруг себя мы видели города, деревья, горы, реки, озера. Мы подумали, что опять попали на землю, но скоро убедились, что это луна.
Людей мы сначала не заметили, но посмотрев вверх, мы увидели высоко над нами исполинских людей, ездивших верхом на грифах, из которых каждый имел три головы, а крылья их простирались по меньшей мере на полмили в ширину. На что бы мы ни взглянули, все поражало нас огромностью своих размеров. Простой комар, например, был величиной с нашу овцу.
Во время нашего пребывания в этой стране повелитель её готовился к войне с солнцем. Он предложил мне звание офицера, но я отказался от чести, оказанной мне его величеством, так как не собирался долго засиживаться на луне. Интересно то, что там не готовят оружия, как у нас на земле, а пользуются непосредственными дарами природы. Вместо дротика, например, они употребляют хрен, который убивает всякого, в кого попадает. Когда же запас хрена иссякает, они стреляют спаржей. Вместо щитов они употребляют громадные шампиньоны. Там же я познакомился с уроженцами планеты Сириуса, которые были взяты в плен обитателями луны во время войны с этой планетой. Лица их напоминали морду бульдога, глаза их нисходились на кончике носа, век у них не было, и когда они
Буря подняла наш корабль.
Мы увидели людей, ездивших верхом на грифах.
ложились спать, то закрывали себе глаза языком. Их средний рост — двадцать футов. Жители же луны никогда не бывают ниже тридцати шести футов. Жителей луны называют „кашеварами“, потому что они приготовляют пищу так-же, как и мы, на огне. Но они совсем не тратят времени на еду: на левом боку у них находится отверстие, куда они бросают внутрь себя пищу, затем закрывают это отверстие и только по прошествии месяца повторяют снова ту же операцию. Таким образом, в течение целого года они обедают только двенадцать раз.
На деревьях в этой стране растут не только плоды, но также и животные и даже люди. Деревья, на которых растут люди, гораздо красивее других. На них большие, прямые ветви и листья телесного цвета. Их плоды состоят из орехов с очень твердою скорлупою, величиною не менее шести футов. Когда плоды созреют их срывают и сохраняют до тех пор, пока не явится потребность в людях. Если же захотят вынуть плод из ореха, то его бросают в большой котел с кипящей водой; через несколько часов скорлупа распадается — и на свет выходит живое создание. Но прежде появления на свет, оно уже имеет определенное природой назначение.
Из одной скорлупы выходит солдат, из другой — философ, из третьей — богослов, из четвертой — юрист, из пятой — арендатор, из шестой — крестьянин, — и каждый сейчас же принимается за назначенную ему природой деятельность.
Никто, однако, не может определить, кого содержит в себе та или другая скорлупа. Когда я был на луне, один старик утверждал, что он обладает разгадкой этой тайны. Но никто не придавал значения его словам. Люди живут на луне до глубокой старости, и, когда наступает день смерти, они превращаются в пар и исчезают. Их тело напоминает тело людей, но на руках они имеют только по одному пальцу и справляются им не хуже чем мы со всеми своими пятью пальцами.
Головы свои жители луны носят под правой рукой, а иногда оставляют их дома. Головы обладают способностью незаметно пробираться всюду, куда пошлет их хозяин и стоит только хозяину позвать свою голову, она моментально возвращается к нему обратно.
Особенно сильное впечатление произвело на меня то обстоятельство, что жители луны не имеют внутри желудка внутренностей: у них нет ни кишек, ни печени, ни сердца, и желудком они пользуются, как чемоданом: они прячут туда все, что им вздумается. Повсюду я заметил на луне торговцов глазами. Стоило туземцу повредить себе глаз, он сейчас же выбрасывал
его и покупал себе новый, при чем он отлично мог видеть, держа глаз в руке. Мода на цвет глаз часто менялась, и туземцы всегда приобретали себе глаза модного цвета. Все рассказанное мною о чудесах, которые я наблюдал на луне, может вызвать сомнение у читателя, но стоит ему только съездить туда, и он убедится в правдивости моего рассказа.
ЧАСТЬ XVIII
XVIII. Путешествие под землею.
Спустя некоторое время после путешествия на луну, я предпринял еще более интересное путешествие. Но прежде, чем рассказать о нем, я еще раз осмелюсь предложить тем читателям, которые сомневаются в правдивости моего предыдущого рассказа, отправиться на луну и, таким образом, рассеять свои сомнения. После возвращения с луны, я поселился у своего родственника. Под его влиянием я сильно пристрастился к чтению. Книга: „Путешествие в Сицилию“, возбудила во мне сильное желание посетить Этну. Не собираясь долго, я отправился в путь. Дорога продолжалась не долго, без всяких приключений.
Другой путешественник на моем месте рассказал бы столько вымышленных приключений, что у читателя голова закружилась бы от его фантастических рассказов, но я никогда не прибегаю к вымыслам и, как читатель успел уже убедиться, говорю только правду.
Но возвращусь к рассказу. Я прибыл к Этне и поселился там в хижине, стоявшей у подошвы горы. Немного отдохнув и оправившись после путешествия, я поднялся на вершину горы и стал ходить вокруг кратера, представлявшого собою огромную воронку. Но сколько я ни расхаживал и ни заглядывал в отверстие, я ничего не мог рассмотреть. Наконец, я решился спуститься в воронку.
Евда только я привел в исполнение свое решение, как почувствовал, что сижу как бы в русской бане. Чем ниже я спускался, тем больше повышалась температура. Пылающие угли немилосердно жгли мое тело. Но приходилось терпеть, так как возвратиться обратно было невозможно.
С каждой секундой быстрота моего падения увеличивалась и через несколько минут я достиг дна. Страшный шум оглушил меня. Вокруг меня раздавались проклятия, крики и какое-то особое рычание.
От силных ожогов и от удара при падении, я впал в обморочное состояние.
Когда я отрыл глаза, то увидел около себя самого Вулкана, окруженного его циклопами. Я не верил своим глазам, так как считал их существами мифическими, и вдруг оказалось, что они существуют на самом деле. Оглушивший меня во время падения шум, проклятия и рычания происходили по той причине, что циклопы уже в продолжение трех недель о чем-то спорили. Их спор вызвал сильное потрясение. Заинтересованные моим появлением, они моментально прекратили спор и затихли.
Вулкан склонился надо мною и заметил ожоги. Он сейчас же подошел к своему шкафу, достал оттуда мазь и пластырь и собственноручно наложил его мне на обожженные места. Через несколько минут мои раны зажили. Затем он предложил мне для освежения бутылку нектара и других вин, которые пьют только боги и богини. Вино освежило меня, повязки и пластырь, покрывавшие мое лицо и тело были сняты, и Вулкан отправился со мной к своей супруге, Венере. Он познакомил меня с ней и попросил ее окружить меня особенным попечением и удобствами. Красота помещения, куда привела меня Венера, не поддается описанию. От всего существа супруги Вулкана веяло божественной прелестью. Я до сих пор еще прихожу в восторг, когда вспоминаю о ней. Вулкан сделал мне очень подробное описание Этны. Он объяснил, что эта последняя не что иное, как накопление золы, выбрасываемой из его печки. При этом он прибавил, что часто бывает вынужденным наказывать своих людей бросанием в них пылающими углями. Угли часто вылетают на поверхность земли. Борьба Вулкана с его циклопами продолжается иногда несколько месяцев и сопровождается громадными извержениями лавы и золы. Везувий также представляет одну из мастерских Вулкана. Проход под морем в триста пятьдесят миль ведет к Везувию. Там также случаются несогласия, которые ведут за собою подобные же извержения.
Хотя я и находил удовольствие в поучительных беседах с Вулканом, но общество его супруги было для меня гораздо приятнее, тем более, что она выказывала ко мне большое расположение. Вулкан часто надолго отлучался по своим делам, и я очень приятно проводил время в обществе очаровательной Венеры. Очень может быть, что я и до сих пор не покинул бы этого подземного дворца, еслибы злые языки не зажгли в серце Вулкана огня ревности.
Однажды утром, он схватил меня, как котенка, за ворот, протащил по какому-то
Вулкан бросил меня в какую-то дыру.
темному корридору и бросил в какую-то дыру со словами:
— Иди, несчастный смертный, в твой жалкий мир, если ты не умеешь себя вести у нас!…
Я полетел вниз, летел час, два с ужасающей скоростью, наконец, потерял сознание… Очнулся я, почувствовав прикосновение холодной воды, открыл глаза и увидел, что плыву по морю.
Надо мною расстилалось безоблачное небо, а вокруг ничего не виднелось, кроме гладкой водяной поверхности. Всякий другой, наверное, растерялся бы, но я, искусный пловец, сейчас же осмотрелся и поплыл. Скоро я увидел перед собою огромную ледяную гору. Конечно, я поплыл к ней, взобрался на самую вершину, не смотря на окоченевшие члены, и посмотрел вниз: у подошвы горы, около берега, плыла лодка с пятью дикими и одним европейцем. Склон горы был гладкий, как зеркало и не особенно крутой. Не долго думая, я закричал, что было мочи, и пустился с горы, как на салазках. Внизу я упал в воду у самой лодки. Меня втащили в нее. Европеец оказался голландцем; он рассказал мне, что мы находились в южном полярном море, около одного из неизследованных островов, у диких. Он сам попал к ним во время кораблекрушения. Теперь мне стало ясно, что Вулкан спустил меня через глубокую шахту, проходившую через центр земли…
Как мне жаль, что я совершил такое интересное путешествие в бессознательном состоянии. Дальше голландец сообщил мне совсем неутешительную для меня весть. Оказалось, что на острове Тайхатлибиати живет мирное племя диких под управлением добродушного князя, который, однако, подвержен маленькой слабости: он до страсти любит жаренных иностранцев, которых сперва несколько месяцев подряд откармливают всевозможными южными плодами. Голландца тоже откармливали таким способом, но незадолго перед окончанием срока с неба выпал дождь из жаренных паштетов, которыми он, конечно, всласть полакомился. Тогда князь рассердился и велел откармливать его вторично в течение целого месяца, после чего его должны были немедленно зажарить.
— Ну уж, Ганс, что другое, а о паштетах-то вы присочинили, — сказал я ему, — я известный барон Мюнхгаузен, изъездил весь свет, а паштетного дождя нигде не видал.
— Право, не лгу, ваше сиятельство, у нас на острове растет в горах особого рода дерево: его плоды имеют вид настоящих мясных паштетов и по своему вкусу также очень похожи на них. Сильные ветры срывают их с деревьев и рассыпают по всему острову — вот у нас и бываю часто летом паштетные дожди.
Впоследствии я, действительно, сам ознакомился с этими странными деревьями, которые, повидимому, совершенно незнакомы нашим ботаникам.
Мы подплыли к острову, и голландец представил меня князю, который сидел на берегу. Тот милостиво кивнул мне головою и сейчас же сказал своему министру:
— Пусть его немедленно начнут откармливать. Признаюсь, эта перспектива не представляла для меня ничего заманчивого, я ясно увидел, что моя всесветная известность не достигла еще этого острова. Тем более я удивился, когда по пути ко дворцу предо мною почтительно склонялись все деревья и кусты: очевидно, в растительном царстве вести распространяются быстрее, и растения острова Тайхотлибиати знали уже, кого они встречали.
Князь проникся большим уважением ко мне, когда увидел, с каким почетом встречали меня деревья. Он нагнулся к сопровождавшему его министру и прошептал:
— Мюнхгаузена можно подождать откармливать, некуда торопиться.
Когда мой голландец перевел мне эти слова, у меня камень упал с сердца…
Когда-нибудь я вам покажу этот камень, он весит тридцать два пуда; не даром так тяжело у меня было тогда на душе!
Я храню этот камень в своем кабинете редкостей, в память моего пребывания на острове Тайхатлибиати. Мне довольно трудно было перенести его в Европу.
Неподалеку от дворца росла группа деревьев, покрытых круглыми плодами, величиною с детскою голову. На трех из этих деревьев были повешены вниз головою три человека, и трупы их странно распростерлись по земле в ту минуту, когда деревья предо мною склонялись. Я спросил голландца, за что этих несчастных повесили. Тот рассказал мне, что они путешествовали в чужих землях и по приезде на родину бессовестно лгали, описывая местности, каких не видали и такие приключения, какие никогда не случались с ними.
Правда, наказание им придумали уж очень жестокое, но наказать за такие проступки следовало: нет ничего отвратительнее лжи в рассказах путешественника; всякий рассказчик должен постоянно помнить, что истина прежде всего.
Вечером я улучил минутку и остался наедине с голландцем.
— Послушай, брат Ганс, надо нам как-нибудь вырваться на волю, мне вовсе не нравится перспектива быть съеденным вместо жаркого…
Ганс сперва было обрадовался, но потом жалобно ответил:
— Как же мы убежим, барон? Ведь мы не знаем, где лежит этот остров.
Его нет ни на одной карте; как же мы попадем в Европу?
— Стоит ли смущаться такими пустяками? Только бы нам не держать на юг, а там уж все равно, куда не направиться — на север-ли, на запад, или на восток, все равно попадем к цивилизованным людям, а там нам покажут дорогу.
Он успокоился, и мы стали обдумывать, как бы сделать лодку. Я вспомнил о деревьях, на которых повесили лгунов.
— Это, должно быть, самые крепкие деревья, подумал я, если они лгунов могут удержать на своих ветвях.
Голландец ответил мне:
— Не знаю, к какой породе принадлежат эти деревья, только плоды их похожи на тыквы, или, скорее, на пузыри, величиною с тыкву, потому что, они наполняются газом и в спелом состоянии представляют настоящие маленькие аэростаты. Им никогда не дают вызревать, потому что разогретые солнцем, они поднимаются на воздух и увлекают за собою все дерево вместе с корнями.
— Друг, мы спасены! Дорогой земляк, теперь уж мы, наверное, увидим родину! Когда будут срывать плоды?
— Вероятно на днях…
— Что же с ними сделают?
— Мне рассказывали, что их связывают по несколько штук вместе, кладут на солнце и ждут, пока они нагреются и улетят. Этот день считается у туземцев большим праздником.
Я узнал все, что мне нужно было. Втихомолку я сделал несколько опытов над плодами, мы запаслись провизией; в день отлета плодов, когда их связали дюжинами, я потихоньку унес штук двадцать таких связок; мы с голландцем привязали себе по десятку связок этих воздушных шаров к поясу и стали на солнце; шары нагрелись, поднялись и понесли нас по ветру на запад…. Я видел еще, как голландец опускался все ниже и ниже, как он упал в море и как его взяли на какой-то корабль. Впоследствии я узнал, что он счастливо возвратился на родину. Самого же меня несло все дальше и дальше, и я уже собирался отвязать дюжины две шаров, чтобы спуститься на корабль, но побоялся, что не смогу догнать его, так как он плыл в противоположную сторону. Пока я раздумывал, поднялся страшный ураган, меня закрутило в воздушном столбе, как щепку, и я кружился три дня и три ночи. К счастью, я запасся провизией и не умер с голоду. Наконец, однако, этот бешеный вальс совсем закружил мне голову, и я упал без чувст в холодную морскую воду. Как искусный пловец, я спасся, догнав корабль, шедший в семнадцати милях впереди меня. Это оказался турецкий фрегат. Я рассказал на корабле о своих приключениях на острове дикарей, но никто не хотел мне верить. Когда я стал рассказывать о вихре, который носил меня трое суток над морем, капитан пожал плечами и сказал своему соседу:
— Клянусь Магометом, что такого вихря не бывает!
Положим, что он был только язычник и мог клясться, чем ему было угодно, но, все таки, и его постигла должная кара. Мы спали в каютах, как вдруг нас разбудило странное, крайне неприятное качание корабля с боку на бок. Качание это происходило от ветра, который менялся каждую минуту, то дул с запада, то с востока. Такого явления еще никто из нас никогда не испытывал. Наконец, с рассветом, началась буря. Главная мачта сломалась и раздробила компас. Мы не знали, что делать, тем более, что нас окружала тьма от сгустившихся туч.
Целый месяц бушевал этот ужасный шторм и носил наш корабль по волнам, как щепку. Мачты все обломались; корабль наш с ужасной силой бросало с волны на волну.
Я нагнал корабль, шедший в семнадцати милях впереди.
Наконец, настало затишье — и опять горе! Наш изломанный корабль качался на расходившемся море; его несло куда-то течением, но куда, никто из нас не знал. Наконец, выглянуло солнце, потянул теплый ветерок, и нас обдало каким-то очень знакомым ароматом. Все нюхали, но никто не мог определить, что это за запах. Я тоже втянул в себя струю воздуха и сейчас догадался:
— Эге! да, ведь, это пахнет жареным мясом и гаванскими сигарами!
— Да, да, — закричали все, — жаркое и сигары! Целую неделю питались мы этим приятным запахом, так как провизия наша истощилась. Между тем, течение медленно несло нас к берегу. На восьмой день мы увидели остров и, к удивлению нашему, очутились у северного берега Кубы, в Гаванне. Вот почему и пахло сигарами!
Я рассказывал туземным плантатором о своих приключениях, но они оказались очень уж крепкоголовыми и относились к моим рассказам недоверчиво. Конечно, я там долго не оставался. Меня тянуло в Европу, к Вам, друзья мои! Я знал, что в вашем кругу найду доверие и участие…