меня. Целых двое суток гнались мы за ним. Конь мой выбился окончательно из сил, а Стрелка в изнеможении преследовала зайца по пятам до тех пор, пока я не приблизился к нему на расстояние ружейного выстрела. Я по своим убеждениям вовсе не суеверный и не верю колдовству, но случай с этим зайцем навел меня на размышления. Я выстрелил. Заяц кубарем перевернулся и упал. Я ловко соскочил с лошади и увидел что то невероятное! У зайца оказалось кроме четырех ног на животе, еще четыре на спине; когда он уставал бежать, то быстро переворачивался на отдохнувшую четверку и опять бежал со свежими силами.
Если бы мне кто нибудь рассказал подобную историю я не поверил бы, но, благодаря моей замечательной собаке, мне пришлось самому увидеть это редкое явление природы. Ей по справедливости принадлежало бы первенство, если бы я не владел еще одной борзой собакой, Фифкой, но Фифка немного затмила славу Стрелки. Фифка на вид была очень незавидная, но быстрота её бега была чрезвычайная. С ней то я и любил проводит целые дни на охоте и любоваться её быстротой и сообразительностью. Она так много бегала, что на старость у нея ноги, как бы вошли в туловище и впоследствии я пользовался ею как отличною таксою, и она была мне полезной до глубокой старости.
Когда моя Фифка была еще борзой собакой, я вышел с ней на охоту; несмотря на то, что она была в это время щенной. Другая, находясь в таком положении ленилась бы и, чего доброго, не вышла бы даже со двора, а Фифка сейчас же разнюхала зайца и быстро помчалась за ним. Выгнанный заяц показался мне очень толстым, чем еще больше меня заинтересовал. Признаться, мне очень жаль было видеть, как бедная Фифка бежала с обычной скоростью, так как я сознавал, что ей это стоит больших усилий. Вдруг мои мысли прервало тявкание целой стаи собак. Я стал прислушиваться к слабому, не совсем ясному лаю собак и был в недоумении — откуда слышен лай, но, подойдя ближе, я увидел неописуемое чудо.
У толстого зайца, или вернее — зайчихи, от быстрого бега, или от испуга на свет явились маленькие зайчата, а у Фифки — дивные щенята. Но важно то, что зайчат было столько же, сколько и щенят. Здесь мне пришлось увидеть врожденнные инстинкты этих животных, сообразно назначению каждого. Появившись на свет — зайчата инстинктивно побежали, а щенята, со свойственным им инстинктом стали преследовать их и, наконец, даже нагнали. Я начал охоту с одной собакой за другим зайцем и торжественно закончил ее с шестью прелестными собаками и добыл старую зайчиху и пять нежных зайчат.
Когда мне приходится вспоминать эту удивительную историю с зайчатами и щенятами, как то невольно приходит в память другое не менее замечательное происшествие, имевшее случай в Литве, в имении моего доброго приятеля, графа Пржбовского. Приключение это относится к моей славной неоцененной лошади, которую я получил в награду за блестящую способность ездить верхом. Это относиться к тому времени, когда я путешествовал по России и остановился у моего приятеля отдохнуть.
Однажды, после обеденного чая, граф предложил гостям посмотреть свою любимую чистокровную лошадь, которой он очень гордился. Все мужчины вышли на крыльцо смотреть лошадь, а я в обществе нескольких дам и гостеприимной хозяйки допивал чай. Вдруг, мы услышали сильный крик ужаса и громкий испуганный говор. Я моментально выскочил на крыльцо. Лошадь неистовствовала, с пеной у морды, фыркала, брыкалась, точно дикая. Самые лучшие конюхи боялись подойти к ней, не говоря уже о гостях, хотя среди них были знаменитые наездники. Все ахали, а подойти никто не решался. Тут же подошел ко мне граф и с насмешкой обратился:
— Вот, этот конь, как раз по тебе, Мюнхгаузен, справься с ним!…
Признаться, меня немного задела едкая шутка графа. Не долго думая я одним ловким прыжком очутился на спине рассвирепевшей лошади, схватил за повод и дал почувствовать ей свое уменье обращаться с лошадьми. Испуг выразился на лицах присутствующих, среди дам послышались истерические
Прогарцевал по всем правилам искусства верховой езды между хрустальными чашками и стаканами.
вскрикивания. Конь взвился на дыбы, но я сейчас осадил его и он смирился. К изумлению всех, я объехал двор и чтобы доставить удовольствие дамам, я подъехал к ним, пришпорив коня вскочил через окно в залу, проехался несколько раз вокруг стола шагом, рысью, галопом и, в довершение, вспрыгнул даже на стол, прогарцовал по всем правилам искусства верховой езды между хрустальными чашками и стаканами. Конь, никого не допускавший к себе, так слушался повода, что не разбил ни одного стакана, ни одной чашки. Все гости остались очень довольными таким благоприятным исходом, а дамы смеялись до слез.
Граф, в порыве восторга, подарил мне своего любимого скакуна с чистосердечными пожеланиями удачи в войне против турок.
— Пусть конь этот тебе служит, дорогой, неустрашимый Мюнхгаузен, так же, как Буцефал служил Александру Македонскому.
После этого я поехал в Петербург представляться графу Миниху.
ЧАСТЬ IV
IV. Приключения барона Мюнхгаузена на войне против турок.
Подарок любезного графа доставил мне очень большое удовольствие. Ведь, в самом деле, какой подарок для меня подошел бы лучше лошади?
К тому же эта умная, понятливая и храбрая лошадь обещала мне в будущем очень многое. До меня, она никого не подпускала к себе, и все боялись её необузданности, я же ее усмирил, выездил, и она стала у меня кроткой, как овца, послушной и в то же время не потеряла своего горячого темперамента.
С ней то я и мог смело отправиться в С.-Петербург для представления графу Миниху, рассчитывая вступить в русскую армию, сражавшуюся против турок. При виде своей лошади, я всегда вспоминал подвиги юного Александра Македонского и меня тянуло к военной жизни.
Не успел я показаться со своей лошадью на одной из улиц Петербурга, как весть о моем приезде молнией пронеслась по всему городу. Моя известность росла с каждым днем, и, благодаря ей, я заслужил большое доверие начальства. Поголовно все говорили об иностранце Мюнхгаузене, который на чайном столе гарцевал на неукротимой лошади. Меня сейчас же назначили начальником отряда гусар, и предо мною открылось блестящее поприще, я мог теперь, как нельзя лучше, показать свою удаль и храбрость. Главная цель нашего похода была — восстановление чести русского оружия, пострадавшого немного в сражении при Пруте в блестящее царствование Петра Великого. Нам это удалось сделать, но после целого ряда жесточайших битв и удивительных вылазок, которые увенчали нас громкой славой, благодаря неизмеримому таланту великого нашего полководца. Скромность подчиненных запрещает, или скорее не позволяет приписывать себе великих побед. Основываясь на этом и я не сравниваю себя с нашим знаменитым полководцем и не претендую на славу, хотя часть славы и даже очень большая принадлежит по праву мне. Оффициально, конечно, вся слава выпала на долю главнокомандующого, но, скажите, кому не известно, что в военном деле все зависит от общих усилий армии. Командуя отрядом лихих гусаров, я сделал очень много доблестных подвигов, успех которых зависел от моей опытности и мужества, но я хочу быть справедливым и должен сказать, что большая часть моих успехов должна быть приписана моим храбрым товарищам по войне.
Никогда я не забуду великого для меня момента, — взятие Очакова. Перед началом осады этой крепости, меня послали с небольшим отрядом гусаров на разведку. Мы выдвинулись сильно вперед, оставив далеко позади наш авангард. В это самое время я увидел, что из города на встречу нам приближается отряд неприятелей. Как оказалось, турки сделали вылазку, которая окончилась для них очень печально. Сразу я никак не мог определить числа неприятелей, а так же и расстояния, на котором они от нас находились, так как, вследствие сухой погоды, турки подняли громадное облако пыли, которое скрывало их. У меня мелькнула мысль воспользоваться услугой природы, чтобы обмануть турок. Мой отряд был очень незначителен, чтобы вступать открыто в бой и здесь необходима была военная хитрость. Я немедленно приказал обоим флангам своего отряда, как можно шире рассеяться по полю и поднять как можно больше пыли, а сам с частью отряда, где находились лучшие стрелки, атаковал неприятеля с фронта. Мне это удалось. Турки сперва сопротивлялись и могли бы нам причинить большой вред, но их смутили густые облака пыли по обе стороны нашего фронта. Они приняли наш небольшой отряд за целую армию в несколько тысяч, так как в действительности мои гусары подняли сильную пыль, и можно было бы принять наш небольшой отряд за целую армию. Мы бросились на них с громким криком „ура!“ Турки вздрогнули и в беспорядке стали отступать. Мы следовали за ними и постепенно рассеивая сплоченные их силы. Нам удалось не только загнать неприятеля в крепость, но даже и выгнать его вон из крепости в противоположные ворота, которые я собственноручно открыл. Благодаря моей находчивости и способности пользоваться обстоятельствами. Мы имели такой успех, на который не могли даже надеяться.
Конь мой вихрем носился по улицам крепости, оставив позади свой отряд, который не успевал следовать за ним. Когда турки вышли из города и дверь была уже закрыта, я остановился среди базарной площади и хотел приказать трубить к сбору. Но повернувшись, к моему великому удивлению, я увидел все улицы пустыми: ни трубачей, ни гусар, я очутился один, как в пустыне!…
— Где же они делись? — думал я, и стал уже беспокоиться. — Должно быть заблудились в незнакомом городе среди тесных улиц!
— Нет, далеко остаться они не могли! — успокаивал себя, — они скоро нагонят меня…
Ожидая гусар я подъехал к колодцу стоявшему на средине площади, чтобы дать измученному коню напиться воды. Он начал пить, и пил так жадно, что можно было подумать, что не будет конца его жажде. Мне до этого времени никогда не приходилось видеть, чтобы конь мог выпить столько воды. Наконец загадка разъяснилась, я оглянулся и увидел ужасную вещь! Что бы вы думали?… Я сидел на одной половине коня! Задней же половины не было, она была точно отрезана. Сколько выпил конь воды, столько сейчас-же выливалось сзади через отрубленное место на землю, и внутри животного не оставалось ни капли. Моему удивлению конца не было, я не мог понять, как это случилось? В этот момент приехал ко мне вестовой, а за ним и остальные гусары. Все начали меня восхвалять и не удержимым потоком лились пожелания дальнейших удач; гусары рассказали мне следующее. В полном увлечении воинственным пылом на быстроногом скакуне я оставил свой отряд далеко позади себя и вогнал бежавших турок в крепость. В то время когда я с лошадью находился под воротами, внезапно опустилась тяжелая железная дверь и отрезала заднюю часть моей лошади от передней. Но это нисколько не помешало передней части бежать за неприятелем. Наоборот, почувствовав легкость, лошадь с двойной быстротой мчалась вперед. Задняя же половина повернула в сторону к небольшой группе отставших турок и производила среди них ужасные опустошения, но пробраться в город не могла. Мне сказали, что потом, оставшуюся заднюю часть, видели за городом на зеленом лугу. Я моментально поскакал полным галопом на передней половине лошади, на указанный луг. К моей великой радости, я
Сколько конь выпивал воды, столько сейчас-же выливалось сзади.
действительно, нашел на лугу другую половину лошади, выделывавшую удивительные прыжки.
Судя по удивительным движениям задней половины я был уверен, что она находится в полной жизнеспособности и тотчас же послал за ветеринарами и кузнецами, чтобы они
сообща решали, как соединить обе половины моего животного. Не долго думая они решили сшить их прутьями лаврового дерева, так как больше ничего не нашлось у них под руками. Рана очень скоро совершенно зажила, не оставив никаких следов. Но при этом произошло нечто невероятное. Лавровые ветки пустили корни в тело лошади и выросло большое лавровое дерево с прекрасными ветвями, образовавшими нечто вроде беседки надо мной. Таким образом я был увенчан густым не вянувшим лавровым венком и в таком виде мне не раз приходилось с триумфом въезжать в занятые города и крепости. Следствием наших непрерывных сражений и побед было одно неприятное для меня приключение. Я так храбро, долго, и так беспощадно дрался с неприятелем, что моя правая рука так расходилась, что продолжала подыматься и опускаться, и после битвы все мои усилия остановить ее оказались безрезультатными. Оставить без внимания такое явление я так же не мог из боязни ранить себя или своих товарищей. Чтобы остановить руку, мне пришлось подвязать ее, как после вывиха, и в таком положении носить ее в продолжении восьми дней.
Вы еще не забыли, вероятно, моего рассказа о том как я у всех на глазах вскочил на взбешенную лошадь и, усмирив ее, заставил исполнять все мои желания. Такая
И вихрем понесся на ядре в город.
смелость не позволит вам усумниться в том, что я намерен вам сейчас рассказать.
Мы осаждали город, название его, право, уже забыл. Главнокомандующему очень важно было знать, что делается в неприятельском лагере. Проникнуть же туда не было никакой возможности, потому что нужно было пройти через все караулы, форпосты и укрепления. Осмелиться на такую вылазку никто не решался. Так как никто не хотел идти на верную смерть. Побуждаемый служебным усердием и безвыходностью положения, я решил проникнуть в неприятельский лагерь. Я стал возле нашей большой пушки и в тот самый момент, когда раздался выстрел, вспрыгнул на ядро и вихрем понесся в город, когда я был уже почти над самым городом и ядро начало опускаться, мне пришла в голову совсем другая мысль.
— „Так! — подумал я: — попасть в город легко, но как оттуда выйти? Что будет со мной, когда я появлюсь среди своих врагов? Ведь со всяким подозрительным человеком в таких случаях поступают, как со шпионом, и мне грозит быть повешенным на первом попавшемся дереве.
— Нет! — думаю я: — это совсем недостойная смерть для одного из рода Мюнхгаузенов.
Во время моих размышлений я заметил, — что мимо меня пролетало ядро, пущенное из неприятельского города в наш лагерь. Я решил воспользоваться его услугами, быстро вспрыгнул на него, и совершенно невредимый, счастливо возвратился к своему отряду, не выполнив, однако, своей задачи. Моя поездка на ядре в лагерь неприятеля вызвала много толков и удивления, но я не обращал внимания на похвалы, так как был очень огорчен тем, что мне не удалось исполнить своей миссии.
Вам уже известна моя ловкость, отвага, не устрашимость и настойчивость в своих желаниях, но и лошадь моя ни сколько не уступала в этом отношении мне. Ни рвы, ни овраги, ни заборы не пугали ее, — она всегда шла прямо, не страшась всяких препятствий. Однажды я выехал в поле освежиться после долгих и кровавых битв. Неожиданно из под ног лошади выскочил заяц и побежал через дорогу. Я никогда не оставлял зайца на воле, если приходилось с ним когда-либо встретиться. Я стал его преследовать.
Лошадь так быстро и легко проскочила через открытые окна сквозь карету, что я не успел даже раскланяться с дамами.
Когда я приближался к дороге, там проезжала карета с открытыми окнами; в карете сидели две очень хорошенькие дамы. Я уже оробел, так как моя лошадь с разгону могла разбиться о карету, но к моему удивлению лошадь так быстро и легко проскочила через открытые окна сквозь карету, что я не успел даже снять шляпы и раскланяться с дамами. Пока я очнулся от смущения и успел оглянуться, мы находились уже очень далеко от дороги и, как потом оказалось, обогнали зайца на пол мили, а заяц стал на задние лапки и с презрительной иронией смотрел на нас. Я был уверен, что мы в несколько минут нагнали бы зайца, если бы вернулись обратно, но я не хотел больше из за зайца беспокоить своей лошади.
ЧАСТЬ V
V. Приключения барона Мюнхгаузена в плену у турок и возвращение на родину.
В жизни очень часто случаются неожиданности. Как мне ни везло во время турецкой войны, а конец все же был не веселый. Не помогла мне ни ловкость моя, ни мужество, ни беспримерная быстрота лошади. Пришлось разделить несчастную участь со своими товарищами в плену. Вообще плен не страшен, но для военного человека очень тяжел, так как неприятно сознавать свою беспомощность, в то время, как твои соратники, где то там, доблестно защищаются и покрывают себя славой новых побед. На меня хуже всего подействовал странный обычай турок продавать пленников, как невольников в услужение сановникам.
К моему несчастью, меня почему то не выменяли на какого-нибудь пленного турка, а отправили в турецкую столицу Константинополь и назначили к султану в рабы. В этом унизительном положении я вынужден был исполнять странную и неприятную должность, не трудную, но очень скучную: меня назначили пчеловодом в султанском саду. Я должен был каждое утро выгонят всех пчел на луг, пасти и сторожить их там целый день, а к вечеру опять загонять всех до одной в ульи. Признаться, мне, начальнику целого отряда гусар было такое занятие очень обидным, но нечего было делать: в неприятельской стране такие рассуждения ни к чему не приведут, и я решил примириться со своим новым положением. Моя осведомленность во всех делах мне и здесь помогла, — я очень скоро познакомился со всеми своими воспитанницами и мог свободно отличать одну от другой. Как то вечером я загонял своих пчел в ульи и заметил, что одной из них не хватает. Оглянувшись во все стороны, я увидел, что два больших медведя напали на бедную пчелку, видно хотели разорвать ее в клочки, надеясь полакомиться её медом. Подойти к ним без всякого оружия было опасно, а со мной не было ничего, кроме серебряного топора; каждый раб султана, служивший в садах его имел при себе такой серебряный топор. Я бросил его в медведей, чтобы хоть напугать их. В медведя я не попал, но удалось освободить несчастную пчелку от страшных зверей, так как они испугались и быстро удалились в близь лежащий лес. Топор же, брошенный с большой силой, пролетев над головами медведей, помчался все выше и выше и чем дальше все быстрее и быстрее, пока, наконец, не поднялся так высоко, что едва был виден, и упал, наконец, на луну. Как его теперь добыть оттуда? Где взять лестницу такую, чтобы могла туда достать?
К счастью, я вспомнил в эту минуту, что старый садовник-евнух наднях дал мне несколько семян турецкого боба с самой могилы Магомета. Я знал давно, что бобы турецкие очень скоро растут, а садовник сказал, что эти, взятые с гроба Магомета достигают необыкновенной высоты.
— „Попробую, может быть что-нибудь из этого и выйдет!“ подумал я, и немедленно посадил в землю несколько зернышек. И что вы думаете? Последствия превзошли все мои ожидания! Боб стал расти так быстро, что моему удивлению конца не было. У меня на глазах стебель стал быстро тянуться вверх и, наконец, вытянулся так высоко, что чрез несколько часов верхушка спряталась в небе и усиками своими зацепилась за нижний рожок луны. Я был в полной уверенности, что вся луна обвилась цепкими усиками бобов, и немедленно, с облегченным сердцем, полез по крепкому стеблю на небесное светило. Мне пришлось употребить много сил и настойчивости, чтобы справиться с назойливыми усиками, которые завивались о мои руки и ноги, но, в конце концов, я добрался до луны без всяких серьезных повреждений. Найти свой серебряный топор было очень трудно, — там все блестело, как бы выкованное из серебра и в таком сверканьи невозможно было сразу его рассмотреть. Все-же, через несколько часов я нашел его в большой куче соломы и другого мусора.
Теперь нужно было спуститься обратно на землю, так как жизнь на луне мне, почему-то, показалась, не привлекательной. Пока я искал свой топор, жгучие солнечные лучи так высушили усики и все листья моих бобов, что при спуске на землю той же дорогой мне грозила опасность оборваться. У меня-же не было никакого желания сломать себе шею, и я стал придумывать другой способ передвижения.
— „Что же мне делать?“ грызла меня неотступная мысль. Я вспомнил про солому, в которой нашел свой топор, и сейчас-же принялся плести из нея веревку. Моя работа подвигалась довольно быстро, и я имел в короткое время предлинную веревку. Обрадованный собственной находкой, я быстро привязал один конец веревки к одному из рогов луны и с осторожностью стал спускаться по ней вниз. Левая моя рука скользила по веревке, а правою я держал свой топор. Таким образом я прополз по веревке до самого её конца, а дальше, — хоть виси между небом и землей! Но я быстро догадался, как помочь горю: обрубил над головой у себя лишний конец веревки, привязал его к нижнему и стал опять спускаться; потом снова обрубил, и верхний конец опять привязал к нижнему концу. Так я подвигался все ниже и ниже, пока не добрался до облаков. От частых обрубываний и связываний моя веревка настолько испортилась, что не выдержала тяжести моего тела, оборвалась, и я упал с высоты приблизительно двух миль от земли, и полетел прямо на землю. Упав с такой высоты, я получил сильный удар и потерял сознание; когда я раскрыл глаза, то, к своему удивлению, увидел, что тело мое в силу инерции вошло в землю, по крайней мере, футов на девять. Отдохнув немного, я принялся устраивать нечто вроде лестницы и с трудом выбрался из ямы. Мой вид был ужасен, не стану о нем распространяться, так как вы и сами можете догадаться, как я выглядел после таких приключений. Это страшное происшествие дало повод многим словоохотливым рассказчикам пустить нелепый слух, будто я ногтями выцарапал ступеньки, по которым взобрался на поверхность земли. Но кому же не известно, что это только злая шутка? Зачем мне было употреблять ногти, когда со мной был серебряный топор, которым удобнее и легче сделать лестницу! Трудно поверить, как мне вредят все эти непрошенные рассказчики. От них можно услыхать такие небылицы, которые, поистине, подрывают веру во все мои рассказы о действительных приключениях.
Могу вам рассказать еще об одном происшествии, случившемся во время моей должности пастуха пчел. Вам известно, что медведи очень любят мед, и мне они прямо таки не давали покоя. Нескольких пчел они разорвали в клочки, зачуяв в них мед; наконец, грозили разбить улей. Нужно было придумать такое средство, чтобы освободиться от их назойливости. Я припомнил, что в детстве ловил мух на палку, обмазанную клейким сиропом, и решил применить такой же способ к ловле медведей.
Не долго думая, я приступил к выполнению своего плана.
Наступил вечер, приближалось удобное время для моего опыта. Я обмазал медом оглоблю стоявшей в пасеке кареты, а сам спрятался в густых кустах цветущей сирени. Выжидать, к счастью, долго не пришлось. Зачуяв запах меда, огромный медведь неуклюже приблизился прямо к карете и стал так жадно лизать мед, что не чувствовал, даже как зализывал в горло оглоблю. Оглобля постепенно прошла в пасть, через горло в желудок, наконец, через все внутренности и вышла, наружу. Я следил в кустах за каждым движением медведя и с нетерпением ждал, когда он проглотит всю оглоблю. Когда она вышла наружу, я быстро подбежал и в передний конец её вколотил большой тяжелый шворень. Назад дорога ему была отрезана и пришлось бедняжке просидеть так целую ночь до утра. Ранним утром, во время своей прогулки, султан случайно зашел в пасеку и, увидав медведя проткнутого насквозь оглоблей, смеялся до слез. Он попросил меня рассказать ему, как это я так ухитрился сделать, и своим рассказом мне удалось сразу приобрести большое расположение султана.
Вскоре после этого случая Россия заключила мир с Турцией, и мне не пришлось воспользоваться расположением султана. Меня, вместе с другими военнопленными, отправили почтовым фургоном на родину.
Зима в этом году стояла страшно суровая. Морозы доходили до невероятной высоты, так что даже солнце от сильного холода отморозило себе уши и получило крепкий насморк, а на лице его еще и до сих пор остались темные пятна после этих невиданных морозов. Я натерпелся тоже гораздо больше, чем в первую свою поездку в Россию, и мне надолго останется в памяти наше возвращение на родину из страны полумесяца!
Приключений в этой поездке была такая масса, что нехватило-бы дня и ночи беспрерывно рассказывать вам, но, чтобы дать вам хоть малейшее представление о тех холодах, я расскажу вкратце следующий случай. В плен меня взяли вместе с моим любимым конем, а так как он представлял из себя очень редкое явление в природе, то султан распорядился оставить его в своих конюшнях и мне никогда его непоказывать из опасения, чтобы я не удрал из плена. После мира, несмотря на мои просьбы, мне коня моего так и не дали, и я должен был возвращаться на почтовых перекладных. Однажды мы проезжали лощиной по узкой тропинке между холмами, высотой чуть ли не больше сажени. Чтобы не натолкнуться на кого-нибудь впереди, я приказал ямщику трубить в рожок и таким образом останавливать едущих нам навстречу, пока мы не проедем этой узкой дорожки. Парень послушался и стал дуть изо всех сил в свой рожок. Ничего не выходит, ни одного звука! Он снова понатужился: дул, дул, но все старания были напрасны. Кто-то сказал даже, что это нехороший признак, но я не суеверен и не обратил на это никакого внимания, неприятно было, однако, то, что мы могли каждую минуту столкнуться с такими же несчастными путниками, как и мы, носом к носу в этой узкой трущобе. Делать нечего; мы двинулись вперед на авось и, действительно, вскоре увидали издали приближающуюся нам на встречу карету, занявшую всю дорогу, так что разминуться не было ни какой возможности. Вот досада, хоть возвращайся назад! Нет, подумал я, и сейчас же соскочил со своей кареты и вместе с ямщиком выпряг прежде всего лошадей, потом взял на плечи карету со всей поклажей, перепрыгнул на холм, затем с этой тяжелой ношей пробрался через громадные сугробы снега и глубокие рвы в поле. Это была не легкая задача, но я ее выполнил безукоризненно, даже не сдвинул с места багажа. Таким же образом перенес я и лошадей, взявши под мышку по лошади. Признаюсь, лошадей было гораздо труднее переносить, так как живое существо сопротивляется, и две лошади вместе
Я взял на плечи карету со всей поклажей и перепрыгнул с нею на холм.
весили куда больше одной кареты, но возвращаться за каждой в отдельности я счел для себя унизительным и в один прыжок был уже с двумя лошадьми возле кареты. Обождав, пока ехавшая нам на встречу карета проехала, я снова перенес на дорогу карету, а затем и лошадей. Ямщик обрадованный таким исходом неприятной встречи, сам уже впряг лошадей, и мы, без всяких приключений, счастливо доехали до следующей почтовой станции.
Да, я забыл вам сказать, что одна из лошадей была еще очень молодая и пугливая. В то время, как я второй раз переносил лошадей уже с поля на дорогу, она так расходилась и стала так сильно бить ногами, что привела меня на одну минуту в сильное замешательство. Выпустить ее из под руки нельзя было, так как она могла бы убежать и завязнуть где-нибудь в сугробе, усмирить тоже трудно было, т. к. были заняты обе руки. Но и в таком положении я нашелся и отнял у лошади всякую возможность причинять мне боль своим буйством. Я засунул её ноги в карман своего сюртука и она вынуждена была смириться.
Вы должно быть думаете, — „когда же, наконец, он расскажет о морозах?“
— Попрошу вас быть терпеливыми, расскажу вам сейчас и о морозах. Угадайте, почему рожок не играл, когда в него дул ямщик так сильно, что чуть не лопнул? А, вот, я вам расскажу.
Мы добрались до почтовой станции. Ямщик мой уселся поближе к печке, повесил на один гвоздь шапку, на другой гвоздь, над самым камином, повесил рожок. Я тем временем укладываюсь спать после утомительной дороги. Я начал дремать. Вдруг раздались над нашими, головами оглушительные звуки.
— Тра-та-та! Тра-ра-ра!… ту-ту-ту!…
Я был в недоумении, не понимая в чем дело. Ямщик подумал было, что это тревога; но дело скоро выяснилось. Рожок от тепла скоро оттаял и без посторонней помощи, сам собою начал играть все то, что за целый день в него надул ямщик. Раньше всего он исполнил сигналы, которые были сделаны ямщиком в рожок, когда мы ехали по узкой тропинке, меж холмов; потом рожок заиграл что-то веселое на мотив: „ИИо улице мостовой“.
Мы в изумлении смотрели друг на друга, как бы спрашивая, — что это такое? Чистые и ясные звуки все продолжали свободно выходить
Затем перенес я и лошадей, взявши подмышку по лошади.
из рожка, напевая различные мелодии русских народных песен. Этот интересный инструмент в продолжение целого часа забавлял нас прекрасными народными песнями. Нам удалось познакомиться с такими песнями, как „Закувала тасыва зозуля“, „Ой зацвила червона калына“ и многие другие, между прочими — исторические думы о вольных походах запорожцев на турецкие владения. Случай с рожком, кажется, был последним приключением во время моего путешествия по России.
Так, вот, милостивые государи, теперь вам, должно быть ясно, что в России бывают такие морозы, от которых даже звуки замерзают.
Вы улыбаетесь?!… Я сам не люблю слушать как многие путешественники имеют нехорошую привычку, рассказывая о своих приключениях, говорить гораздо больше, чем это было в действительности. Ничего, конечно, нет удивительного, что подобные истории вам кажутся иногда невероятными и невозможными. Но смею вас уверить, что в моих приключениях, несмотря на то, что они вам кажутся чудовищными, нет ни капли вымысла, и мне чрезвычайно больно и обидно ваше недоверие, тем более, что я намереваюсь вам рассказать еще о своем морском путешествии и приключениях на нем.
Всем известно, что море более богато всякими необыкновенными происшествиями, чем суша.
Когда вы недоверяете моим рассказам о моих приключениях на суше, то что же будет с приключениями на море?
Господа, я очень прошу, если кто усомнился в истине моих рассказов, лучше сознаться и не стеснять меня своим присутствием, так как я не могу свободно рассказывать вам о своих действительных приключениях, сознавая, что мне не верят, пожимают плечами, переглядываются и даже без стеснения смеются. Все дальнейшие мои приключения столь же правдивы, как и предыдущие, несмотря на кажущуюся невероятность.
На сегодня довольно с вас, господа. Спокойной ночи!
ЧАСТЬ VI
VI. Приключения на море в первое путешествие.
Первое путешествие в моей жизни относится к далекому прошлому. Я был тогда очень молод. Это было еще задолго до путешествия моего в Россию, с которым я имел честь вкратце познакомить вас, так как умолчал о многих приключениях, а познакомил вас только с некоторыми, чтобы дать понять вам о чудной стране — России и о моей находчивости, храбрости и сообразительности. Теперь же я хочу вам кое что рассказать еще о моих приключениях на море в годы прекрасной юности. События, о которых я буду говорить, безусловно правдивы, в чем, я думаю, вы сомневаться не будете, несмотря на невероятность этих удивительных приключений.
Я был тогда едва оперившимся птенчиком и не совсем еще отвык от детских привычек. Самостоятельности во мне было очень мало, так как я мирно проживал в счастье и благоденствии под родительским крылышком. Мой дядя, по матери, занимал высокий пост в посольстве на острове Цейлоне и страшно любил меня; мне же очень нравились его форма — гусарского офицера, его высокий рост, статность и длинные, черные, как смоль, усы. Меня, почему то, все называли проказником и даже говорили, что мой белый пушок под носом и на подбородке не успеет вырасти, как я себе где нибудь сломаю голову. Может быть родители думали так потому, что я целые дни и ночи только и мечтал о путешествиях и о страшных приключениях, где всегда рисовал себя победителем; даже во сне я летал через моря и горы, и когда с испугу просыпался, то находил себя на полу. Сестры смеялись надо мной говоря, что я летаю с кровати на пол.
Должен заметить, что отец мой провел большую часть своей жизни в кругосветных путешествиях и в зимние долгие вечера любил угощать нас рассказами о своих приключениях. Теперь я объясняю свою страсть к путешествиям просто врожденной склонностью и следованию примерам незабвенного отца. Я столько наслушался всяких занимательных рассказов о приключениях и лишениях путешественников, что считал себя уже достаточно закаленным и не бояться ничего в свете. Мне но хотелось вырваться из дому и порвать навсегда с родительской опекой.
Я пользовался всяким представлявшимся мало мальски удобным случаем для меля, чтобы удовлетворить непреодолимую страсть видеть свет.
Отец, привыкший сам к путешествиям, немного сочувствовал мне; он понимал, что мне тяжело томиться в родной семье без особого дела, быть просто нахлебником, но мать и тетенька ни за что не решались отпустить меня из дому. Никакие просьбы и мольбы мои ни к чему не приводили. Наконец, дело повернулось для меня в очень хорошую сторону и случаю, самому обыкновенному случаю, угодно было удовлетворить мое страстное желание. Я узнал, что к нам должен был приехать мой любимый дядя, гвардейский офицер, который очень любил меня и просто глаз не спускал с меня во время наших встреч. Он часто мне говорил: если тебе что-нибудь нужно будет, обращайся ко мне, а я для тебя все устрою. Я старался в его присутствии быть тихим, покорным, хорошим юношей, чтобы еще больше расположить его к себе. Однажды я поделился с дядей своей мечтой отправиться путешествовать, и он мне ответил, что сделает все зависящее от него, чтобы помочь исполнению моего желания.
Моей радости не было конца, и я уже был уверен, что дело пойдет на лад. Дядя красноречиво стал доказывать, что для меня прямо таки необходимо проехаться по свету, и после долгих увещаний, возражений, противоречий и обсуждений, к великой моей радости все согласились, чтобы я отправился с ним на остров Цейлон, где он много лет занимал ответственный служебный пост. Я быстро стал собираться в далекую дорогу и через несколько минут уже был совершенно готов к отплытию в чужия страны, но все начали смеяться над моей чрезмерной поспешностью. Пришлось еще обождать недели две, пока мы, наконец выехали в Голландию, чтобы взять там некоторые поручения и документы и затем уже отправиться в путешествие.
Мы отплыли из голландского порта, Амстердама. Морское путешествие представляло для меня много нового и интересного. Как бы я не старался умолчать о том, что происходило на море, но никак не могу обойти молчанием перенесенной нами страшной бури. Собственно, наше плавание, только благодаря той буре и её последствиям, представляет некоторый интерес, так как больше по дороге с нами ничего не произошло. Буря эта разразилась как раз в то время, когда мы бросили якорь у одного небольшого островка, чтобы запастись там пресной водой и углем. Она так сильно бушевала, что вырывала с корнем множество деревьев и поднимала их в воздух. Страшно было смотреть, как стихия играла такими громадными деревьями, точно пылинками. Некоторые из деревьев были тяжестью в несколько сот пудов, тем не менее их подняло на неизмеримую вышину, так что они казались маленькими точками и кружились там, точно пух отцветшого одуванчика. Море так бушевало, что приводило в ужас весь экипаж нашего парохода, который качался, как щепка на поверхности пенистых валов. Я впервые видел страшную силу природы, которая, казалось, жаждала жертв, безумолку завывал сильный ветер, наводя панику на все живое.
Спустя некоторое время, буря утихла, и тогда мы увидели чудесное явление природы. Все деревья, носившияся в воздухе, вдруг опустились на землю; каждое попало на свое прежнее место, сейчас же пустило корни и продолжало свой рост, как будто ничего не произошло с ним. Даже следа не заметно было после опустошительной грозной бури. Все деревья по прежнему спокойно росли, и листья пели невнятно тихую песенку, шептались и целовались друг с другом.
Впрочем, одно дерево представляло исключение. Перед началом бури один туземец со своей женой приставили лестницу к дереву, чтобы нарвать огурцов себе на ужин, так как эти овощи растут там не на грядах, как у нас, а на ветвях деревьев. В это самое время сорвался страшный вихрь, вырвал дерево с корнями и понес его вместе с людьми в воздух. Почтенная парочка терпеливо совершила воздушное путешествие, но своей тяжестью они придали дереву совершенно другое направление, так что упало оно на землю не корнями в свое прежнее место, а горизонтально, поперек одной улицы столичного города, перегородив дорогу пешеходам и проезжим. Когда началась буря, предводитель всеми туземными войсками и начальник страны дал приказ, чтобы все жители выехали из города, во избежание несчастных случаев с людьми. Но почти все жители еще
Перед началом бури один туземец со своей женой приставили лестницу к дереву, чтобы нарвать огурцов.
до его приказа выселились за город из боязни быт раздавленными развалинами своих жилищ. К концу бури начальник страны захотел почему то вернуться в свой дворец; может быть он хотел показать свою храбрость, или просто по делу, это покрыто мраком неизвестности, так как, благодаря неожиданной смерти, он унес эту тайну вместе с собой в темную могилу. Случай этот вызвал в стране много толков и всевозможных догадок, а дело, собственно, произошло очень просто. Начальник ехал по одной из улиц ко дворцу, и в это время упало дерево с огурцами на его коляску и, к счастью, убило его до смерти, а лошади понесли его труп по улице, пока он не слетел на мостовую, окровавленный, с разбитой головой.
Вам покажется странным, что я говорю „к счастью“?
Но дело в том, что начальник, говоря правду, был ужасный тиран, и жители острова, не исключая и любимцев его, были несчастнейшими созданиями в мире. Когда весть распространилась о смерти начальника, страна как бы легче вздохнула, и понеслись горячия молитвы жителей к небесам за избавление страны от мучителя. Начальник был страшно скуп, строг и не справедлив. В его закромах гнили обильные запасы хлеба, между тем, как народ, у которого были отняты эти запасы, голодал в полном смысле этого слова.
Недовольный народ волновался, но ничего не мог сделать против вопиющей несправедливости.