Портной из Глостера

Портной из Глостера

Давным-давно, когда господа носили широкие кафтаны, кружевные манжеты и шёлковые жилеты, в городе Глостере жил старый портной. Его мастерская находилась на Вестгейт-стрит. С утра до темноты он сидел у окна, скрестив ноги на большом столе, кроил дорогие ткани и делал стежок за стежком.

Для заказчиков портной шил великолепные наряды, а сам был очень беден. Его пальто протёрлось на локтях, пальцы согнулись от долгой работы, и в кошельке редко звенела хоть одна монетка. Но ткань он берег так умело, что даже самые маленькие лоскутки складывал в коробку.

— Слишком узки для человека, — говорил он, — зато как раз годятся на жилеты для мышей.

Незадолго до Рождества мэр Глостера заказал портному свадебный костюм: кафтан из вишнёвого шёлка, расшитого анютиными глазками и розами, и жилет из светлого атласа. Если работа понравится, старик получит щедрую плату.

Портной кроил весь день. К вечеру на столе лежали двенадцать деталей кафтана, четыре детали жилета, клапаны карманов, манжеты, подкладка и пуговицы. Не хватало лишь одного мотка вишнёвой кручёной нити для двадцати одной петли.

Снег засыпал улицу, и в мастерской стало темно. Портной запер дверь и пошёл в свою маленькую комнату возле Соборной площади. С ним жил кот Симпкин.

— Симпкин, — сказал старик, отдавая ему последнюю монету и глиняный горшочек, — купи хлеба, молока, немного еды и моток вишнёвой нити. Не потеряй деньги: другой нити у нас нет.

Кот отправился в лавки. Портной тем временем услышал из буфета тихое:

— Тук-тук, тук-тук-тук.

Он поднял перевёрнутую чашку, и из-под неё вышла маленькая мышка, поклонилась и убежала за деревянную панель. Под второй чашкой сидел мышонок в крошечном жилете. Под третьей — ещё двое. Симпкин поймал их днём и накрыл посудой, оставив себе на ужин.

Портной освободил всех пленников.

— Бегите, маленькие жильцы, — сказал он. — Сегодня праздник милосердия, а не охоты.

Мыши скрылись в тайных ходах старого дома. Такие ходы тянулись за стенами по всему Глостеру, и мыши могли переходить из здания в здание, не показываясь на улице.

Вернулся Симпкин. Он принёс хлеб, молоко и свёрток с нитью. Но, почуяв мышей и увидев пустые чашки, рассердился. Хлеб и молоко поставил на стол, а моток тайком спрятал в чайник.

— Где моя нить? — спросил портной.

Симпкин сердито мяукнул. Если бы кот умел говорить по-человечески, он ответил бы: «А где мои мыши?»

Старик устало сел у очага. От холода и тревоги у него начался жар.

— Без вишнёвой нити я пропал, — шептал он. — Двадцать одна петля, а нити больше нет.

Три дня портной не мог подняться с постели. Кафтан лежал раскроенным в запертой мастерской, свадьба мэра приближалась, а старик во сне повторял:

— Нет больше нити… нет больше нити…

Симпкин ходил по комнате и тоже не находил покоя. Он искал мышей за панелями, но там было тихо.

Наступил сочельник. Когда часы на соборе пробили полночь, случилось то, о чём рассказывают старые сказки: звери заговорили понятным языком.

Симпкин вышел на заснеженную улицу. На крышах перекликались птицы, во дворах пели петухи, из чердачных окон доносились кошачьи песни. Но кот думал только о спрятанном мотке и о больном хозяине.

Вдруг в окне портновской мастерской блеснул свет. Симпкин подкрался ближе. За ставнями щёлкали ножницы, постукивали напёрстки, шелестел шёлк. Маленькие голоса пели:

— Стежок за стежком, край к краю,
Добро добром мы возвращаем.

Кот заглянул в щель. Десятки мышей сидели вокруг красного кафтана. Одни соединяли детали, другие пришивали подкладку, третьи вышивали цветы. На всех были жилетки и шапочки из тех самых лоскутков, которые портной не выбросил.

Симпкин царапнул дверь.

— Мяу! Впустите меня!

Мыши ответили хором:

— Нет больше нити! Нет больше нити!

Тогда кот понял: работа остановится из-за мотка, который он спрятал из обиды. Ему стало стыдно. Портной спас мышей, хотя сам был голоден, а Симпкин отплатил ему злостью.

Кот вернулся домой, достал из чайника свёрток и положил на одеяло рядом с хозяином. Потом сел у кровати и тихо замурлыкал.

Утром жар прошёл. Портной увидел нить и погладил Симпкина.

— Теперь у меня есть материал, но почти не осталось времени и сил. До свадьбы всего несколько часов.

Он всё же оделся и пошёл в мастерскую. Открыл дверь — и замер. Пол был подметён, лоскутки убраны, а на столе лежали готовые кафтан и жилет. Розы и анютины глазки казались живыми. Подкладка сидела ровно, манжеты были безупречны. Все двадцать петель, кроме одной, оказались обмётаны мельчайшими стежками.

На последней петле была приколота записка, написанная крошечными буквами:

«НЕТ БОЛЬШЕ НИТИ».

Портной засмеялся от радости. Он вдел нить в иглу и сам закончил последнюю петлю. К полудню мэр надел чудесный костюм и был так доволен, что заплатил мастеру вдвое больше обещанного.

С этого дня дела старого портного пошли на лад. Заказчики приезжали из дальних мест, чтобы получить кафтан с необыкновенно ровными петлями. Старик нанял молодых помощников и всегда учил их не выбрасывать хорошие лоскутки.

— Для большой вещи они малы, — говорил он, — но для маленького друга могут оказаться в самый раз.

Симпкин больше не ловил мышей в мастерской. Иногда по ночам он слышал за стеной стук напёрстков и делал вид, что спит. А возле панели всегда стояло блюдце молока и лежала коробка цветных обрезков.

Никто в Глостере не умел делать таких тонких петель, как старый мастер. Разглядеть стежки можно было только через увеличительное стекло. Они и правда казались работой крошечных проворных лапок.