— M-me Паскаль называла ее Кэрью вместо Кру, но эта разница могла происходить просто от неправильного произношения. А все остальное сходится как нельзя больше: английский офицер, живший в Индии, отдал свою маленькую дочь в школу. Он умер скоропостижно, потеряв все свое состояние. — М-р Кармикел задумался на минуту, как будто какая-то новая мысль пришла ему в голову, а потом спросил: — Знаете вы наверное, что девочка поступила в парижскую школу?
— Я ничего не знаю наверное, любезный друг, — с горечью ответил м-р Кэррисфард. — Я никогда не видал ни девочки, ни ее матери. Я был дружен с Ральфом Кру в школе, но потом мы не видались до тех пор, пока не встретились в Индии. В то время я не мог думать ни о чем, кроме алмазных россыпей. Он тоже заинтересовался ими. Это было грандиозное предприятие, подававшее такие блестящие надежды, что мы совсем потеряли головы, мы редко и говорили о чем-нибудь другом. Я узнал только одно — что он отдал свою девочку в школу.
М-р Кэррисфард начинал волноваться. Он приходил в возбужденное состояние каждый раз, как в его еще слабом сознании возникали воспоминания о прошлом.
М-р Кармикел тревожно следил за ним. Нельзя было сразу прекратить разговор, но требовалась большая осторожность.
— Однако у вас все-таки есть основания предполагать, что школа была в Париже?
— Есть, — ответил м-р Кэррисфард. — Ее мать, француженка, желала, чтобы девочка получила образование в Париже. Отец, вероятно, и отдал ее в парижскую школу.
— Да, это более чем вероятно, — сказал м-р Кармикел.
М-р Кэррисфард наклонился вперед и ударил по столу своей худощавой рукой.
— Я должен найти ее, Кармикел, — сказал он. — Если у нее нет близких, если она бедна — это моя вина. Как может оправиться человек с такой тяжестью на душе? После ряда неудач счастье снова вернулось к нам и наши надежды на алмазные россыпи оправдались. Самые фантастические мечты наши стали действительностью, а бедная девочка Ральфа Кру, может быть, просит милостыню!
— Да нет же, нет! — сказал Кармикел. — Постарайтесь успокоиться. Помните, что, если мы ее найдем, у нее будет громадное состояние.
— И как мог я так потерять голову, когда дела пошли плохо! — с отчаянием проговорил Кэррисфард. — Мне кажется, я не потерялся бы так, если бы на мне не лежала ответственность за чужие деньги. Бедный Ральф Кру вложил в алмазные копи весь свой капитал, до последнего пенни. Он верил мне — он любил меня. И он умер с мыслью, что я разорил его — я, Том Кэррисфард, игравший с ним в крикет в Индии! Каким негодяем он, должно быть, считал меня!
— Не упрекайте себя так. Вы не виноваты, что дела пошли дурно.
— Я упрекаю себя не в этом, а в том, что я упал духом. Я убежал, как мошенник и вор, потому что был не в силах взглянуть на своего лучшего друга и сказать ему, что разорил его и его ребенка.
Добродушный м-р Кармикел положил ему руку на плечо.
— Вы убежали, потому что у вас помутился рассудок от поразившего вас удара. У вас уже тогда начинался бред. Ведь всего через два дня у вас сделалось воспаление мозга и вы, лежа в больнице, были все время в бреду. Вспомните это.
Кэррисфард опустил голову на руку.
— Да, -сказал он, — я чуть не сошел с ума от страха и ужаса. Я не спал целыми неделями. В ту ночь, как я бежал из дому, мне казалось, что меня преследуют какие-то чудовища, что они смеются надо мной и осыпают меня бранью.
— Уже это одно служит вам оправданием, — сказал м-р Кармикел. — Разве может рассуждать здраво человек, У которого начинается воспаление мозга.
Кэррисфард покачал головой.
— Когда я пришел в себя, — продолжал он, — бедный Кру уже умер. А у меня так ослабела память, что я почти ничего не помнил. Забыл я и о девочке и только через несколько месяцев вспомнил о ней. Но это были какие-то смутные, точно задернутые туманом воспоминания.
Он остановился на минуту и потер лоб.
— Иногда это бывает со мною и теперь, когда я стараюсь припомнить что-нибудь. Очень возможно, что Кру говорил мне, в какую школу отдал свою девочку. Как вы полагаете?
— Может быть, и не говорил. Вы даже не знаете имени его дочери.
— Он обыкновенно называл ее не по имени, а своей «маленькой хозяюшкой». Но мы редко говорили о ней. Все наши мысли были заняты алмазными россыпями, и мы толковали только о них. Если Кру называл мне школу, я забыл — забыл. И теперь уже не вспомню никогда!
— Полно, полно! — сказал м-р Кармикел. — Мы найдем девочку. Мы будем продолжать поиски и постараемся напасть на следы этих добрых русских. M-me Паскаль смутно припоминается, что они живут в Москве. Я поеду в Москву.
— Если бы я мог вынести путешествие, я поехал бы вместе с вами, — сказал м-р Кэррисфард. — Но я могу только сидеть у камина и смотрать на огонь. И когда я смотрю на него, мне кажется, что оттуда глядит на меня молодое веселое лицо Кру. Он глядит на меня и как будто спрашивает меня о чем-то. Иногда я вижу его во сне, и тогда он спрашивает меня о том же словами. Догадываетесь вы, о чем он спрашивает меня?
— Н-нет, — тихо ответил м-р Кармикел.
— Он каждый раз задает мне один и тот же вопрос: «Том, старый дружище! Том, где моя „маленькая хозяюшка“?» Я должен ответить ему — я должен! — воскликнул м-р Кэррисфард, схватив Кармикела за руку. — Помогите мне, помогите найти ее!
А по ту сторону стены Сара, сидя у себя на чердаке, разговаривала с Мельхиседеком, который пришел к ней за ужином для себя и своей семьи.
— Сегодня мне было очень трудно воображать себя принцессой, Мельхиседек, — говорила она. — Еще труднее обыкновенного. Чем холоднее делается на дворе и чем грязнее становятся улицы, тем мне труднее представлять себе, что я принцесса. Сегодня, когда Лавиния засмеялась, взглянув на мою грязную юбку, я едва удержалась от гневной вспышки и промолчала только потому, что прикусила себе язык. Холодно было сегодня днем, Мельхиседек; холодно и теперь.
Сказав это, Сара опустила голову на руки, как делала часто, когда оставалась одна.
— О, папа! — прошептала она. — Мне кажется, что прошло много-много лет с тех пор, как я была твоей «маленькой хозяюшкой»!
Вот что происходило в этот день по обе стороны стены.
XIII. НИЩАЯ ДЕВОЧКА
Зима стояла холодная. Саре приходилось ходить в своих худых башмаках то по снегу, то по грязи, смешанной со снегом. Иногда туман был так густ, что уличные фонари горели весь день, и Лондон казался Саре совершенно таким же, как несколько лет тому назад, в тот пасмурный день, когда она ехала с отцом в школу мисс Минчин. В такие дни ярко освещенный дом семьи Монморанси, или, вернее, Кармикел, казался Саре еще уютнее, кабинет м-ра Кэррисфарда еще красивее, а ее собственная комнатка еще непривлекательнее. Теперь ей нельзя было любоваться на восход или заход солнца; даже звезды показывались редко. Небо было всегда покрыто тяжелыми серыми облаками, и почти каждый день шел дождь. В четыре часа, даже если не было тумана, день кончался. И если Саре нужно было пойти за чем-нибудь к себе на чердак, она должна была зажигать свечу. Такая погода действовала на нервы служанок, и они стали еще требовательнее и сварливее, чем прежде. К Бекки они придирались на каждом шагу и обращались с ней, как с невольницей.
— Если бы не вы, мисс, — сказала она раз вечером, придя к Саре, — и если бы здесь не была Бастилия и я не была бы заключенной в соседней камере, то я бы умерла. Теперь здесь и вправду точно тюрьма. Хозяйка с каждым днем становится все больше похожа на тюремщика, а кухарка — на сторожа. Расскажите мне что-нибудь, мисс, пожалуйста, расскажите про подземный подкоп, который мы вырыли под полом.
— Нет, подкоп холодный. Нужно выдумать что-нибудь потеплее, — возразила Сара, дрожа от холода. — Закутаемся хорошенько в одеяла, и я расскажу тебе про тропический лес, в котором жила обезьяна индийского джентльмена. Когда я вижу, как грустно смотрит она из окна, мне всегда кажется, что она вспоминает о тропическом лесе, в котором ей было так приятно качаться, зацепившись хвостом за ветку. Мне хотелось бы знать, кто поймал ее и осталась ли у нее на родине семья, для которой она делала запас кокосовых орехов.
— Да, это теплее подкопа, мисс, — с признательностью сказала Бекки. — Впрочем, даже когда вы рассказываете о Бастилии, и она как будто становится теплой.
— Это потому, что ты тогда начинаешь думать не о себе, а о другом, — ответила Сара, еще больше закутываясь в одеяло. — Я заметила это. Когда живется плохо, нужно думать о чем-нибудь другом.
— А вы можете это, мисс? — спросила Бекки, с восхищением глядя на нее.
— Иногда могу, а иногда нет, — ответила Сара. — Но когда моху, это очень помогает мне. Если мне тяжело, очень тяжело, я говорю себе: «Я принцесса и фея. А так как фея, то ничто не может повредить мне или обидеть меня». И когда я представляю себе это, мне становится легче.
Часто приходилось Саре думать о другом и представлять себе, что она принцесса. Но никогда не казалось это ей так трудно, как в один ненастный день, о котором она часто вспоминала и которого никогда не могла забыть.
В продолжение нескольких дней подряд шел дождь; было холодно и темно от густого тумана. Всюду была грязь — вязкая лондонская грязь, а над ней нависла пелена мелкого дождя и тумана. Саре пришлось много ходить в этот день; ее без конца посылали то туда, то сюда, и платье ее промокло насквозь. Нелепые старые перья на ее шляпе обвисли и казались еще нелепее, а башмаки так пропитались водою, что уже не могли впитывать ее больше. В довершение всего мисс Минчин наказала ее и оставила без обеда.
Сара была так голодна, она так озябла, устала и казалась такой несчастной, что некоторые прохожие с состраданием взглядывали на нее. Она быстро шла вперед, стараясь думать о чем-нибудь другом. На этот раз ей было очень трудно представить себе что-нибудь хорошее, но в конце концов это все-таки удалось ей.
И в то время, как грязная вода шлепала под ее башмаками, а ветер как будто старался -сорвать с нее ее тоненькую кофточку, она думала:
«Положим, что на мне сухое платье, шерстяные чулки и крепкие башмаки, а в руках — хороший, не изорванный зонтик. И положим — положим — что, подойдя к булочной, где продаются горячие лепешки, я вдруг найду сикс-пенс — ничей сикспенс. Тогда я войду в булочную, куплю шесть самых горячих лепешек и съем их все сразу!»
Странные вещи случаются иногда.
И очень странная вещь случилась с Сарой. Она в это время переходила через улицу и, стараясь выбирать местечки посуше, смотрела себе под ноги. Вдруг в грязи, около тротуара, блеснуло что-то. Это была маленькая серебряная монета; прохожие затоптали ее в грязь, но она все еще немножко блестела. Это был не сикспенс, а монета в четыре пенса.
Сара схватила ее своей посиневшей от холода рукой.
— Это случилось на самом деле! — прошептала она. — На самом деле!
И она взглянула на булочную, которая была напротив нее. Как раз в эту самую минуту хозяйка, веселая, добродушная женщина с румяным лицом, поставила на окно поднос с великолепными, только что вынутыми из печи лепешками. Они были такие большие, пышные, с коринкой!
Сара знала, что может истратить найденную монету, которая, наверное, уже некоторое время лежала в грязи. Тот, кто потерял ее, давно ушел, и его нельзя найти.
«А может быть, хозяйка булочной потеряла ее? — подумала Сара. — Нужно спросить».
Она подошла к булочной, но вдруг остановилась.
На ступеньке, около двери, сидела девочка в лохмотьях, из-под которых высовывались ее голые, грязные, покрасневшие от холода ноги. У нее были впалые, голодные глаза, и она казалась еще заброшеннее и несчастнее Сарьк.
«Это нищая, — подумала Сара, с состраданием взглянув на нее. — Она хочет есть еще больше, чем я».
Девочка посмотрела на Сару и немножко отодвинулась, чтобы дать ей пройти. Она привыкла давать дорогу всем и знала, что если ее увидит полисмен, то велит ей вставать и уходить.
— Вы голодны? — спросила Сара.
— А то нет? — сказала девочка. — А то нет?
— Вы не обедали?
— Не обедала, — ответила девочка. — И не завтракала, и не ужинала.
— С каких пор?
— Не знаю. А сегодня никто не подал мне ничего, Я просила, просила, и никто не дал мне ни пенни.
От одного вида этой несчастной девочки голод Сары стал еще мучительнее. Несмотря на это, ее воображение продолжало работать.
«Принцессы в изгнании, лишенные трона, — думала она, — всегда делились с бедными всем, что у них было. Если я принцесса, то должна поступать так же. На четыре пенса дадут четыре лепешки. Этого мало для нас обеих, но все-таки это лучше, чем ничего».
— Подожди здесь минутку, — сказала она нищей и вошла в булочную.
Там было очень тепло и великолепно пахло. Хозяйка только что принесла другой поднос с горячими лепешками.
— Не потеряли ли вы четырех пенсов? — спросила Сара, протягивая ей монету.
Хозяйка взглянула на Сару, на ее истомленное лицо и грязное, изношенное, но сшитое из дорогой материи платье.
— Нет, не потеряла, — ответила она. — Вы ее нашли?
— Да, около тротуара, — сказала Сара.
— Так оставьте ее себе. Она лежала в грязи, может быть, уже целую неделю, и теперь нельзя узнать, кто потерял ее.
— Да, знаю, — ответила Сара, — но я все-таки думала, что лучше спросить вас.
— Не многие поступили бы так, — заметила хозяйка. — Вы хотите купить что-нибудь? — прибавила она, видя, что Сара глядит на лепешки.
— Да, дайте мне, пожалуйста, четыре лепешки по пенни, — сказал Сара.
Хозяйка подошла к окну и стала класть лепешки в пакет.
Сара заметила, что она положила не четыре, а шесть.
— Мне нужно четыре лепешки, — сказала она. — У меня только четыре пенса.
— Я прибавила две для весу, — добродушно ответила хозяйка. — Вы, может быть, скушаете их потом. Вы не голодны?
— Нет, я очень голодна, — ответила Сара. — Благодарю вас за вашу доброту. Около…
Она хотела прибавить: «Около булочной сидит девочка, которая еще голоднее меня», — но в это время в лавку вошли два покупателя. Они, по-видимому, очень торопились, и потому Сара, еще раз поблагодарив хозяйку, ушла.
Нищая сидела по-прежнему, прижавшись в уголок. В своем промокшем насквозь грязном рубище она имела ужасный вид. Тупо смотря прямо перед собой, она бормотала что-то и Сара заметила, что она смахнула рукой навернувшиеся на глаза слезы.
Сара открыла пакет и вынула одну лепешку. Они были такие горячие, что от них немного согрелись ее озябшие руки.
— Лепешка совсем горячая и, должно быть, очень вкусная, — сказала она, положив ее на колени девочки. — Вы будете уже не так голодны, когда съедите ее.
Нищая молча и даже несколько испуганно смотрела на Сару, как бы не веря своему счастью. Потом она схватила лепешку и начала жадно есть ее.
— Ах, Господи! — в восторге шептала она. — Ах, Господи!
Сара вынула из пакета еще три лепешки.
Хриплый, прерывающийся от счастья голос нищей приводил ее в ужас.
«Она голоднее, чем я, — думала Сара. — Она умирает с голоду». Но рука ее немножко дрожала, когда она клала на колени девочки четвертую лепешку. «А я не умираю с голоду», — подумала она и положила пятую.
Нищая продолжала жадно есть и даже не поблагодарила Сары, когда та повернулась, чтобы уходить.
Дойдя до угла улицы, Сара обернулась. Нищая сидела, держа по лепешке в каждой руке, но не ела, а смотрела на нее. Сара кивнула ей; нищая тоже наклонила голову и продолжала смотреть ей вслед.
В эту минуту хозяйка подошла к окну.
— Господи, помилуй! — воскликнула она. — Да ведь девочка отдала свои лепешки этой нищей! А она была очень голодна, я заметила это.
Хозяйка подошла к двери и отворила ее.
— Кто дал тебе лепешки? — спросила она нищую.
Девочка показала рукой на видневшуюся вдали фигурку Сары.
— Что же она сказала? — спросила хозяйка.
— Она спросила, голодна ли я?
— А что ты ответила?
— Что я голодна.
— А потом она вошла в булочную, купила лепешки и дала тебе — так?
Нищая кивнула.
— Сколько лепешек дала она тебе?
— Пять.
— Значит, она оставила себе только одну, — прошептала хозяйка. — А она могла бы съесть все шесть. Это было заметно по ее глазам. Как жаль, что она так скоро ушла; я дала бы ей целую дюжину… Ты еще голодна? — спросила она нищую.
— Я голодна всегда, — ответила та. — Но теперь меньше, чем прежде.
— Войди сюда, — сказала хозяйка, отворив дверь булочной.
Нищая нерешительно вошла. Ее приглашали в теплую комнату, полную хлеба! Это было что-то невероятное.
— Садись к огню; ты совсем посинела от холода, — сказала хозяйка, показывая на камин, ярко горевший в маленькой задней комнатке, — и поешь, — прибавила она, подавая нищей несколько лепешек. — А когда проголодаешься, скажи мне, и я дам тебе еще, ради этой милой, доброй девочки.
Сара с большим удовольствием съела свою лепешку. Она была очень вкусная, и во всяком случае даже одна лепешка гораздо лучше, чем совсем ничего. Идя домой, Сара отламывала от нее по маленькому кусочку и, чтобы продолжить удовольствие, ела их очень медленно.
«А что если бы эта лепешка была волшебная, — думала она, — и если бы одного крошечного кусочка было достаточно, чтобы сытно пообедать? Как бы я тогда наелась!»
Уже совсем стемнело, когда Сара подходила к школе. У Монморанси были зажжены лампы, но гардины еще не были спущены в той комнате, где ей часто удавалось видеть всю семью. В этот час м-р Монморанси обыкновенно сидел в покойном кресле, а дети окружали его, смеясь и болтая, и то присаживались на ручки кресла, то влезали на колени к отцу.
На этот раз дети тоже были здесь, но м-р Монморанси не сидел в своем кресле. В доме была какая-то суета, по-видимому, м-р Монморанси собирался в дальнее путешествие. Карета с привязанным сзади чемоданом стояла у подъезда. Дети теснились около отца; хорошенькая румяная мать тоже стояла около него и как будто спрашивала его о чем-то. Сара остановилась на минуту и смотрела, как м-р Монморанси поднимал и целовал маленьких детей, а потом нагнулся и перецеловал старших.
«Надолго ли он уезжает? — думала Сара. — Чемодан очень большой. Ах, как скучно будет без него детям! Мне и самой будет скучно без него, хоть он даже не знает о моем существовании».
Когда дверь отворилась, Сара отошла в сторону — она вспомнила о сикспенсе, — но ей была видна освещенная передняя и м-р Монморанси со старшими детьми.
— В Москве очень глубокий снег? — спросила Дженет. — Там везде лед?
— Ты будешь ездить на дрожках? — в свою очередь спросила Нора. — Ты увидишь царя?
— Я буду писать вам обо всем, что увижу, — смеясь, ответил м-р Кармикел. — Ну, бегите домой — сегодня такая отвратительная, сырая погода. Мне было бы гораздо приятнее остаться с вами, чем ехать в Москву. Прощайте! Прощайте, мои дорогие! Да хранит вас Бог!
И м-р Кармикел, сбежав с крыльца, сел в карету.
— Если найдешь девочку, — крикнул Гюй Кларенс, прыгая по лежавшему около двери ковру, — скажи ей, что мы любим ее!
А затем дети ушли и дверь затворилась;
— Видела ты бедную-девочку-но-не-нищую, Нора? — спросила Дженет, когда они вошли в переднюю. — Она стояла в сторонке и глядела на нас. Платье ее совсем промокло от дождя, и ей, должно быть, было очень холодно. Мама говорит, что ее платья, хоть грязные и изношенные, сделаны из хорошей, дорогой материи. Вероятно, кто-нибудь дает их ей. А в какую ужасную погоду посылают ее за покупками!
Сара, дрожа от холода, подошла к школе.
«О какой это девочке говорили они? — думала она. — И зачем м-р Монморанси ищет ее?»
Она взошла на ступеньки подъезда со своей корзиной, которая казалась ей на этот раз тяжелее обыкновенного, а м-р Кармикел уехал разыскивать в Москве маленькую дочь капитана Кру.
XIV. ЧТО ВИДЕЛ И СЛЫШАЛ МЕЛЬХИСЕДЕК
В этот самый день, в то время, как Сары не было дома, на чердаке происходили странные вещи. Единственным свидетелем этого был Мельхиседек, но он был до того перепуган и сбит с толку, что убежал в свою норку и, дрожа от страха, украдкой выглядывал оттуда, наблюдая за происходившим.
На чердаке было очень тихо с тех пор, как Сара сошла рано утром вниз. Только дождь барабанил, не переставая, по крыше и оконному стеклу. Мельхиседеку стало даже немножко скучно, а когда дождь перестал и наступила глубокая тишина, он решил выйти на разведку, хоть и знал по опыту, что пройдет еще много времени, прежде чем Сара вернется в свою комнату. Он бегал то туда, то сюда, обнюхивая все уголки, и наконец нашел оставшуюся каким-то непонятным образом от его вчерашнего ужина корочку. Но только что хотел он приняться за нее, как на крыше послышался шум.
У Мельхиседека замерло сердце, и он насторожил уши. Да, кто-то идет по крыше. Шаги приближались к окну… остановились около него. Потом оно тихонько отворилось. Темное лицо заглянуло в комнату, а за ним показалось другое. Два человека стояли на крыше и собирались войти в комнату через окно. Один из них был Рам Дасс, а другой, молодой — секретарь индийского джентльмена. Но Мельхиседек, само собою разумеется, не знал этого. Он знал только одно, что эти люди нарушили тишину и уединение чердака. А когда один из них, со смуглым лицом, влез в окно и неслышно соскочил на пол, Мельхиседек повернулся и стремительно бросился в свою норку. Он перепугался насмерть. Сары он не боялся: он знал, что она не бросает ничего, кроме крошек, и никогда не кричит, а только тихо и нежно свистит; около же этих страшных людей было опасно оставаться. Он лег, растянувшись, около входа в свою норку и стал смотреть в щелочку блестящими тревожными глазами. Не знаю, много ли понял Мельхиседек из разговора, который услыхал, но если бы он даже понял все, то остался бы, наверное, в таком же недоумении.
Секретарь, молодой и ловкий, так же неслышно, как и Рам Дасс, спрыгнул на пол и увидал кончик хвоста убегавшего в норку Мельхиседека.
— Это убежала крыса? — шепотом спросил он.
— Да, крыса, саиб, — тоже шепотом ответил Рам Дасс. — Их очень много здесь.
— Фуй! — сказал секретарь. — Удивительно, если девочка не боится их.
Рам Дасс махнул рукою и почтительно улыбнулся.
— Это девочка любит всех, саиб, — ответил он. — Она не похожа на других детей. Я наблюдал за нею много раз, когда она не видала меня. Часто по вечерам пробирался я по крыше к ее окну, чтобы убедиться, что она жива и здорова; часто, незаметно для нее, я смотрел на нее из моего окна. Воробьи слетаются на ее зов. Она приручила крысу и кормит ее. Здешняя служанка, которой живется очень плохо, бывает счастлива только с нею; маленькая девочка тайком навещает ее и называет мамой; приходит к ней и другая, постарше, которая боготворит ее и готова слушать ее рассказы часами. Все это я видал, когда проходил по крыше к ее окну. Хозяйка этого дома — дурная женщина и обращается с ней как с парией, но она держит себя как дочь раджи.
— Вы, по-видимому, знаете многое об этой девочке, — сказал секретарь.
— Я знаю всю ее жизнь, день за днем, — ответил Рам Дасс. — Я знаю, когда она уходит и когда возвращается; знаю ее горе и маленькие радости; холод и голод, который ей приходится выносить. Я знаю, когда она сидит одна до полуночи и учится по своим книжкам; когда ее подруги прокрадываются к ней и она бывает счастлива, потому что ей можно поболтать и посмеяться с ними. Я узнаю, если она заболеет, и приду тогда, чтобы помочь ей всем, чем могу.
— Вы уверены, что никто не войдет сюда и что она сама не вернется и не застанет нас здесь? Это испугало бы ее и расстроило план м-ра Кэррисфарда.
Рам Дасс неслышно подошел к двери и встал около
нее.
— Никто не войдет сюда, саиб, сказал он, — а она ушла с корзиной и долго не вернется. Но если бы она и вернулась, я, стоя здесь, услышу ее шаги еще задолго до того, как она дойдет до конца лестницы.
Секретарь вынул из нагрудного кармана записную книжку и карандаш.
— Прислушивайтесь же хорошенько, — сказал он и стал медленно обходить маленькую бедную комнатку, делая какие-то заметки в своей записной книжке.
Прежде всего он подошел к узенькой кровати и пощупал рукою матрац.
— Жесток, как камень! — воскликнул он. — Нужно переменить его как-нибудь, когда ее не будет дома. Придется принести его днем — ночью этого сделать нельзя.
Он приподнял одеяло и взглянул на единственную, тоненькую, как блин, подушку.
— Одеяло старое и холодное, — сказал он, — простыня грязная и изорванная. Каково спать на такой постели ребенку? А камин, должно быть, не топился очень давно, — прибавил он, взглянув на ржавую решетку.
— Ни разу с тех пор, как я здесь, — подтвердил Рам Дасс. — Хозяйка дома заботится только о себе и не думает, что кому-нибудь может быть холодно, кроме нее.
Секретарь быстро записывал что-то в своей книжке. Потом вырвал из нее листок и положил его в карман.
— Значит, мы будем пробираться сюда, как воры, — сказал он. — Кто придумал это?
Рам Дасс скромно наклонил голову.
— Мне первому пришло это в голову, саиб, — ответил он. — Я люблю эту девочку: мы оба так одиноки. Раз вечером, когда у меня было очень тяжело на сердце, я лег на крышу около ее открытого окна и слышал ее разговор с подругой. Она описывала ей, как можно было бы убрать и украсить эту жалкую комнату. Она как будто видела перед собою все, о чем говорила, и казалась веселее и счастливее. На другой день, когда саиб был болен и грустен, я, желая развлечь его, рассказал ему об этом. Он заинтересовался девочкой и стал расспрашивать о ней. А потом ему понравилась мысль меблировать эту комнату совершенно так, как ей хотелось.
— И вы думаете, что это можно сделать ночью, когда она будет спать? — спросил секретарь, которому, по-видимому, тоже очень нравился план м-ра Кэррисфарда. — А вдруг она проснется?
— Я могу ходить совсем неслышно, — сказал Рам Дасс, — да к тому же дети спят крепко, даже несчастные. Я могу войти в эту комнату ночью несколько раз так тихо, что она не пошевельнется. Если кто-нибудь будет передавать мне вещи в окно, я берусь устроить все. Когда она проснется, то подумает, что тут был волшебник.
Он улыбнулся; улыбнулся и секретарь.
— Это будет похоже на сказку из «Тысячи и одной ночи», — сказал он. — Только уроженец Востока мог придумать это. В лондонском тумане такая мысль не придет в голову.
Рам Дасс и секретарь оставались в комнате Сары недолго, что было очень приятно Мельхиседеку. Он, конечно, не понимал их разговора, а их движения и шепот, казалось ему, предвещали что-то дурное. Секретарь внимательно осмотрел все: камин, сломанную табуретку, старый стол, пол и стены. Увидав несколько вбитых в стену гвоздей, он с довольным видом обернулся к Рам Дассу.
— На них можно что-нибудь навесить, — заметил он.
Рам Дасс таинственно улыбнулся.
— Вчера, когда она уходила, — сказал он, — я принес сюда маленьких острых гвоздиков, которые входят в стену без помощи молотка. Я воткнул их везде, где нужно. Они уже готовы.
Секретарь оглянулся кругом и спрятал книжку в карман.
— Ну, я, кажется, записал все, — сказал он. — Мы можем уходить. У саиба Кэррисфарда очень доброе сердце. Как жаль, что он не может найти пропавшую девочку!
— Если он найдет ее, то будет снова здоров, — сказал Рам Дасс. — Может быть, его Бог еще поможет ему найти ее.
Затем секретарь и Рам Дасс ушли через окно так же неслышно, как пришли, и Мельхиседек облегченно вздохнул. Он снова выскочил из своей норки и отправился на рекогносцировку: ведь даже такие страшные человеческие существа, как эти, могли принести в карманах крошки и случайно уронить одну или две.
XV. ВОЛШЕБСТВО
Когда Сара проходила мимо дома индийского джентльмена, в его кабинете ярко горел камин, а сам он сидел около него, опустив голову на руку, и казался таким же больным и грустным, как всегда.
— Бедный! — сказала Сара. — Хотелось бы мне знать, о чем он думает.
А вот о чем думал в эту минуту м-р Кэррисфард.
«Даже и в том случае, если Кармикелу удастся найти этих русских в Москве, — думал он, — может легко оказаться, что девочка, которую они взяли из школы m-me Паскаль, — не дочь Ральфа Кру. Что предпримем мы тогда?»
Войдя в школу, Сара встретилась с мисс Минчин, которая возвращалась из кухни, куда ходила, чтобы сделать выговор кухарке.
— Где это вы пропадали столько времени? — спросила она Сару. — Вам уже давно следовало бы вернуться.
— Сегодня очень сыро и грязно, — ответила Сара. — Мне было трудно идти в моих худых башмаках.
— Пожалуйста, без отговорок, — остановила ее мисс Минчин, — и не лгите.
Сара пошла к кухарке. Ту только что разбранили, и потому она была в отвратительном расположении духа. Приход Сары пришелся для нее как нельзя более кстати: теперь ей было на кого излить свой гнев.
— Наконец-то! — воскликнула она. — Как это вы еще не проходили всю ночь!
— Вот покупки, — сказала Сара, положив их на стол.
Кухарка, ворча, взяла к внимательно осмотрела покупки.
— Можно мне что-нибудь поесть? — спросила Сара.
— Чай давно уже отпили, — отрезала кухарка. — Неужели вы воображаете, что я стану заваривать его для вас?
— Я не обедала сегодня, — после небольшого молчания тихо сказала Сара. Она боялась, что у нее задрожит голос, и потому говорила тихо.
— Вы будете есть хлеб, — сказала кухарка, — Ничего другого нельзя получить в такой час.
Сара открыла буфет и взяла кусок хлеба. Он был совсем черствый. Съев его, она пошла к себе. Когда Сара уставала днем, ей всегда было трудно входить по лестнице на чердак. Лестница была такая длинная и такая крутая! А в этот вечер она стала как будто еще длиннее, и Сара принуждена была останавливаться несколько раз, чтобы перевести дух. Ей казалось, что она никогда не дойдет до верхней площадки. Добравшись, наконец, до нее, Сара с радостью увидала под своей дверью полоску света. Значит, Эрменгарда пришла к ней, слава Богу! Это гораздо лучше, чем прийти усталой и голодной в пустую комнату. От одного присутствия добродушной, толстой Эрменгарды у нее станет легче на душе.
Сара не ошиблась. Отворив дверь, она увидала Эрменгарду, которая сидела на постели, предусмотрительно подобрав ноги. Она никак не могла привыкнуть к Мельхиседеку и его семье, хоть часто с восхищением смотрела на них. Когда она была на чердаке одна, то до прихода Сары всегда сидела на постели, поджав ноги. На этот раз она сильно перепугалась и чуть не вскрикнула, когда Мельхиседек вышел из своей норки и, усевшись на задние лапки, стал нюхать воздух в том направлении, где сидела она.
— Ах, Сара, как я рада, что ты пришла! — воскликнула она. — Мельхиседек так страшно нюхал воздух. Я уговаривала его уйти, но он долго оставался здесь. Ты знаешь, что я люблю его, но я боюсь, когда он смотрит прямо на меня и начинает нюхать. Как ты думаешь, не вспрыгнет он на постель?
— Нет, не беспокойся, — ответила Сара. Эрменгарда подвинулась поближе к краю постели и
взглянула на Сару.
— Ты, должно быть, очень устала, — сказала она, — ты такая бледная.
— Да, я устала, — сказала Сара, садясь на хромоногую табуретку. — Ах, вот и Мельхиседек — он пришел за ужином.
Мельхиседек действительно вышел из своей норки, как будто услыхав ее шаги. Сара была уверена, что он различает их. Она опустила руку в карман, но, не найдя там ничего, вывернула его и покачала головой.
— Мне очень жаль, — сказала она. — У меня нет ни одной корочки, Мельхиседек. Ступай домой и скажи жене, что у меня не было ничего. Я забыла про тебя, потому что кухарка и мисс Минчин были обе очень не в духе.
Мельхиседек как будто понял ее слова и с покорным видом пошел к себе домой.
— Я не думала, что ты придешь сегодня, Эрми, — сказала Сара.
— Мисс Амелия ушла к своей старой тетке и будет ночевать у нее, — объяснила Эрменгарда. — А кроме нее никто не приходит в спальни после того, как мы ляжем спать. Сегодня я могла бы остаться у тебя хоть до утра… А знаешь, Сара, — грустно прибавила она, — папа прислал мне еще книг. Вот они, — и она показала на стол, на котором лежало несколько книг.
Сара подбежала к столу и, схватив толстую книгу, стала просматривать ее. Глаза ее заблестели, щеки вспыхнули, и она на минуту забыла обо всех своих огорчениях.
— Ах, как хорошо! — воскликнула она. — Это «История французской революции» Карлейля. Мне так хотелось прочитать ее!
— А мне не хочется, — сказала Эрменгарда. — Но папа рассердится, если я не прочитаю. Он думает, что я могу запомнить все, что здесь написано, и станет спрашивать меня, когда я приеду домой на праздники. Что я буду делать?
Сара положила книгу и взглянула на Эрменгарду.
— Если ты дашь мне эти книги, — сказала она, — я прочитаю их и потом расскажу тебе так, что ты запомнишь все.
— Ах, Господи! — воскликнула Эрменгарда. — Неужели ты сладишь сделать это?
— Да, я знаю, что слажу, — ответила Сара. — Маленькие всегда помнят все, что я рассказываю им.
— Если ты сделаешь это, Сара, — сказала Эрменгарда, и круглое лицо ее просияло, — если ты сделаешь это, я дам тебе все, чего бы ты не пожелала!
— Мне не нужно всего, — возразила Сара. — Мне нужны только твои книги. Я так бы хотела прочитать их!
— Так возьми их, — сказала Эрменгарда. — Хорошо, если бы они были нужны и мне, но они мне совсем не нужны. Я глупая, а мой папа умный, и ему хочется, чтобы я тоже была умная и читала побольше книг.
— Он хочет, чтобы ты запомнила то, что написано в них, — сказала Сара. — Если я расскажу тебе все так, что ты запомнишь, то он будет доволен.
— Да, он будет доволен, ему все равно, как бы я ни запомнила, — согласилась Эрменгарда. — И ты была бы довольна, если бы была моим папой?
— Ты не виновата, что тебе трудно учиться, — сказала Сара. — Одному ученье дается легко, а другому нет — вот и все.
Она всегда относилась очень нежно к Эрменгарде и старалась не дать ей заметить, насколько велика разница между ними.
— К тому же, — прибавила она, — ум и хорошие способности — еще не самое главное. Гораздо важнее быть доброй. Если бы мисс Минчин была необыкновенно умна и знала все на свете, то не сделалась бы от этого лучше, и все, как и теперь, ненавидели бы ее. Умные люди часто делали много зла. Например, Робеспьер…
Сара остановилась и пристально взглянула на Эрменгарду, на лице которой появилось какое-то растерянное выражение.
— Разве ты не помнишь? — спросила Сара. — Я недавно рассказывала тебе про него. Ты забыла?
— Я не помню всего, — ответила Эрменгарда.
— Так погоди минутку, — сказала Сара. — Я только разденусь, а потом закутаюсь в одеяло и расскажу тебе.
Сара сняла шляпу и кофточку, стащила мокрые башмаки и надела туфли. Потом она завернулась в одеяло и, усевшись на постель, обхватила руками колени.
— Ну, слушай, — сказала она.
И она начала рассказывать разные кровавые эпизоды из французской революции так живо, что у Эрменгарды стали от ужаса совсем круглые глаза, а по телу пробегала дрожь. Она слушала с наслаждением, сдерживая дыхание, и после этого уж никогда не забывала ни о Робеспьере, ни о принцессе Ламбаль.
— Они воткнули ее голову на пику и плясали кругом нее! — воскликнула Сара. — У нее были великолепные белокурые волосы. И когда я думаю о ней, она никогда не представляется мне как живая. Я всегда вижу ее вздетую на пику голову с развевающимися волосами и безумных жестоких людей, пляшущих кругом нее!
Эрменгарда жадно ловила каждое слово Сары и сидела, как очарованная, до тех пор, пока та не кончила.
— Ну, теперь поговорим о другом, — сказала Сара. — Как идут твои уроки французского языка?
— Гораздо лучше с тех пор, как я была у тебя в последний раз и ты объяснила мне спряжения. На другой день я отлично знала урок. Мисс Минчин даже удивилась!
Сара засмеялась и крепче обхватила руками колени.
— Она удивляется и тому, что Лотти не делает ошибок в сложении. Она не знает, что Лотти приходила ко мне и я занималась с нею. — Сара огляделась кругом и сказала, усмехнувшись: — А ведь эта комната могла бы быть красива, если бы не была так безобразна!
Эрменгарда не подозревала, сколько лишений и неприятностей приходится переносить Саре. Та ничего не говорила ей, а у нее самой было не настолько живое воображение, чтобы представить себе это. В тех редких случаях, когда ей удавалось прийти к Саре, она слушала ее рассказы и фантазии и под обаянием их не думала о том, каково живется ее подруге. Иногда она замечала, что Сара бледна, что она как будто похудела, но не придавала этому значения, потому что та никогда не жаловалась и не говорила, что ей часто приходится даже голодать. Сара быстро росла, много ходила, и потому у нее был отличный аппетит; а между тем ее кормили плохо и она очень редко бывала сыта.
«Должно быть, так же приходится голодать солдатам во время похода, — думала она. — Папе, наверное, тоже приходилось терпеть голод».
И эта мысль поддерживала ее. Нравилось ей тоже, что она была полная хозяйка в своей комнате на чердаке.
«Если бы я жила в замке, — думала она, — а Эрменгарда была владелицею другого замка, она приехала бы ко мне в сопровождении рыцарей и вассалов. Услыхав звуки рога у подъемного моста, я вышла бы к ней навстречу и велела бы приготовить роскошное угощение в торжественной зале и пригласить менестрелей, чтобы развлекать ее музыкой и пением. Теперь же, когда она приходит ко мне на чердак, я не могу угощать ее, но могу рассказывать ей разные интересные истории и скрывать от нее все неприятное».
Сара была гостеприимная хозяйка и щедро раздавала единственное, что у нее было, — свои мечты и фантазии, служившие ей самой утешением и поддержкой.
И так, когда они сидели рядом на постели, Эрменгарде и в голову не приходило, что Сара страшно голодна, что она даже боится не заснуть от голода в эту ночь.
— Я бы хотела быть такой же худенькой, как ты, Сара, — сказала вдруг Эрменгарда. — А знаешь что? Ты в последнее время очень похудела. Глаза твои кажутся такими огромными, а вот тут, у локтя, у тебя совсем высовываются кости.
Сара опустила приподнявшийся рукав.
— Я всегда была худа, — бодро проговорила она, — и у меня всегда были большие зеленые глаза.