— Он… он не выскочит сразу, — спросила Эрменгарда, — и не впрыгнет на постель?
— Нет, — ответила Сара. — Он такой благовоспитанный — совсем как человек. Ну, теперь смотри!
Сара тихонько свистнула. Это был такой тихий нежный свист, что его можно было услыхать только при полной тишине. Несколько раз повторяла Сара свой зов, а Эрменгарде все это казалось до того таинственным, что она уже начала подумывать, не колдует ли ее подруга. Наконец из щели показалась усатая головка с блестящими глазками. У Сары были в руке хлебные крошки. Она высыпала их на пол, и Мельхиседек спокойно съел их. Кусочек же хлеба, оказавшийся между крошками, он с самым деловым видом потащил домой.
— Вот видишь, — сказала Сара. — Он понес хлеб жене и детям. Он очень хороший. Он ест только самые маленькие кусочки, а большие сберегает для своей семьи. Когда он приносит их домой, тотчас же поднимается страшный писк. И писк бывает трех родов. Я знаю теперь, когда пищат дети, когда пищит миссис Мельхиседек и когда сам мистер Мельхиседек.
Эрменгарда расхохоталась.
— Какая ты странная! — воскликнула она. — И какая хорошая!
— Я знаю, что я странная, — весело сказала Сара, — и я стараюсь быть хорошей. Папа всегда смеялся надо мной, но мне нравилось это, — прибавила она, на лице ее появилось нежное выражение. — Он считал меня странной, но любил, чтобы я придумывала разные вещи. Я не могу не придумывать; мне кажется, без этого я бы умерла. И без этого я не могла бы жить здесь, — тихо проговорила она, оглядевшись кругом.
— Когда ты придумываешь что-нибудь, — сказала Эрменгарда, — мне всегда кажется, что это правда. Ты говоришь о Мельхиседеке, точно он человек.
— Да он и в самом деле очень похож на человека. Он чувствует голод и страх, как мы, он женат, и у него есть дети. Почему мы знаем, может быть, он и думает, как мы. У него такие умные глазки, точно у человека. Вот потому-то я и дала ему имя.
Сара села на пол в своей любимой позе, обхватив руками колени.
— Кроме того, — прибавила она, — Мельхиседек — тюремная крыса, посланная сюда, в Бастилию, чтобы быть моим другом. Я каждый день приношу ему из кухни маленький кусочек хлеба, и этого вполне достаточно для него и его семьи.
— Значит, тут Бастилия? — спросила Эрменгарда. — Ты еще представляешь себе, что ты в Бастилии?
— Да, почти всегда, — ответила Сара. — Иногда я представляю себе, что это что-нибудь другое; но Бастилия подходит больше всего, в особенности, когда холодно.
В эту минуту кто-то громко стукнул два раза в стену.
Эрменгарда вздрогнула и подпрыгнула на постели.
— Что это такое? — спросила она.
— Это стучит заключенная в соседней камере, — серьезно ответила Сара и встала с пола.
— Бекки? — воскликнула Эрменгарда.
— Да, Бекки, — ответила Сара. — Два стука значат: «Ты здесь?»
И она постучала в стену три раза.
— Это значит: «Да, я здесь, и все благополучно». В стену стукнули четыре раза.
— А это значит, — продолжала объяснять Сара: — «Так давай ложиться спать. Спокойной ночи!»
Эрменгарда сияла от восторга.
— Ах, Сара! — прошептала она. — Это точно сказка! Они поболтали еще некоторое время, а потом Сара напомнила Эрменгарде, что ей нельзя оставаться в Бастилии всю ночь и нужно потихоньку спуститься с лестницы и лечь в постель.
X. ДЖЕНТЛЬМЕН ИЗ ИНДИИ
Путешествия Эрменгарды и Лотти на чердак представляли немалую опасность. Девочки никогда не знали наверное, застанут ли они там Сару, и, кроме того, мисс Амелия довольно часто обходила спальни по вечерам, чтобы убедиться, что все воспитанницы легли спать. А потому Эрменгарда и Лотти редко навещали Сару, и она вела одинокую жизнь.
Внизу она чувствовала себя еще более одинокой, чем у себя на чердаке. Когда она шла по улице с корзиной или свертком и ветер старался сорвать с нее шляпу, а дождь пробирался к ней в башмаки, она еще сильнее чувствовала свое одиночество среди окружающей ее толпы.
Когда она была принцессой Сарой и каталась в хорошеньком экипаже или гуляла в сопровождении Мариетты, многие, взглянув на ее живое светлое личико и красивый костюм, оборачивались и провожали ее глазами. Счастливый, хорошо одетый ребенок всегда обращает на себя внимание; бедные же и оборванные дети неинтересны, и потому никто не смотрит на них и не улыбается им.
Никто не смотрел теперь на Сару. Она стала расти очень быстро, а так как ей приходилось донашивать свои коротенькие старые платья, то у нее был очень странный вид. Она и сама знала это. Иногда, проходя мимо зеркального окна магазина и мельком увидав себя в нем, она внутренно смеялась; иногда же лицо ее вспыхивало, и она, закусив губы, ускоряла шаг.
Вечером, проходя мимо домов, в которых уже были зажжены лампы, Сара часто останавливалась. Так приятно было смотреть в окна на хорошенькие уютные комнаты и на людей, сидящих около камина или кругом стола, и придумывать разные вещи про них!
По соседству со школой мисс Минчин жило несколько семейств, с которыми Сара коротко сближалась — в воображении. Особенно интересовала ее жившая напротив школы Большая семья, как она ее называла. Семья эта состояла из восьми человек детей, здоровой, румяной матери, здорового, румяного отца, здоровой, румяной бабушки и нескольких слуг и служанок. Дети то отправлялись гулять в сопровождении веселой няни, то ездили кататься с мамой, то бежали вечером к двери встречать своего папу и прыгали кругом него, и стаскивали с него пальто, и рылись у него в карманах, отыскивая лакомства, то смотрели из окон детской и болтали, смеясь и подталкивая друг друга. И что бы они ни делали, на них всегда приятно было глядеть.
Сара полюбила их и дала им всем имена, взятые из книг — очень романические имена — и фамилию Монморанси. Хорошенькая толстенькая малютка в кружевном чепчике получила имя Этельберты Бошань Монморанси, девочка постарше — Виолетты Шолмондери Монморанси, а маленький мальчик с пухленькими ножками, только что начинавший ходить, — Синди Вивиана Монморанси. Затем шли Лилиана Эванжелина Мад Марион, Розалинда Глэдис, Гюй Кларенс, Вероника Юстес и Клод Гаральд Гектор.
Раз вечером случилось очень забавное происшествие, хотя в одном отношении в нем, может быть, и не было ничего забавного.
Подходя к дому Монморанси, Сара увидала, что около него стоит карета. Должно быть, дети собирались ехать куда-нибудь в гости. Вероника Юстес и Розалинда Глэдис в коротеньких белых платьях садились в карету, а пятилетний Гюй Кларенс только что вышел из дому. Это был прелестный мальчик с голубыми глазами и золотистыми кудрями. Сара забыла о своей корзине, о своем обтрепанном платье и остановилась полюбоваться на него.
Это было во время рождественских праздников. В последние дни маленьким Монморанси часто рассказывали разные истории о бедных детях, у которых нет ни папы, ни мамы, которым никто не кладет накануне Рождества игрушки в чулки и которые голодают и зябнут без теплой одежды. Но все эти рассказы кончались обыкновенно очень счастливо. На сцену всегда являлись какие-нибудь добрые люди — часто маленькие мальчики и девочки — и давали бедным детям деньги, или делали им великолепные подарки, или же звали их к себе и угощали вкусным обедом.
Одна из таких историй растрогала Гюя Кларенса до слез в этот самый день, и он горел желанием найти какого-нибудь бедного ребенка и, вручив ему весь свой капитал, заключающийся в сикспенсе [Сикспенс равен 6 пенсам], снабдить его средствами на всю жизнь. Целого сикспенса хватит на все.
Этот самый сикспенс лежал у Гюя Кларенса в кармане, когда он шел по красному коврику, положенному от подъезда до экипажа. И в ту самую минуту, как Розалинда Глэдис вошла в карету и подпрыгнула на сиденье, чтобы пружины подбросили ее вверх, он увидал Сару, которая стояла на тротуаре в обтрепанном платье со старой корзиной в руке и жадно смотрела на него.
Гюй Кларенс подумал, что у нее такие глаза потому, что она давно не ела и ее мучит голод. Он не знал, что ее мучит не голод, а страстное желание любви, ласки и такой же счастливой жизни, какую вел он, что ей хотелось обнять и поцеловать его. Он видел только, что у нее большие глаза, худое лицо и тонкие ноги, бедная одежда и корзина в руке. А потому он вынул свой сикспенс из кармана и подошел к ней.
— Вот тебе, бедная девочка, — сказал он. — Это сикспенс. Возьми его.
Сара вздрогнула и тут только поняла, что похожа на тех бедных детей, которые в прежнее время часто останавливались на тротуаре, чтобы посмотреть, как она сядет в экипаж, и которым она давала деньги.
Сара вспыхнула, потом побледнела и почувствовала, что не может взять сикспенс у этого милого мальчика.
— Нет, нет, — сказала она. — Благодарю вас. Я не возьму его.
Ее голос и манеры были так непохожи на голос и манеры уличных нищих, что Вероника Юстес (ее настоящее имя было Дженет) и Розалинда Глэдис (которую звали Норой) высунулись из кареты, чтобы лучше слышать.
Но Гюй Кларенс не желал потерять такой удобный случай оказать благотворительность и всунул свой сикспенс в руку Сары.
— Нет, возьми его, — твердо сказал он. — Тогда тебе можно будет купить себе чего-нибудь поесть. Ведь это целый сикспенс.
Он смотрел на Сару с такой добротой и состраданием, что она решилась взять его деньги: она поняла, что своим отказом огорчила бы его до глубины души. Гордость в этом случае была бы жестокостью. И Сара отложила в сторону свою гордость, хотя надо сознаться, что щеки ее вспыхнули.
— Благодарю вас, — сказала она. — Вы добрый, добрый, милый мальчик!
Гюй Кларенс весело вскочил в карету, а Сара пошла своей дорогой. Она старалась улыбаться, но на глазах у нее были слезы. Она знала, что выглядит бедной и плохо одетой, но не думала, что ее можно принять за нищую.
Когда карета Большой семьи поехала, дети оживленно заговорили.
— Ах, Дональд! (так звали по настоящему Гюя Кларенса), — взволнованно воскликнула Дженет, — зачем ты дал этой девочке свой сикспенс. Она, наверное, не нищая!
— Она говорила не так, как говорят нищие, — добавила Нора, — да и по виду она непохожа на нищую.
— И она не просила милостыни, — сказала Дженет. — Я так боялась, что она рассердится на тебя. Бедные люди всегда обижаются, если их принимают за нищих.
— Она не рассердилась, — сказал несколько сбитый с толку, но все-таки довольно твердо Дональд. — Она улыбнулась и назвала меня добрым, добрым, милым мальчиком, И я был добрым мальчиком! — прибавил он. — Я отдал ей целый сикспенс!
Дженет и Нора переглянулись.
— Нищая никогда не сказала бы этого, — решила Дженет. — Она сказала бы: «Благодарю вас, маленький джентльмен», — или: «Благодарю вас, сэр», — и, может быть, сделала бы книксен.
С этих пор Монморанси начали интересоваться Сарой не меньше, чем она ими. В окнах детской всегда появлялись головы, если она проходила мимо, и вся семья часто говорила о ней, сидя у камина.
— Эта девочка — служанка в школе, — сказала как-то Дженни. — Она, должно быть, сирота, и у нее совсем нет родных. Но она не нищая, хоть и очень бедно одета.
После этого дети стали звать Сару «Бедная-девочка-но-не-нищая». Это было очень длинное имя, и звучало оно весьма странно, когда меньшие дети говорили его скоро.
Сара провертела в сикспенсе дырочку и, продев в него узенькую ленточку, надела его на шею. Она полюбила семью Монморанси еще больше — полюбила еще больше и всех, кого могла любить. Привязанность ее к Бекки становилась все сильнее; своих маленьких учениц она горячо полюбила и с нетерпением ждала уроков французского языка, которые давала им два раза в неделю. Маленькие платили ей такою же привязанностью, и, когда она приходила в класс, все они окружали ее и каждая старалась встать рядом с нею и вложить свою маленькую ручку в ее руку. И эта любовь детей радовала ее.
Воробьев Сара приручила. Когда она высовывалась из окна и звала их, они тотчас же слетались на крышу, чтобы поболтать с ней и поклевать крошек. А с Мельхиседеком она так сдружилась, что он иногда приводил с собою м-с Мельхиседек или кого-нибудь из детей. Сара иногда даже говорила с ним, и ей казалось, что он как будто понимает ее.
Она старалась также представить себе, что Эмили сочувствует ей и жалеет ее. Тяжело, если ваша единственная собеседница ничего не слышит и не чувствует. И Сара часто садилась около Эмили и поверяла ей свое горе. Но не всегда могла она представить себе, что Эмили понимает ее.
Иногда после долгого тяжелого дня, когда Сару посылали куда-нибудь далеко, несмотря на холод, ветер и дождь, и затем, не дав ей отдохнуть, посылали опять, измокшую и голодную, потому что никто не давал себе труда вспомнить, что она еще девочка, что она продрогла и' слабые ноги ее устали; когда вместо благодарности ее награждали бранью и презрительными взглядами; когда воспитанницы пересмеивались, смотря на ее обтрепанное платье; когда кухарка была особенно груба и сварлива, а мисс Минчин была не в духе, — Сара не могла поверить, что спокойно смотрящая на нее Эмили понимает и жалеет ее.
После одного из таких дней, когда Сара пришла вечером к себе на чердак раздраженная и измученная, лицо Эмили показалось ей таким невыразительным, а глаза такими бессмысленными, что она потеряла всякое самообладание. Ведь у нее не было никого, кроме Эмили — никого во всем свете.
— Я скоро умру, -сказала Сара.
Эмили все так же безмятежно смотрела на нее.
— Я не могу жить так, — продолжала дрожа воем телом бедная девочка. — Я знаю, что скоро умру. Мне холодно. Я вся измокла. Я ужасно голодна. Я прошла сегодня тысячу миль, а все только бранили меня с утра до ночи. А вечером, когда я не могла найти того, за чем посылала меня в последний раз кухарка, меня оставили без ужина. Прохожие смеялись, когда я поскользнулась в моих старых худых башмаках и упала в грязь. Теперь я вся в грязи. А они смеялись. Слышала?
Сара пристально взглянула на спокойное лицо и стеклянные глаза Эмили, и внезапно отчаяние и злоба охватили ее. Подняв руку, она сбросила Эмили со стула — она, Сара, никогда не плакавшая!
— Ты самая обыкновенная кукла! — воскликнула она. — Только кукла — кукла — кукла! Ты набита опилками. У тебя никогда не было сердца. Ты ничего не чувствуешь. Ты кукла!
Эмили лежала на полу. У нее был отбит кончик носа, но это не нарушило ее спокойствия.
Сара закрыла лицо руками. Крысы завозились под полом и подняли страшный писк. Должно быть, Мельхиседек наказывал кого-нибудь из своих детей.
Рыдания Сары мало-помалу стихли. Она и сама удивлялась, что могла до такой степени потерять самообладание. Через несколько минут она подняла голову и взглянула на Эмили, которая тоже искоса глядела на нее и на этот раз как будто с сочувствием.
Сара нагнулась и подняла ее. Ей было стыдно за себя;
— Ты не можешь не быть куклой, — сказала она, — как Лавиния и Джесси не могут не быть бессердечными. Мы не все одинаковы. Может быть, ты еще лучше других кукол.
Она поцеловала Эмили, отряхнула ей платье и снова посадила ее на стул.
Саре очень хотелось, чтобы кто-нибудь нанял соседний дом, потому что его слуховое окно было очень близко от ее окна. Как бы хорошо, если бы оттуда вдруг выглянула какая-нибудь девочка или служанка.
«Если ее лицо мне понравится, — думала она, — я скажу „здравствуйте“, и мало ли что может случиться».
Раз утром, закупив все нужное в булочной, мясной и колониальной лавке, Сара возвращалась домой. Подходя к школе, она с восторгом увидала, что у отворенного подъезда соседнего дома стоит фура и носильщики вынимают оттуда мебель и вносят в дом.
«Его наняли! — подумала Сара. — Ах, если бы кто-нибудь поселился на чердаке!»
Будь у Сары время, она с удовольствием постояла бы немножко на тротуаре и посмотрела на вещи; ей казалось, что, увидав обстановку новых жильцов, она составит себе некоторое понятие о них самих.
«Столы и стулья мисс Минчин удивительно похожи на нее, — думала она. — Я заметила это, как только увидела ее в первый раз, несмотря на то, что была в то время еще очень маленькая. Потом я сказала это папе, и он засмеялся и нашел, что это правда. У Большой семьи, наверное, мягкие, удобные кресла и диваны; их обои с пунцовыми цветами видные из окон, очень похожи на них самих. В их доме все должно быть красиво и уютно».
Через несколько минут Сару послали в зеленую лавку за петрушкой. Когда она возвращалась назад, на тротуаре, к ее величайшему удовольствию, стояла мебель и, между прочим, красивый стол и стулья из тикового дерева и ширмы, украшенные великолепной восточной вышивкой! Саре показалось, что она видит что-то близкое и родное. Такую мебель она видала в Индии. И папа прислал ей в школу конторку из такого же тикового дерева, но потом мисс Минчин взяла ее.
«Какие красивые вещи, — думала Сара, — должно быть, это очень богатая семья».
Фуры с мебелью приезжали одна за другой целый день. И Саре, выходившей из дому несколько раз, удалось увидать многое из обстановки своих будущих соседей. Да, они были, несомненно, люди очень богатые. Из фуры вынимали роскошную мебель, по большей части восточную, великолепные ковры, картины и книги — столько книг, что из них могла составиться большая библиотека. В числе других вещей была чудной работы статуя Будды.
«Кто-нибудь из этой семьи был в Индии, — думала Сара. — Как это хорошо! Я буду считать их друзьями, если даже никто не выглянет из слухового окна».
Идя вечером домой с молоком для кухарки (на Сару взваливали всякую работу), она увидала нечто еще более интересное. Красивый, румяный м-р Монморанси с озабоченным видом перешел через улицу и вошел, как свой человек, в дом, нанятый неизвестными лицами. Он оставался в комнатах довольно долго, но несколько раз выходил оттуда и отдавал приказания носильщикам. Не могло быть никакого сомнения, что он находится в дружеских отношениях с людьми, нанявшими дом, и хлопочет для них.
«Если у наших будущих соседей есть дети, — думала Сара, — то маленькие Монморанси, наверное, будут приходить и играть с ними. Может быть, они когда-нибудь для забавы зайдут и на чердак».
Вечером Бекки пришла к Саре с целым коробом новостей.
— Рядом с нами будет жить индийский джентльмен, — начала она выкладывать их. — Не знаю, черный он или белый, но он из Индии. Он очень богат, а джентльмен из Большой семьи его поверенный. У индийского джентльмена было много горя, и потому он болен. И он поклоняется идолам, мисс. Он язычник и молится дереву и камню. Я видела идола, которому он поклоняется.
Сара засмеялась.
— Этот джентльмен, наверное, не поклоняется ему, а держит его у себя только потому, что он красив. У моего папы был такой же, но он не поклонялся ему.
Бекки, однако, предпочитала думать, что их новый сосед — язычник. Так он казался ей гораздо интереснее, чем если бы ходил, как все, в церковь с обыкновенным молитвенником в руке.
Бекки просидела в этот вечер у Сары очень долго, высказывая различные предположения о том, каков будет этот джентльмен, какова будет его жена, если у него есть жена, и каковы будут его дети, если у него есть дети. И Сара заметила, что в глубине души Бекки очень хотелось, чтобы все они были черные, ходили в тюрбанах и, самое главное, были бы такие же язычники, как и сам индийский джентльмен.
— Я никогда не жила рядом с язычниками, мисс, — говорила Бекки, — и мне очень бы хотелось узнать, какие они бывают.
Прошло несколько недель, прежде чем ее любопытство было удовлетворено, и тогда оказалось, что у индийского джентльмена нет ни жены, ни детей. Он был одинокий холостяк, больной и несчастный.
В один прекрасный день к соседнему со школой дому подъехала карета. Ливрейный лакей соскочил с запяток и открыл дверцу. Из кареты вышел м-р Монморанси, а за ним сиделка в форменном платье. Потом из дому выбежали два лакея и высадили из кареты закутанного в меха, худого, как скелет, джентльмена с болезненным и грустным лицом. Слуги помогли ему войти по ступенькам подъезда, а за ним последовал видимо встревоженный м-р Монморанси.
Вскоре после этого к дому подъехала другая карета. Из нее вышел доктор и отправился к приезжему больному.
— Рядом с нами живет теперь желтый джентльмен, Сара, — шепнула Лотти на уроке французского языка. — Как ты думаешь, не китаец ли он? В географии говорится, что китайцы желтые.
— Нет, он не китаец, — тоже шепотом ответила Сара. — Он очень болен… Ну, продолжай, Лотти… «Non, monsieur, je n’ai pas le canif de mon oncle».
XI. РАМ ДАСС
Сара очень любила смотреть на заход солнца из своего окна на чердаке. Оттуда так хорошо было видно все! Если у нее во время заката выдавалась свободная минута, она бежала на чердак и, вскочив на стол, высовывалась из окна. Она осматривалась кругом, и ей казалось, что все небо и весь мир принадлежат ей.
Никто не смотрел на заход солнца из окон других чердаков. Они были почти всегда закрыты, а если и открывались для освежения комнат, то никто не подходил к ним. Сара стояла одна и смотрела на небо, которое, казалось, было так близко, на залитый пурпуром и золотом запад и на облака, из которых образовывались то высокие горы, то башни, то замки, окруженные зубчатыми стенами.
Через несколько дней после того, как приехал индейский джентльмен, Саре удалось ускользнуть во время захода солнца на чердак.
Она взобралась на стол и высунулась из окна. Потоки расплавленного золота заливали западную часть неба. Самый воздух стал золотистым, и птицы, пролетая над крышами, казались черными на этом золотом фоне.
— Как хорошо! — тихо проговорила Сара и повернула голову, услыхав недалеко от себя какой-то странный звук. Из соседнего слухового окна, откуда он доносился, кто-то тоже любовался на закат. Но это была не девочка и не служанка. Из окна глядел темнолицый индус с блестящими глазами, в белой одежде и в белом тюрбане на голове. Он держал на руках маленькую обезьянку, которая прижималась к нему и тихонько болтала что-то по-своему.
Сара взглянула на индуса. «Это ласкарь», — подумала она. Он тоже смотрел на нее. Она заметила, что лицо его было грустно. Он, наверное, пришел на чердак, чтобы увидать солнце, по которому соскучился: оно так редко показывается в Англии. С минуту Сара смотрела на индуса, а потом улыбнулась ему. Она знала, как приятно увидать улыбку на лице даже незнакомого человека.
И ее улыбка, видимо, доставила индусу большое удовольствие. Лицо его просветлело, и он тоже улыбнулся, показав ослепительно белые зубы.
Вдруг обезьяна — она была очень шаловлива и всегда готова напроказить — выскочила у него из рук, прыгнула на крышу и в одно мгновение очутилась на плече у Сары, а затем у нее в комнате.
Сара засмеялась, любуясь на обезьянку. Но ее следовало отдать индусу, а Сара положительно не знала, как сделать это. Удастся ли ей поймать обезьяну? А что, если она выскочит из окна, побежит по крышам и потеряется. Нет, этого нельзя допустить. Она принадлелшт бедному больному джентльмену из Индии, и он, наверное, любит ее.
Сара обернулась к индусу. Живя с отцом в Индии, она выучилась говорить на туземном языке и теперь, припомнив полузабытые слова, спросила по-индостански:
— Можно мне поймать обезьянку? Дастся она мне?
Изумление и восторг совершенно преобразили лицо
индуса, когда он услыхал свой родной язык. Он рассыпался в благодарностях. Он покорный слуга мисси саиб. Обезьяна очень хорошая и не укусит, но ее трудно поймать. Она будет быстро, как молния, перелетать с места на место. Она недурная обезьянка, но очень непослушная. Рам Дасса она любит и слушается его, но не всегда. Бели мисси саиб позволит, Рам Дасс пройдет по крыше к ее окну, войдет в комнату и поймает обезьянку. Сделав это предложение, индус нерешительно взглянул на Сару. По-видимому, он считал его слишком большой вольностью со своей стороны и боялся, что она откажет ему. Но Сара тотчас же согласилась.
— Разве вы можете пройти по крыше? — спросила она.
— Могу, — ответил индус.
— Так идите, — сказала Сара. — Обезьянка прыгает с одного на другое. Она, кажется, испугалась.
Рам Дасс легко выскочил на крышу и дошел до Сары так свободно, как будто всю жизнь лазил по крышам. Он проскользнул в ее окно и неслышно спрыгнул на пол. Потом, обернувшись к Саре, он почтительно поклонился ей.
Обезьяна, увидев его, тихонько взвизгнула. Он поспешил закрыть окно и начал ловить ее. Это оказалось нетрудно и продолжалось недолго. Обезьяна некоторое время увертывалась от него, по-видимому, только из шалости, а потом прыгнула к нему на плечо и обхватила его шею своими маленькими цепкими руками.
Сара знала, что индусу достаточно было одного взгляда, чтобы увидеть, как плоха ее комната и неприглядна обстановка; но он делал вид, что не замечает этого, и говорил с Сарой так почтительно, как будто она была дочерью раджи.
Поймав обезьянку, Рам Дасс остался в комнате только несколько минут, чтобы поблагодарить Сару за ее доброту и снисходительность. Эта обезьянка, говорил он, не так дурна, как кажется, и иногда забавляет его больного господина. Он был бы очень огорчен, если бы его любимица убежала и потерялась. Потом Рам Дасс простился с Сарой и пошел домой по крыше так ловко и быстро, как будто сам был обезьяной.
После его ухода Сара некоторое время, стояла, задумавшись, посреди комнаты. Его лицо, манеры, костюм и почтительное обращение живо напомнили ей прошлое. Как-то даже не верится, что она, простая служанка, которую только час тому назад осыпала бранью кухарка, была когда-то окружена людьми, относившимися к ней так же почтительно, как Рам Дасс. Они кланялись, когда она проходила, и чуть не касались лбами земли, если она заговаривала с ними. И все это прошло, как сон, и не вернется никогда. Никакой перемены в ее жизни не может быть. Она знала, как намерена мисс Минчин распорядиться ее судьбой. Теперь, пока она еще девочка и не может заменить учительницу, ее держат в школе как служанку, но вместе с тем требуют, чтобы она не забывала того, чему училась, и какими-то неведомыми путями продолжала свое ученье. Время от времени ее будут экзаменовать и строго взыщут с нее, если она не сделает успехов. Мисс Минчин знает, что Сара любит учиться и потому может обойтись без учителей. Стоит только дать ей книги, она будет читать их до тех пор, пока заучит наизусть. Через несколько лет ее сделают учительницей. Тогда ее оденут немного получше, но будут обращаться с нею так же, как теперь, и взваливать на нее самую трудную и тяжелую работу.
Вот что предстояло Саре, и она стояла несколько минут, раздумывая о своем будущем.
Потом щеки ее вспыхнули и глаза заблестели. Она выпрямилась и подняла голову.
— Но ничто, ничто, — воскликнула она, — не помешает мне оставаться принцессой, несмотря на то, что я хожу в лохмотьях. Мария Антуанетта была королевой и в то время, как сидела в тюрьме и выносила насмешки и оскорбления.
Эта уже не новая фантазия не раз поддерживала Сару и помогала ей терпеливо переносить свое тяжелое положение. У нее часто бывало такое гордое и спокойное выражение лица, что мисс Минчин выходила из себя. Ей казалось, что в такие минуты Сара живет в каком-то другом мире и не слышит грубых и оскорбительных слов, которые гово рят ей, а если и слышит, то не обращает на них внимание. Иногда мисс Минчин, делая ей какой-нибудь строгий выговор, вдруг замечала, что спокойные недетские глаза смотрят на нее как будто с усмешкой. Она не знала, что в такие минуты Сара думает:
«Вы не подозреваете, что браните принцессу, что мне стоит сказать только слово — и вас казнят. И я не говорю этого слова только потому, что я принцесса, а вы — жалкая, грубая, злая старуха и не можете быть ничем другим».
Воображая себя принцессой, Сара легче переносила грубое обращение и насмешки и в то же время никогда не позволяла себе быть грубой.
«Принцесса должна быть вежлива», — думала она.
А потому, когда служанки, беря пример с хозяйки дома, бранили и оскорбляли Сару, она отвечала им так вежливо, что они иногда с изумлением глядели на нее.
— У этой девочки такой важный вид и такие манеры, как будто она явилась сюда из Букингемского дворца, — говорила иногда кухарка. — Я часто браню ее, но она держит себя все так же. «Пожалуйста, кухарка», «Будьте так добры, кухарка», «Извините, кухарка», «Могу я попросить вас, кухарка?» Она так и сыплет такими словечками.
На другой день после визита Рам Дасса Сара давала утром урок французского языка.
Когда урок кончился, она стала собирать французские учебники, раздумывая о том, сколько тяжелого приходилось иногда выносить королям. Альфред Великий, например, жил одно время у пастуха, и жена этого пастуха заставила его печь лепешки, а когда они пригорели, она ударила его. Как бы она испугалась, если бы узнала тогда, что он король! Что почувствовала бы мисс Минчин, если бы оказалось, что Сара принцесса — настоящая принцесса, несмотря на то, что ходит обтрепанная и в худых башмаках? При этой мысли на лице Сары появилось то выражение, которое особенно раздражало мисс Минчин. На этот раз она совсем вышла из себя и, бросившись к Саре, дала ей пощечину — совершенно так же, как жена пастуха Альфреду Великому. Сара вздрогнула и с минуту стояла неподвижно, сдерживая дыхание, а потом тихонько засмеялась.
— Чему вы смеетесь, дерзкая, наглая девчонка? — крикнула мисс Минчин.
Сара уже успела овладеть собою, вспомнив, что она принцесса.
— Я думала, — ответила она.
— Сейчас же попросите у меня прощения, — сказала мисс Минчин.
— Я готова попросить у вас извинения за то, что я засмеялась, — после минутного колебания ответила Сара, — но не за то, что я думала.
— А что такое вы думали? — спросила мисс Минчин. — И как вы смеете думать? Что же вы думали?
Джесси захихикала и толкнула локтем Лавинию. Все девочки подняли глаза от книг и стали прислушиваться. Когда мисс Минчин бранила Сару, они всегда прислушивались. Сара говорила иногда такие странные вещи и ни крошечки не боялась.
Не испугалась она и теперь, хотя щеки ее горели, а глаза сверкали, как звезды.
— Я думала, что вы сами не знаете, что делаете, — спокойно ответила она.
— Не знаю, что делаю? — повторила ошеломленная мисс Минчин.
— Да, — ответила Сара. — И я думала, что бы вышло, если бы я была принцессой, и вы ударили меня — что бы я тогда сделала с вами. И я думала, что если бы я была принцессой, вы никогда, ни за какие мои слова и поступки, не позволили бы себе ударить меня. Я думала, как бы вы удивились и испугались, если бы вдруг узнали…
Сара так живо представляла себе все это и так уверенно говорила, что произвела впечатление даже на мисс Минчин.
— Что? — спросила она. — Что такое узнала бы я?
— Что я на самом деле принцесса, — ответила Сара, — и могу делать все — решительно все, что захочу.
Девочки с изумлением глядели на Сару. Лавиния наклонилась вперед, чтобы лучше видеть.
— Ступайте в свою комнату! — воскликнула, задыхаясь от гнева, мисс Минчин. — Сию же минуту!
Сара слегка наклонила голову.
— Извините меня, что я засмеялась. Это было невежливо, — сказала она и вышла из комнаты.
Девочки зашептались, смотря в книги, а мисс Минчин с трудом переводила дыхание и старалась успокоиться.
— Заметила ты, Лавиния, как странно она глядела? — шепнула Джесси. — Я, право же, не особенно удивлюсь, если вдруг откроется, что она не то, чем кажется.
XII. ЗА СТЕНОЙ
Когда живешь в большом городе, где дома стоят сплошными рядами, интересно представлять себе, что говорят и делают у вас за стеной, в соседнем доме. И Сара часто старалась представить себе, что происходит за стеной, отделявшей образцовую семинарию от дома индийского джентльмена. Она знала, что его кабинет — рядом с классной комнатой, и надеялась, что благодаря толщине стены шум, который обыкновенно поднимался в классе после уроков, не мешает ему.
— Я начинаю любить его, — сказала она раз Эрменгарде, — и мне не хочется, чтобы ему мешали. Я считаю его своим другом. Ведь можно считать друзьями даже таких людей, с которыми никогда не говорил ни слова. Если думаешь о них и жалеешь их, они становятся близкими, почти как родные. Я всегда беспокоюсь, если доктор приезжает к индийскому джентльмену два раза в день.
— У меня мало родных, — сказала Эрменгарда, — и я очень рада этому. Я не люблю своих родных. Мои две тетки постоянно восклицают: «Господи, какая ты толстая, Эрменгарда! Тебе нужно есть поменьше сладкого». А дядя всегда спрашивает меня: «В котором году вступил на престол Эдуард III?» — или что-нибудь в этом роде.
Сара засмеялась.
— Люди, с которыми не говоришь, не могут задавать таких вопросов, — сказала она. — И я уверена, что индийский джентльмен не задавал бы их и в том случае, если бы был знаком с тобою. Я люблю его.
Сара полюбила Большую семью за то, что та была счастлива; она полюбила индийского джентльмена за то, что он был несчастлив. Он еще не совсем оправился от своей болезни. В кухне — слуги какими-то неведомыми путями узнают все — о нем очень часто говорили. Он был иа самом деле не индус, а англичанин, долго живший в Индии. Ему пришлось вынести много горя, а одно время он думал, что потеряет все свое состояние и что ему грозит не только разорение, но и позор. Это так подействовало иа него, что у него сделалось воспаление мозга и он чуть не умер. С тех пор он не мог вполне оправиться, хотя счастье снова улыбнулось ему и все состояние его уцелело. А чуть было не разорился он не то на каменноугольных копях, не то на алмазных россыпях.
— Никогда не вложу я своих сбережений в копи, — сказала кухарка, — а тем более в алмазные россыпи, — прибавила она, искоса взглянув на Сару. — Мы все кое-что слыхали о них.
«Он испытал то же, что папа, — подумала Сара. — Он был болен, как папа, но не умер».
И она еще больше полюбила его. Когда ее посылали куда-нибудь вечером, она шла с радостью, надеясь, что гардины в соседнем доме еще не опущены и ей можно будет увидать своего незнакомого друга. Когда прохожих не было, она останавливалась и желала ему спокойной ночи, как будто он мог слышать ее.
— Может быть, мысли доходят до людей, несмотря на запертые двери и окна, — тихонько говорила она. — Может быть, вам делается немножко полегче, хоть вы и не знаете почему, когда я стою здесь, на холоде, и желаю вам выздороветь и быть счастливым. Мне так жаль вас! Мне бы хотелось, чтобы у вас была «маленькая хозяюшка», как у моего папы, которая ухаживала бы за вами, как я ухаживала за папой, когда у него болела голова. Я сама желала бы быть вашей «маленькой хозяюшкой». Спокойной ночи, спокойной ночи! Да хранит вас Бог!
И у самой Сары становилось после этого немножко полегче на душе. Такое горячее сострадание не могло, казалось, не дойти до больного, и он должен был почувствовать его, когда сидел один в кресле около камина, опустив голову на руку и безнадежно смотря на огонь. Он, по-видимому, не только испытал много тяжелого в прошлом, но и теперь какое-то большое горе лежало у него на сердце. По крайней мере, так думала Сара.
— Его как будто что-то мучит теперь, — говорила она себе. — Своего состояния он не потерял, болезнь его со временем пройдет, и ничто, по-видимому, не должно бы тревожить его. А между тем что-то есть.
Если что-нибудь действительно было — в кухне ничего не знали об этом, — то Сара была уверена, что это известно м-ру Монморанси. Он часто приходил к больному; м-с Мон-моранси и дети тоже навещали его, хотя и не так часто.
Индийский джентльмен особенно любил двух старших девочек, Дженет и Нору, которые так встревожились, когда их маленький брат Дональд дал Саре свой сикспенс. Дженет и Нора тоже любили больного и с удовольствием ходили к нему. Во время этих визитов дети всегда старались сидеть смирно и не шуметь, чтобы не беспокоить больного.
Дженет, как старшая, следила, чтобы это правило исполнялось. Она решила, когда можно попросить больного рассказать что-нибудь об Индии; она замечала, когда он уставал, и говорила, что им пора уходить домой, а к нему посылала Рам Дасса. Дети очень любили Рам Дасса и, наверное, услыхали бы от него множество историй про Индию, если бы он умел говорить по-английски.
Дженет как-то рассказала м-ру Кэррисфарду — так звали индийского джентльмена — про «бедную-девочку-но-не-нищую». Он очень заинтересовался ею, в особенности после того, как услыхал от Рам Дасса о проделке обезьяны. Рам Дасс очень живо описал своему господину бедную комнату Сары — обвалившуюся штукатурку, пол без ковра, ржавую решетку камина, который, по-видимому, никогда не топился, и жесткую постель с полинявшим одеялом.
— Кармикел, — сказал вскоре после этого м-р Кэррисфард м-ру Монморанси. — Сколько, должно быть, бедных девочек живет по соседству на таких чердаках и спит на жестких постелях, тогда как я ворочаюсь на своих пуховых подушках. Ах, как тяготит меня это богатство, большая часть которого принадлежит не мне!
— Любезный друг, — весело сказал м-р Кармикел, — чем меньше будете вы мучить себя этим, тем будет лучше для вас. Имея даже все богатства Индии, вы были бы не в состоянии не только обогатить всех бедных, но и омеблировать заново все чердаки.
— Как вам кажется, — тихо проговорил после небольшой паузы м-р Кэррисфард, смотря на огонь. — Как вы полагаете, могла та девочка — она не выходит у меня из ума — могла она дойти до такого же положения, как бедняжка, живущая на соседнем чердаке?
М-р Кармикел тревожно глядел на больного. Он знал, что упорная мысль об одном и том же подействует очень дурно на здоровье м-ра Кэррисфарда.
— Если девочка, учившаяся в школе m-me Паскаль, в Париже, действительно та, которую мы ищем, — вам нечего беспокоиться за нее, — ответил он. — Ее, как вы завете, усыновили богатые русские, муж и жена, потому что ее очень любила их маленькая дочь, которая умерла. Других детей, по словам m-me Паскаль, у них не было.
— И она не потрудилась узнать, куда ом увезли девочку! — воскликнул м-р Кэррисфард.
М-р Кармикел пожал плечами.
— M-me Паскаль — женщина легкомысленная и светская. Она, очевидно, была очень довольна, что может избавиться от ребенка, который после смерти отца остался без всяких средств у нее на руках. Женщин такого сорта не интересует судьба детей, не имеющих состояния. А эти богатые русские, взявшие девочку, уехали неизвестно куда.
— Но ведь вы не можете утверждать, что это та самая девочка. Вы сами говорите: «Если это она». Да и в фамилии есть разница.