— Эмили! Ты слышишь? Папа умер! Он умер в Индии — за тысячи миль отсюда!
Когда Сара вошла в гостиную мисс Минчин, лицо се было бледно, глаза окаймлены темными кругами, а губы крепко сжаты, как будто она твердо решилась не выдавать своего горя. В настоящую минуту она была совсем не похожа на ту сияющую хозяйку праздника, в легком розовом платье, которая перепархивала, как бабочка, от одного подарка к другому в украшенной зеленью классной комнате. Теперь это была бледная, убитая горем, одинокая девочка.
Она переоделась без помощи Мариетты в давно уже брошенное черное бархатное платье. Оно было ей слишком коротко и узко, и ее тоненькие ножки, выступавшие из-под короткой юбки, казались слишком длинными и худыми. Так как у нее не нашлось черной ленточки, то ее короткие густые темные волосы не были перевязаны ничем и свободно падали ей на плечи, отчего лицо ее казалось еще бледнее. Она держала в руке Эмили, завернутую в кусок черной материи.
— Бросьте куклу, — сказала мисс Минчин. — Зачем принесли вы ее сюда?
— Нет, я не брошу ее, — ответила Сара. — Это все, что у меня есть. Мне подарил ее папа.
Мисс Минчин часто чувствовала себя не совсем ловко, разговаривая с Сарой. Ей стало неловко и теперь. Твердый, спокойный тон Сары подействовал на нес, как всегда, и она решила не настаивать — может быть, отчасти и потому, что сознавала, как жестоко и бессердечно поступает с девочкой.
— У вас теперь не будет времени играть в куклы, — сказала она. — У вас будет много дела, и вам придется приучаться быть полезной.
Сара пристально смотрела на нее своими большими странными глазами, но не сказала ничего.
— Теперь ваша жизнь переменится, — продолжала мисс Минчин. — Мисс Амелия объяснила вам все?
— Да, — ответила Сара. — Мой папа умер. Он не оставил мне денег. Я теперь не богата, а бедна.
— Вы нищая, — сказала мисс Минчин, раздражаясь при воспоминании о том, какое значение это имело для нее самой. — И у вас нет ни родных, ни дома и никого, кто бы позаботился о вас.
По худенькому, бледному личику пробежала как будто судорога, но Сара не сказала ничего.
— Что же вы молчите? — резко спросила мисс Минчин. — Неужели вы так глупы, что не понимаете? Повторяю вам еще раз: вы теперь одна на свете, никто не позаботится о вас, и вам некуда деваться, если я не позволю вам из милости остаться в школе.
— Я понимаю, — тихо ответила Сара, как будто проглотила что-то, стоявшее у нее в горле. — Я понимаю.
— Эта кукла, — сказала мисс Минчин, показывая на последний подарок, полученный Сарой от отца. — Эта смешная кукла с ее нелепым, роскошным гардеробом — не ваша. Я заплатила за нее.
Сара взглянула на куклу.
— Последняя кукла! — сказала она. — Последняя кукла!
И ее грустный голос зазвучал как-то странно.
— Последняя кукла? Совершенно верно! — воскликнула мисс Минчин. — И она моя, а не ваша. Все ваше теперь принадлежит мне.
— Так возьмите ее, — сказала Сара, — она не нужна мне.
Если бы Сара жаловалась, плакала и приходила в отчаяние, мисс Минчин была бы терпеливее с ней. Она была женщина властная, любившая, чтобы ей подчинялись, а смотря на бледное, гордое лицо Сары и слушая ее спокойный голос, мисс Минчин чувствовала, как будто ее власть превращается в ничто.
— Прошу не говорить со мной таким важным тоном! — воскликнула она. — Теперь вам придется оставить это: вы уже не принцесса. Ваш экипаж и вашего пони отошлют. Вашу горничную отпустят. Вы будете носить самые старые и простые из ваших платьев — роскошные туалеты не подходят к вашему настоящему положению. Теперь вам, как Бекки, придется зарабатывать себе хлеб.
Лицо Сары, к удивлению мисс Минчин, немного просветлело при этих словах.
— Я могу работать? — сказала Сара. — Что же мне придется делать?
— Все, что вам прикажут, — ответила мисс Минчин. — Если вы сумеете быть полезной, я оставлю вас в школе. Вы хорошо говорите по-французски и можете учить французскому языку младших воспитанниц.
— Могу? — воскликнула Сара. — О, пожалуйста, позвольте мне! Я знаю, что сумею учить их. Они любят меня, и я люблю их.
— Не говорите глупостей о том, что вас любят, — остановила ее мисс Минчин. — Но вам придется не только заниматься с воспитанницами. Вас будут посылать с разными поручениями и дадут вам работу в кухне. Если я буду недовольна вами, то отпущу вас. Помните это. Можете идти.
Сара с минуту молча смотрела на нее. Странные, тяжелые мысли пробегали у нее в уме. Потом она повернулась и пошла к двери.
— Постойте! — остановила ее мисс Минчин. — Что же вы не поблагодарите меня?
Сара остановилась и обернулась к ней.
— За что? — спросила она.
— За мою доброту к вам, — пояснила мисс Минчин, — за то, что благодаря мне у вас будет дом.
Сара сделала несколько шагов вперед. Она тяжело дышала и заговорила странным, недетским тоном.
— Вы не добры, — сказала она. — Вы не добры, а это не дом.
С этими словами она повернулась и выбежала из комнаты, прежде чем окаменевшая от гнева мисс Минчин успела сказать что-нибудь или остановить ее.
С трудом переводя дыхание, Сара тихо поднялась по лестнице, крепко прижимая к себе Эмили.
«Как было бы хорошо, если бы Эмили могла говорить! — думала она. — Как бы хорошо это было!»
Она хотела пройти к себе в комнату, лечь перед камином на тигровую шкуру, прижаться щекой к голове тигра и думать, думать, думать, смотря на огонь. В эту минуту, как она поднялась на площадку, из ее комнаты вышла мисс Амелия и, притворив за собой дверь, остановилась около нее. Она казалась смущенной и взволнованной. И действительно, она в глубине души стыдилась того, что ей приказали сделать.
— Вам… вам нельзя войти туда, — сказала она.
— Нельзя войти? — воскликнула Сара, отступив назад.
— Теперь это уже не ваша комната, — прибавила, слегка покраснев, мисс Амелия.
Сара сообразила, в чем дело. Она поняла, что это начало перемены, о которой говорила мисс Минчин.
— Где же моя комната? — спросила она, стараясь, чтобы ее голос не задрожал.
— Вы будете спать на чердаке, рядом с Бекки.
Сара знала, как пройти туда. Бекки рассказывала ей. Она отошла от двери своей прежней комнаты и поднялась по лестнице наверх. Начиная со второго, последнего поворота, лестница стала очень узкой и была покрыта обрывком старого ковра. Саре казалось, что она уходит далеко-далеко, оставляя за собой прежний мир, в котором жила другая, непохожая на нее девочка. Сама она, поднимавшаяся на чердак в своем коротком узком черном платье, не имела с ней никакого сходства.
Когда Сара отворила дверь чердака, сердце ее сжалось. Она вошла и остановилась, притворив за собою дверь.
Да, это был совсем другой мир. Комната с покатым потолком была выбелена. Известка потемнела и местами обвалилась. По одной стороне стояла старая железная кровать, покрытая полинявшим одеялом, на другой был камин с ржавой решеткой. Кроме того, в комнате стояла еще кое-какая мебель, которую принесли сюда снизу, так как она была слишком стара и плоха, чтобы оставаться там.
Под проделанным в крыше окном, через которое виднелся только небольшой кусочек серого неба, стояла старая табуретка. Сара подошла к ней и села на нее. Она плакала очень редко. Не заплакала она и теперь. Положив Эмили на колени и обняв ее, она прижалась к ней лицом и сидела неподвижно.
Вдруг послышался стук в дверь — такой тихий и робкий, что Сара даже не обратила на него внимания. Потом дверь тихонько приотворилась, и перепачканное в саже, мокрое от слез лицо заглянуло в комнату. Это была Бекки. Она все время плакала и терла глаза своим грязным кухонным фартуком, отчего оно приняло очень странный вид.
— О, мисс! — прошептала она. — Можно мне… позволите вы мне войти?
Сара подняла голову и взглянула на Бекки. Она старалась улыбнуться, но не могла. И в то время, как она смотрела на любящее, мокрое от слез лицо Бекки, ее собственное лицо приняло более детское, не такое старое для ее возраста выражение. Она протянула руку, и рыдание вырвалось у нее из груди.
— Я говорила тебе, Бекки, что между нами нет никакой разницы, — говорила она. — Теперь ты видишь, что это правда. Я такая же девочка, как и ты. Я уже не принцесса.
Бекки подбежала к ней, прижала ее руку к своей груди и, опустившись на колени, заплакала от горя и сострадания.
— Нет, вы принцесса, мисс, — задыхаясь, воскликнула она. — Что бы ни случилось с вами… чтобы ни случилось… вы все равно останетесь принцессой… всегда, всегда!
VIII. НА ЧЕРДАКЕ
Никогда не забывала Сара этой первой ночи, которую провела на чердаке. Спать она не могла. Ее мучило тяжелое, недетское горе, и она никогда не говорила никому о том, что ей пришлось вынести в эту ночь.
К счастью, непривычная обстановка время от времени отвлекала ее от одной упорной мысли о смерти отца, и она на минуту забывалась. Без этого поразивший ее удар был бы слишком тяжел для ее детской души и она была бы не в силах перенести его.
— Мой папа умер! — шептала она. — Мой папа умер!
Только впоследствии, уже много времени спустя, припомнилось ей, что ее постель была очень жестка и потому она постоянно поворачивалась с боку на бок, стараясь улечься поудобнее; что в комнате было необыкновенно темно, а ветер, завывавший между трубами, как будто плакал. Но это еще не все — было и кое-что похуже. За стеной и на полу, около плинтусов, постоянно слышался какой-то шорох, возня и визг. Сара знала, что это такое, Бекки рассказывала ей. Это были мыши и крысы; они дрались или играли между собою. Раза два по полу послышался даже легкий топот. Впоследствии, когда она могла думать об этой ночи, она припоминала, что, услыхав в первый раз, как по полу пробежала крыса, она вскочила на постели и некоторое время сидела, дрожа от страха, а когда снова легла, то закрылась с головой одеялом.
Перемена в ее жизни происходила не постепенно и незаметно; она произошла сразу.
— Сара должна узнать немедленно, что ее ждет, — сказала мисс Минчин своей сестре.
Мариетту отпустили на другой день. Сара, проходя утром мимо отворенной двери своей гостиной, увидала, что в ней переменили всю обстановку. Роскошная мебель и все украшения были вынесены, а у стены стояла кровать. Изящная гостиная превратилась в скромную спальню; ее отдадут какой-нибудь новой воспитаннице.
Сара вошла в столовую. На ее месте, около мисс Минчин, сидела Лавиния.
— Вы с нынешнего же дня приметесь за исполнение своих новых обязанностей, Сара, — сухо сказала мисс Минчин. — Садитесь за другой стол с младшими воспитанницами. Смотрите, чтобы они вели себя как следует и не шалили. Вам нужно сходить вниз раньше. Лотти уже опрокинула свою чашку с чаем.
Это было начало, а затем обязанности Сары увеличивались с каждым днем. Она учила маленьких французскому языку и прослушивала заданные им уроки. Этот труд Сара считала самым легким и приятным. Но дело не ограничилось только им одним. Мисс Минчин нашла, что Сара может быть полезной и в другом. Ее можно было послать за покупками и с различными поручениями во всякое время дня и во всякую погоду, ей можно было давать новую работу, от которой отказывались другие. Кухарка и служанки брали пример с мисс Минчин и со злобной радостью отдавали приказания «девчонке», за которой им приходилось столько времени ухаживать.
В течение первого месяца или двух Сара надеялась, что люди, так безжалостно относящиеся к ней, смягчатся, видя, что она охотно берет всякую работу, старается сделать ее как можно лучше и молча выслушивает выговоры. Она была горда, и ей хотелось доказать им, что она хочет зарабатывать свой хлеб, а не есть его из милости.
Но через некоторое время Сара увидала, что ее поведение не смягчает никого. Чем старательнее и охотнее работала она, тем требовательнее становились служанки и тем чаще бранила ее сварливая кухарка.
Продолжать ученье Сара теперь уже не могла. Она не присутствовала на уроках и только поздно вечером, после тяжелой работы, ей позволяли, и весьма неохотно, уходить с книгами в пустой класс и заниматься там одной.
«Я должна повторять старое, — думала Сара, — а не то я забуду все. Теперь я простая судомойка, и если я не буду знать ничего, то стану такой же, как бедная Бекки».
Вместе с переменой в жизни Сары сильно изменилось и ее положение среди воспитанниц. Прежде она казалась между ними маленькой королевой; теперь она как будто даже совсем не принадлежала к числу воспитанниц. Она работала так много, что ей редко удавалось перемолвиться несколькими словами с какой-нибудь из учениц, да к тому же она скоро заметила, что мисс Минчин желает ее держать подальше от них.
— Я не хочу, чтобы она разговаривала с воспитанницами и сближалась с ними, — говорила эта леди. — Девочки всегда относятся сочувственно к страданиям, и, если она начнет рассказывать им разные романтические истории, они станут смотреть на нее как на несчастную героиню, а наслушавшись от них, и родители составят себе, пожалуй, превратное понятие о ее положении в школе. Гораздо лучше, если она будет держаться в стороне. Я дала ей дом, и она не имеет права требовать от меня еще чего-нибудь. И этого-то слишком много.
Сара и не требовала ничего и была слишком горда, чтобы стараться о сохранении прежней близости с девочками, которые заметно сторонились ее. Воспитанницы мисс Минчин были по большей части богатые, избалованные девочки, привыкшие обращать большое внимание на внешность. И когда Сара начала ходить в коротких потертых платьях, когда оказалось, что у нее на башмаках дырки и что ее посылают за провизией, которую она носит в корзине по улицам, воспитанницы мисс Минчин стали смотреть на нее как на служанку.
— Трудно представить себе, что у нее были когда-то алмазные россыпи)- говорила Лавиния. — Какой ужасный вид у нее теперь! И она стала еще страннее, чем прежде.
А Сара работала не покладая рук. Она бегала в дождь и слякоть по грязным улицам со свертками и корзинами в руках, а во время уроков французского языка употребляла все силы, чтобы преодолеть рассеянность своих маленьких учениц. Когда ее платье износилось и сама она стала выглядеть еще более заброшенной, чем прежде, мисс Минчин распорядилась, чтобы она обедала и завтракала в кухне. Никто не заботился о Саре, и бедная одинокая девочка страдала, но страдала молча, не поверяя своего горя никому.
Бывали, однако, дни, когда ее детское сердечко не вынесло бы такой жизни, если бы в числе окружающих ее не было Бекки, Эрменгарды и Лотти.
А особенно Бекки. В продолжение всей первой ночи, которую Сара провела на чердаке, она не раз вспоминала, что по ту сторону стены, за которой грызлись и дрались мыши, лежит другая, любящая ее девочка, и у нее становилось легче на душе. А в следующие затем ночи это чувство еще усилилось.
Саре редко приходилось разговаривать с Бекки днем. У каждой из них было много дела, и им не позволили бы терять даром время.
— Не сердитесь на меня, мисс, — шепнула в первый день Бекки, — если я покажусь вам невежливой, то есть не буду говорить «пожалуйста», «извините», «благодарю вас». Нам обеим досталось бы за это.
Каждое утро, прежде чем идти вниз и топить кухонную печь, Бекки приходила в комнату Сары, чтобы застегнуть ей платье и оказать другие маленькие услуги. А когда наступал вечер, в дверь Сары слышался легкий стук, и она знала, что пришла ее маленькая горничная, чтобы сделать для нее все нужное.
В первое время после смерти отца Сара чувствовала себя такой несчастной, что ей было не до разговоров. И Бекки заходила к ней только на минутку: она понимала сердцем, что Саре лучше оставаться одной со своим горем.
Второе место после Бекки принадлежало Эрменгарле. Она, однако, заняла его не сразу.
Когда Сара немного опомнилась от своей потери и стала сознавать окружающее, она вспомнила об Эрменгарде, о существовании которой совсем было забыла. Они были Дружны, но Саре всегда казалось, что сама она на несколько лет старше своей подруги. Эрменгарда была добрая, любящая, но очень недалекая девочка. Она сильно привязалась к Саре, смотрела на нее как на высшее существо и искала у нее покровительства и защиты. Она приходила к Саре со своими уроками, чтобы та объяснила ей все непонятное, ловила каждое ее слово и осаждала ее просьбами рассказать какую-нибудь интересную историю или сказку. Но сама она не могла сказать ничего интересного и ненавидела все без исключения книги.
Переживая свое первое тяжелое горе, Сара забыла о ней. Это было тем легче, что Эрменгарда неожиданно уехала домой и пробыла там несколько недель. Вернувшись, она два дня не встречалась с Сарой. В первый раз они встретились в коридоре, когда Сара несла данное ей для починки белье. Сара уже выучилась чинить и штопать. Она была бледна и казалась совсем не похожей на себя в своем коротком старом платье. И отчего у нее стали такие длинные, худые ноги?
Эрменгарда совсем растерялась от такого превращения и не знала, что сказать. Ей было, конечно, известно о смерти капитана Кру, но она никак не ожидала, что Сара может так измениться, что она будет такой странной, обтрепанной и похожей на служанку. Сердце ее сжалось от сострадания, но она не сумела высказать его и, как-то неестественно засмеявшись, задала совершенно ненужный, не имеющий смысла вопрос:
— О, Сара! Это — ты?
— Да, — ответила Сара и слегка покраснела от промелькнувшей у нее мысли. «Она такая же, как и все другие, — подумала она. — Ей не хочется говорить со мной. Она знает, что со мной не говорит никто».
Придерживая подбородком ворох белья, чтобы оно не упало, Сара пристально взглянула на Эрменгарду. Под ее взглядом та еще больше растерялась. Ей казалось, что Сара стала какой-то другой девочкой, незнакомой ей. Должно быть, такая перемена произошла в ней оттого, что она стала бедной и принуждена чинить белье и работать, как Бекки.
— Как твое здоровье? — нерешительно спросила она.
— Не знаю, — ответила Сара. — А твое?
— Я… Я здорова, — растерянно сказала Эрменгарда и прибавила, решившись вдруг перейти на другой, более искренний и дружеский тон: — Ты очень несчастна?
Саре было очень тяжело в эту минуту, и она не поняла ее доброго побуждения. Если Эрменгарда до такой степени глупа, то пусть лучше оставит ее в покое.
— А как ты полагаешь? — сказала она. — Ты. должно быть, думаешь, что я очень счастлива?
И, не прибавив больше ни слова, Сара ушла.
Впоследствии она поняла, что напрасно обидела бедную недалекую Эрменгарду.
Та была неловка всегда, а когда что-нибудь сильно трогало или волновало ее, неловкость ее еще увеличивалась.
Но внезапно промелькнувшее у Сары подозрение сделало ее особенно чувствительной к оскорблению.
В продолжение нескольких недель между бывшими подругами стала как будто стена. Когда они случайно встречались, Сара отворачивалась, а Эрменгарда от волнения и замешательства была не в силах произнести ни слова. Иногда, встречаясь, они кивали друг другу, но случалось, что они расходились, даже не поздоровавшись.
«Если она не желает говорить со мной, — думала Сара, — то я буду держаться подальше от нее. С помощью мисс Минчин это будет нетрудно».
С помощью мисс Минчин это оказалось настолько легко, что они даже редко видали друг друга. Приехав из дому, Эрменгарда, как заметили все, стала еще бестолковее обыкновенного и была очень грустна. В свободное от уроков время она чаще всего садилась на подоконник и, прижавшись в уголок, молча смотрела в окно. Раз Джесси, проходившая мимо, остановилась и с удивлением посмотрела на нее.
— О чем ты плачешь, Эрменгарда? — спросила она.
— Я не… плачу, — дрожащим голосом ответила Эрменгарда.
— Нет, плачешь, — настаивала Джесси. — Крупная слеза только что скатилась у тебя по носу до самого кончика и упала. А вот катится и другая.
— Ну и пусть ее, — сказала Эрменгарда. — Мне тяжело, и я не хочу, чтобы ко мне приставали.
Она повернулась к Джесси своей толстой спином и, уже не скрываясь, вынула платок и стала вытирать глаза.
В этот вечер Сара пришла к себе на чердак позднее обыкновенного. У нее было много работы, а потом, уже спустя некоторое время, после того как воспитанницы улеглись спать, она отправилась со своими учебными книгами в класс и довольно долго занималась там.
Взойдя на лестницу, Сара с удивлением увидала, что из-под двери ее комнаты виднеется полоска света.
«Никто никогда не приходит ко мне, — подумала она, — а между тем кто-то зажег свечу».
Да, кто-то действительно зажег свечу, и она горела не в кухонном подсвечнике Сары, а в одном из таких, какие стояли в спальнях учениц. Этот кто-то был в ночном костюме и сидел на старой, расшатанной табуретке, завернувшись в большой красный платок. Это была Эрменгарда.
— Эрменгарда! — воскликнула Сара, удивившись, но еще более испугавшись. — С тобою что-нибудь случилось?
Эрменгарда встала со скамейки. Она была в ночных туфлях, которые сваливались у нее с ног. Глаза и нос ее покраснели от слез.
— Со мной что-нибудь случится… если узнают, что я здесь, — ответила она. — Но я не боюсь этого — ни крошечки не боюсь. О, Сара, скажи мне… почему ты не любишь меня больше?
От этих простых дружеских слов знакомый клубок поднялся в горле Сары.
Это было так похоже на прежнюю Эрменгарду, когда-то просившую Сару подружиться с ней. Ее слова, ее голос доказывали, что она совсем не такая, какой казалась Саре в последнее время.
— Я люблю тебя, — сказала Сара. — Я думала… все теперь так переменилось. Я думала… что переменилась и ты.
Эрменгарда широко открыла свои мокрые глаза.
— Не я, а ты стала совсем другая! — воскликнула она. — Ты не хотела говорить со мной. Я не знала, что делать. Ты переменилась с тех пор, как я вернулась из дому.
Сара на минуту задумалась. Она поняла свою ошибку.
— Я в самом деле переменилась, — сказала она, — но не так, как ты думаешь. Мисс Минчин не желает, чтобы я разговаривала с воспитанницами. Они и сами по большей части не хотят говорить со мной. Я думала, что, может быть, не хочешь и ты. А потому я и старалась держаться в стороне.
— О, Сара! — жалобно и с упреком воскликнула Эрменгарда.
А потом подруги нежно обнялись, и черная головка Сары лежала несколько минут на плече Эрменгарды, под ее красным платком. Сара чувствовала себя страшно одинокой, когда думала, что и Эрменгарда отвернулась от нее.
Девочки уселись на пол. Сара обхватила руками колени, а Эрменгарда завернулась в платок и с обожанием взглянула на нее.
— Я больше уже не могла выносить это, — сказала она. — Ты, наверное, можешь жить без меня, Сара, но я без тебя не могу. Я была уже почти совсем мертвая. А потому сегодня вечером, поплакав под одеялом, я решила пробраться сюда и попросить тебя быть по-прежнему моим другом.
— Ты лучше меня, — сказала Сара. — Мне тоже хотелось быть с тобой по-прежнему, но я не могла первая заговорить об этом — из гордости. Видишь, какая я дурная!
Эрменгарда с боязливым любопытством оглядела комнату Сары.
— Господи! — воскликнула она. — Будешь ли ты в состоянии жить здесь?
— Буду, если представлю себе, что моя комната совсем другая, — ответила Сара.
Она говорила медленно. Воображение ее начало работать, а она как бы замерла с тех пор, как умер ее отец.
— Многим приходилось жить в местах, которые были еще хуже, — сказала она. — Подумай, каково было графу Монте-Кристо в подземной тюрьме замка Иф? Или заключенным в Бастилии?
— В Бастилии! — прошептала Эрменгарда, с восхищением смотря на Сару. Она хорошо запомнила разные эпизоды из французской революции. Они врезались ей в память потому, что Сара необыкновенно живо рассказывала их.
— Да, — продолжала Сара, — Бастилия подойдет как раз. Я заключенная в Бастилии. Я провела здесь много, много лет, и все забыли обо мне. Мисс Минчин — мой тюремщик, а Бекки, — тут лицо Сары просветлело, — а Бекки такая же заключенная, как и я. Она сидит в соседней камере.
Она взглянула на Эрменгарду, и той показалось, что она видит перед собою прежнюю Сару.
— Да, я буду представлять себе это, — сказала Сара. — Тогда мне будет гораздо легче.
Слова эти привели Эрменгарду в восторг.
— И ты будешь рассказывать мне? — спросила она. — Позволишь ты мне приходить сюда по вечерам, когда будет возможно, и будешь рассказывать мне все, что придумаешь днем?
— Хорошо, — ответила Сара.
IX. МЕЛЬХИСЕДЕК
Третье место после Бекки и Эрменгарды занимала Лотти. Она была такая крошка, что еще не могла понять многого, и ее очень удивляла перемена, происшедшая в ее приемной маме. Она слышала, что с Сарой случились разные странные вещи, но не понимала, почему та так изменилась, почему она носит теперь старое черное платье и приходит в класс не учиться, а учить других.
Между маленькими долго шли оживленные толки после того, как они узнали, что Сара уже не живет в своих хорошеньких комнатах, где столько времени восседала на почетном месте Эмили. Лотти терялась в догадках. А Сара почему-то ничего не хотела объяснить и отмалчивалась, когда ее начинали расспрашивать. Как тут разгадать все эти тайны!
— Ты теперь очень бедна, Сара? — шепотом спросила Лотти, когда Сара пришла в первый раз давать урок французского языка. — Ты такая же бедная, как нищие? — Она вложила свою пухлую ручку в худенькую руку Сары и прибавила со слезами на глазах: — Я не хочу, чтобы ты была такая же бедная, как нищие.
Видя, что она собирается заплакать, Сара поспешила успокоить ее.
— У нищих нет дома — им негде жить, — сказала она. — А у меня есть.
— Где же ты живешь, — спросила Лотти. — В твоей комнате спит новая девочка, ее комната теперь уже не такая хорошенькая, как прежде.
— Я живу в другой комнате, — сказала Сара.
— А красивая она? — спросила Лотти. — Я хочу посмотреть на нее.
— Молчи, — остановила ее Сара. — Мисс Минчин смотрит на нас. Она рассердится на меня, если ты будешь шептаться со мной.
Сара уже знала по опыту, что ей приходится отвечать за все. Если дети были невнимательны или рассеянны, если они болтали — выговаривали ей.
Но Лотти была настойчивая маленькая особа. Так как Сара не хочет сказать ей, где живет, то она сама разыщет ее комнату. Лотти стала внимательно прислушиваться к разговорам старших, когда речь заходила о Саре, и узнала кое-что. А узнав это, она в один прекрасный день собралась в дальнее путешествие и начала карабкаться вверх по лестницам, о существовании которых до сих пор не подозревала. В конце концов она добралась до чердака.
На площадке были две двери. Она отворила одну из них и увидала свою дорогую Сару, которая стояла на столе и смотрела в проделанное в крыше окно.
— Сара! — в ужасе воскликнула Лотти. — Мама Сара!
Она пришла в ужас от маленькой грязной комнаты, которая была так далеко, далеко от всего мира. До нее было, наверное, несколько сот ступенек!
Сара обернулась, услыхав голос Лотти. Теперь она в свою очередь пришла в ужас. Что теперь будет? Если Лотти начнет плакать и кто-нибудь услышит ее, они обе пропали. Сара соскочила со стула и подбежала к девочке.
— Не плачь и не шуми, — с мольбой сказала она. — Меня будут бранить, если узнают, что ты здесь, а меня и без того бранили целый день. Это… это совсем не дурная комната, Лотти.
— Не дурная? — прошептала Лотти и, оглядевшись кругом, закусила губы, чтобы не заплакать. Лотти была большая плакса; но она настолько любила свою приемную маму, что постаралась сдержаться ради нее. К тому же всякая комната, в которой поселилась Сара, могла, пожалуй, сделаться хорошенькой.
Сара обняла девочку и постаралась улыбнуться ей. У нее стало немножко полегче на душе, когда к ней прижалось пухленькое детское тельце. Ей выдался тяжелый день, но глаза ее были сухи, когда она глядела в окно.
— И отсюда видно много такого, чего не видно снизу, — продолжала она.
— Что же отсюда видно? — с любопытством спросила Лотти.
— Трубы — они совсем близко от окна — и клубы дыма, улетающие высоко-высоко к небу, и воробьи, которые прыгают кругом и разговаривают друг с другом, как люди. А из окон других чердаков каждую минуту может показаться какая-нибудь голова, и так приятно будет догадываться, чья она. И тут так высоко над землей, как будто это совсем другой мир!
— Дай мне посмотреть на все это, Сара! — воскликнула Лотти. — Подними меня!
Сара подняла ее, и они, стоя на столе и облокотившись на окно, стали смотреть в него.
Всякий, глядевший из такого окна, знает, какой странный вид открывается оттуда. Крыша покато спускалась на обе стороны от них к водосточным трубам; воробьи весело чирикали и прыгали кругом — здесь они были у себя дома. Два воробья, сидевшие на ближней трубе, поссорились из-за чего-то и некоторое время отчаянно дрались. В конце концов один одержал верх и прогнал своего противника с трубы. Ближнее от девочек слуховое окно было закрыто, потому что в соседнем доме не жил никто.
— Хорошо, если бы кто-нибудь поселился здесь, — сказала Сара. — Это так близко, что, если бы на чердаке жила девочка, мы могли бы разговаривать, стоя у окон, и ходить друг к другу в гости по крыше, если бы не боялись упасть.
Небо казалось отсюда так близко, что Лотти была в восторге. Здесь, на такой высоте, среди труб, как-то не верилось в существование другого мира, далеко внизу, где жили мисс Минчин и мисс Амелия и была классная комната.
— О, Сара! — воскликнула Лотти, прижимаясь к Саре. — Мне нравится здесь, очень нравится! Тут лучше, чем внизу!
— Смотри, как близко подлетел воробей! — шепотом сказала Сара. — Как жаль, что у меня нет крошек, мы бросили бы ему.
— У меня есть! — возбужденно шепнула Лотти. — У меня в кармане лежит кусочек лепешки. Я купила ее вчера за пенни и не доела.
Когда они бросили крошки на крышу, воробей вспорхнул и перелетел на другую трубу. Он, очевидно, не привык вести знакомство с обитателями чердаков, и неожиданно посыпавшиеся на крышу крошки испугали его. Но так как Лотти стала неподвижно, а Сара тихонько зачирикала, как будто сама была воробьем, то он понял, что против него не замышляют ничего дурного. Он нагнул головку набок и блестящими глазами взглянул на крошки. Лотти едва могла сдерживаться.
— Прилетит он? — шептала она. — Прилетит?
— Судя по глазам — да, — шепотом ответила Сара.- Только он не может решиться сразу и думает… Смотри, он собирается лететь!.. Он летит!
Воробей слетел с трубы и запрыгал к крошкам. Однако на некотором расстоянии от них он остановился и снова нагнул голову набок. А что если Сара и Лотти окажутся огромными кошками и прыгнут на него. Но сердце, по-видимому, сказало ему, что они не так страшны, как кажутся. Нацелившись на самую большую крошку, он быстро, как молния, бросился на нее и полетел с ней к трубе.
— Теперь он знает, — сказала Сара, — и прилетит за другими крошками.
Он действительно прилетел и даже не один, а в сопровождении приятеля, который со своей стороны пригласил на пир родственника. И они втроем угостились на славу и чирикали, и болтали, посматривая время от времени на Сару и Лотти.
Лотти была в таком восторге, что совсем забыла о неблагоприятном впечатлении, которое произвела на нее в первую минуту комната Сары. А когда она сошла со стола и вернулась к действительности, Сара поспешила указать ей на разные достоинства своей комнаты, о существовании которых и сама до сих пор не подозревала.
— Комнатка такая маленькая и так высоко над землей, — сказала она, — что походит на гнездышко на дереве. А покатый потолок такой смешной! Вон у той стены, если хорошенько выпрямиться, то, пожалуй, достанешь до него головой. Утром, когда взойдет солнце, я, лежа в постели, могу смотреть прямо на небо и на маленькие розовые облачка, пролетающие над окном. Они совсем близко от меня, и мне кажется, что я могу дотронуться до них. Во время дождя тяжелые капли начинают барабанить по крыше и как будто рассказывают что-то хорошее, а в ясную ночь над самым окном загораются звезды, и я смотрю на них и стараюсь сосчитать, сколько их помещается в окно. В нем помещается так много!.. А посмотри на эту маленькую ржавую решетку перед камином. Если бы ее вычистить и зажечь в камине огонь, как хорошо было бы здесь! Теперь ты сама видишь, какая это хорошенькая комнатка.
Описывая все достоинства своей комнаты, Сара ходила кругом нее, держа Лотти за руку. И той начинало казаться, что она сама видит все это. Лотти всегда видела перед собою то, что описывала Сара.
— Вот здесь, — продолжала Сара, — можно постлать толстый мягкий голубой индийский ковер, а в этом углу поставить мягкую кушетку и положить на нее подушки, чтобы было покойно сидеть. Над кушеткой можно повесить этажерку для книг — тогда их будет удобно доставать с кушетки. Перед камином можно положить меховой ковер, а стены оклеить обоями и повесить на них картины. Большие здесь не поместятся, но ведь и маленькие бывают очень красивы. Постель — она будет мягкая — можно покрыть пунцовым шелковым одеялом, вот тут поставить лампу с розовым абажуром, а на середине комнаты стол с чайным прибором. А воробьи перестанут бояться нас и сделаются такими ручными, что будут клевать крошки с окна и даже проситься в комнату.
— О, Сара! — воскликнула Лотти. — Мне хотелось бы жить здесь!
С трудом удалось Саре уговорить ее идти вниз. Проводив Лотти по лестнице, Сара вернулась на чердак и огляделась кругом. Все, что она описывала Лотти, исчезло. Постель была жесткая, одеяло старое, полинявшее, стены грязные, с обвалившейся штукатуркой, на полу не было ковра, решетка была сломанная и ржавая, а вместо мягкой кушетки стояла старая расшатанная табуретка.
Сара села на нее и закрыла лицо руками. После визита Лотти все здесь стало как будто еще хуже.
«Должно быть, и заключенные, — думала Сара, — также чувствуют свое одиночество сильнее после посещения близких… Это грустная комната. Иногда она кажется мне самым грустным местом в мире».
Она сидела некоторое время задумавшись, как вдруг услыхала недалеко от себя какой-то легкий шорох. Она поглядела в ту сторону, откуда он доносился, и увидела большую крысу, которая сидела на задних лапках и с большим интересом нюхала воздух. Несколько крошек от лепешки Лотти упали на пол, и крыса, почуяв их, вышла из своей норки.
У крысы были седые усы, и она так походила на карлика или гнома, что Сара глядела на нее, как очарованная. Крыса тоже смотрела на нее своими блестящими глазками, как бы спрашивая о чем-то.
«Как тяжело быть крысой! — подумала Сара. — Никто не любит их. Все вскакивают, когда увидят крысу, и кричат: „Ах, отвратительная крыса!“ Мне было бы очень неприятно, если бы люди вскакивали, увидав меня, и кричали: „Ах, отвратительная Сара!“ — и ставили для меня ловушки, прикидываясь, как будто хотят угостить меня обедом. Быть воробьем несравненно лучше. Но ведь никто не спрашивал крысу, кем она хочет быть — крысой или воробьем».
Сара сидела так тихо, что крыса набралась смелости. Она очень боялась Сары, но, может быть, сердце сказало ей, как и воробью, что у Сары нет когтей. Крыса была очень голодна. У нее была под полом жена и целая куча детей, и все они сильно голодали в последние дни. Выходя из дому, этот отец семейства слышал отчаянный писк своих детей и теперь, смотря на лежавшие на полу крошки, решил рискнуть и завладеть ими.
— Иди, — сказала Сара, — я не мышеловка. Ты можешь взять эти крошки, бедняжка! Заключенные в Бастилии приручали крыс. Попробую и я приручить тебя.
Крыса, по-видимому, поняла, что Сара не желает ей зла — несмотря на то, что она крыса. Она поняла, что человеческое существо, сидящее на красной табуретке, не вскочит, не станет пугать ее диким пронзительным криком и не будет швырять в нее разными тяжелыми вещами. И, убедившись в этом, крыса тихонько подошла к крошкам и принялась есть их. Во время еды она, как и воробьи, изредка взглядывала на Сару и притом так робко, что девочка была тронута.
Она сидела неподвижно и смотрела на крысу. Одна крошка была очень большая; ее по-настоящему даже нельзя было назвать крошкой. Крыса, по-видимому, очень желала завладеть ею, но не решалась, так как она лежала около самой табуретки.
«Ей, должно быть, хочется отнести этот кусочек домой, своей семье, — думала Сара. — Если я буду сидеть не двигаясь, она, может быть, решится подойти».
Она сидела тихо, сдерживая дыхание. Крыса подошла поближе, съела еще несколько крошек и, остановившись, искоса взглянула на Сару. Потом она бросилась на кусочек лепешки, схватила его и, подбежав к стене, проскользнула в свою норку.
«Я видела, что ей хотелось взять этот кусочек для своих детей, — подумала Сара. — Кажется, мне удастся подружиться с ней».
Через неделю после этого Эрменгарда, которой очень редко удавалось безопасно приходить к Саре, постучалась к ней в дверь. Но Сара отворила ей не сразу. В комнате было сначала очень тихо, и Эрменгарда подумала, что ее подруга заснула. Потом она с удивлением услыхала, как Сара тихонько засмеялась и сказала кому-то:
— Вот тебе! Бери его, Мельхиседек, и неси домой к жене.
Дверь отворилась. Сара выглянула из нее и увидала растерявшуюся от изумления Эрменгарду.
— С кем… С кем ты говорила, Сара? — спросила Эрменгарда.
Сара улыбнулась и пропустила ее в комнату.
— Я скажу тебе это, — ответила она, — только в том случае, если ты обещаешь не пугаться и не кричать.
Эрменгарда почувствовала сильное желание закричать сейчас же, но удержалась. Она огляделась кругом — в комнате не было никого. А между тем Сара говорила с кем-то. Уж не привидение ли было здесь?
— Это… это что-нибудь такое… страшное? — робко спросила она.
— Для некоторых — да, — ответила Сара, — сначала я боялась, а теперь не боюсь.
— Это… привидение? — дрожа от страха, спросила Эрменгарда.
— Нет, — со смехом ответила Сара. — Это крыса.
Эрменгарда вскочила на постель и, присев на корточки, закутала ноги своим красным платком. Она не кричала, но с трудом переводила дыхание от охватившего ее страха.
— Ах, Господи! — прошептала она. — Крыса! Крыса!
— Я так и знала, что ты испугаешься, — сказала Сара. — Но бояться нечего. Я приручила эту крысу. Она знает меня и приходит, когда я зову ее. Хочешь посмотреть на нее?
В продолжение последней недели Сара каждый день приносила из кухни кусочек хлеба или ненужные остатки кушанья и угощала ими крысу. Благодаря этому она приручила ее и между ними установились дружеские отношения.
Сначала Эрменгарда только сжималась в комочек на постели и упрятывала ноги под платок. Но смотря на спокойное лицо Сары, она и сама понемногу успокоилась, когда та рассказала ей о первом визите Мельхиседека. Эрменгарда заинтересовалась и согласилась взглянуть на него. Она, однако, не сошла с кровати, но, наклонившись, с любопытством смотрела, как Сара подошла к щелке в полу и опустилась около нее на колени.