ГЛАВА VIII. НА РЕКЕ РОННЕБЮ
Пятница, 1 апреля.
Ни дикие гуси, ни лис Смирре не рассчитывали встретиться после его изгнания из Сконе. Однако вышло так, что дикие гуси направили путь к Блекинге, и Смирре тоже. Он поселился в северной части Блекинге, хотя ему здесь совсем не нравилось.
Однажды после обеда, прогуливаясь по лесу над рекою Роннебю, Смирре увидал вереницу диких гусей. Один гусь был белый, и Смирре догадался, что́ это за стая.
Смирре решил поохотиться за гусями, во-первых, потому, что ему хотелось вкусно пообедать, во-вторых, потому, что он жаждал отомстить за все перенесенные обиды. Он видел, что гуси полетели на восток, к реке Роннебю, а там переменили направление и потянулись к югу. Он догадался, что они хотят заночевать на берегу, и рассчитывал без особого труда сцапать хоть одного из них. Однако они выбрали себе хорошо защищенное местечко, куда трудно было подобраться и не так-то легко обнаружить. Кто знает, нашел бы их Смирре, если бы ему не выдала место ночевки стаи болтливая сорока, которую пришлось слегка потрепать.
Река Роннебю невелика и немноговодна, но она славится своими красивыми берегами. Она пролагает себе дорогу между крутыми горами, отвесно поднимающимися из воды и совершенно заросшими жимолостью, черемухой, боярышником, ольхою, рябиною и ивой. В хороший летний день нет ничего приятнее, как плыть на лодке по маленькой темной реке и любоваться зеленью, которая цепляется за скалистые стены.
Однако в ту пору, когда дикие гуси и Смирре пришли к реке, еще стояла ранняя, холодная весна. Деревья были обнажены, и никто не помышлял о красоте берегов.
Дикие гуси очень обрадовались, увидев под крутой горной стеной узкую песчаную отмель, где, однако, могла уместиться вся стая. Перед ними шумела река, в которой вода сильно прибыла после таяния снега; позади высились неприступные горы, а висячие ветви скрывали их от постороннего взора. Ничего лучше нельзя было и выдумать.
Гуси мгновенно заснули, но мальчик не мог сомкнуть глаз. Как только солнце зашло, ощущение тревоги и тоска по людям охватили его. Под крылом Мортена, где он лежал, он не мог ничего увидеть, и только слышал подозрительные звуки со всех сторон. Он выбрался из-под крыла гусака и сел рядом на землю, посреди спящей стаи.
Смирре стоял на вершине горы и смотрел вниз, на диких гусей. «Можешь оставить всякое желание, — говорил он себе. — Спуститься по такой крутой горе ты не в состоянии, переплыть через бушующий поток — тоже, а под горою нет ни полоски земли, которая вела бы к убежищу гусей. Эти гуси слишком умны для тебя. Не стоит гоняться за ними».
Но Смирре, как всякий лис, не любил бросать дело на полпути. Он улегся на краю обрыва и не спускал глаз с гусей. При этом он вспоминал все то зло, которое они ему причинили. Разумеется, они виноваты в том, что он был изгнан из Сконе и принужден искать приют в убийственном Блекинге. В душе у него закипала такая злоба, что он стал желать диким гусям смерти, хотя бы ему самому и не пришлось ими поживиться.
В то время как возбуждение Смирре достигло высшей точки, он услышал подле себя шум на большой сосне. Это выскочила белочка, за которой гналась куница. Ни та ни другая не заметили Смирре, а лис лежал спокойно и следил за животными, которые перескакивали с дерева на дерево. Он видел, что белка бесшумно проскальзывала через листву, будто летала. Видел он также, что куница, хотя и менее искусная, чем белка, бегала по стволам деревьев, словно по земле.
«Если бы я умел лазить хоть наполовину так хорошо, как они, то гуси внизу не спали бы спокойно», — подумал лис. Как только охота закончилась и белка была поймана, Смирре подошел к кунице, но остановился в двух шагах, показывая знаками, что не отнимет у нее добычу. Он очень любезно поздоровался с куницей и поздравил ее с удачной охотой. Смирре, как всякий лис, был красноречив. Зато куница, с длинным, узким тельцем, тонко очерченной головой, мягкой шерсткой и светло-коричневым пятном на шее, при всей своей красоте была неотесанной лесной жительницей и даже не ответила на приветствие.
— Меня удивляет, — продолжал Смирре, — что такой искусный охотник, как ты, довольствуется белкой, тогда как вблизи есть гораздо лучшая дичь.
Тут он замолчал, рассчитывая произвести впечатление, но куница только оскалила зубы. Тогда он сказал:
— Неужели ты не видела диких гусей под горой? Или ты не можешь слезть вниз?
На этот раз лису не пришлось долго ждать ответа. Куница с выгнутой спиной и взъерошенной шерстью подбежала к нему.
— Ты вправду видел диких гусей? — прошипела она. — Где они? Говори скорее, не то я перекушу тебе горло!
— Не забывай, пожалуйста, что я вдвое больше тебя, и будь повежливее. Мне именно этого и хотелось — показать тебе диких гусей.
Через минуту куница уж спускалась по обрыву. Смирре следил, как ее змеевидное тело извивалось между ветками и думал: «Нет в лесу более жестокосердного зверя, чем красавица куница. Я полагаю, что гуси будут обязаны мне кровавым пробуждением».
Однако в ту минуту, как Смирре ожидал услышать предсмертный крик гусей, куница вдруг шлепнулась с ветки в воду, и только брызги полетели во все стороны. Гуси шумно захлопали крыльями и стремительно поднялись в воздух.
Смирре думал было погнаться за гусями, но в то же время его разбирало любопытство узнать, как они спаслись. Поэтому он остался на месте и подождал, пока куница не вскарабкалась наверх. Куница совсем промокла и ежеминутно останавливалась, чтобы потереть голову передними лапами.
— Я так и знал, что ты неуклюжая и непременно бултыхнешься в реку, — презрительно сказал Смирре.
— Вовсе нет, ты напрасно меня винишь, — возразила куница. — Я уж сидела на нижнем сучке и раскидывала умом, как бы сразу убить нескольких гусей, как вдруг ко мне подскочил какой-то карапузик, ростом не больше белочки, и с такой силой хватил меня камнем по голове, что я полетела в воду. А выбравшись из воды…
Кунице не пришлось докончить, так как ее собеседник исчез, — Смирре пустился вслед за гусями.
Тем временем Акка полетела на юг, чтобы поискать себе новое пристанище для ночлега. Еще дневной свет не совсем угас и полумесяц сиял на небе, так что она могла кое-что видеть. К счастью, она хорошо знала местность. Уж не раз пролетая весною над Балтийским морем, гуси вынуждены были сворачивать на Блекинге.
Гуси летели над рекой, которая на освещенном луною пейзаже выделялась как блестящая черная змея. Наконец они добрались до так называемого Глубокого водопада — Юпафорс. Здесь река сначала скрывается в подземном русле, откуда выходит чистой и прозрачной, как хрусталь, и низвергается в узкое ущелье, разбиваясь на дне его сверкающими брызгами и белой пеной. Под водопадом лежали камни, между которыми бурлила вода. Здесь-то Акка и опустилась. Это опять было хорошее убежище, в особенности для позднего вечера, когда не грозила встреча с людьми. Тотчас после захода солнца гуси едва ли могли бы здесь устроиться безопасно, так как местность, где лежит Глубокий водопад, никак нельзя назвать пустынной. С одной стороны водопада находится большая писчебумажная фабрика, с другой — парк Глубокой долины — Юпадаль, где по крутым и скользким тропинкам постоянно ходят люди, чтобы полюбоваться шумным прибоем бешеного потока.
Как и на первом ночлеге, никто из гусей не обратил внимания, что они находятся на прославленном месте. Они только подумали, что неуютно и опасно спать на гладких, мокрых камнях, среди бушующего потока, который может с силой набежать и даже снести их самих. Но надо было довольствоваться уже и тем, что здесь они могли найти защиту от нападения хищников.
Дикие гуси сейчас же заснули, а мальчик тревожился и сидел над своим гусем, оберегая его.
Вскоре к берегу прибежал Смирре. Он сразу заметил гусей, которые расположились посреди бурлящих волн, и понял, что к ним ему не добраться. Однако уйти он не мог и уселся на берегу, поглядывая на них. Он очень волновался и чувствовал, что здесь поставлена на карту его охотничья честь. Размышляя об этом, он вдруг увидел, как из буруна вылезла речная выдра с рыбой в зубах. Смирре подошел к ней, но остановился в двух шагах, чтобы показать, что не покушается на ее добычу.
— Удивляюсь, что ты носишься с какой-то рыбой, когда там, на камнях, целая куча гусей, — сказал Смирре.
Она была очень возбуждена и не нанизывала слова так гладко, как в обычное время. Выдра даже не обернулась к реке. Как все выдры, она вела бродячую жизнь и не раз ловила рыбу в озере Вомбшён, подле которого встречала лиса Смирре.
— Знаю, знаю, ты хочешь выманить себе форельку, Смирре, — сказала она.
— Ах, это ты, Грипе, — откликнулся Смирре и радостно встрепенулся, так как знал, что выдра отлично плавает и ныряет. — Теперь я нисколько не удивляюсь, что ты не обращаешь внимания на гусей. Ведь ты же до них не доплывешь!
Выдра, которую природа одарила плавательными перепонками между пальцами, крепким хвостом, заменяющим руль, и непромокаемой шубой, обиделась за такое предположение. Она обернулась и, увидев гусей, бросилась с крутого берега в воду.
Если б дело происходило несколькими неделями позже и в парке уж появились соловьи, то они, несомненно, по ночам воспевали бы борьбу выдры с водопадом. Много раз волны отбрасывали ее назад к берегу или увлекали ко дну, но она опять выплывала и приближалась к большим камням. Наконец она добралась до камней и полезла на них, но вдруг с пронзительным криком откинулась назад, и поток унес ее, словно слепого котенка. Тотчас же гуси захлопали крыльями, поднялись и улетели искать себе новое пристанище.
Немного погодя выдра вылезла на берег. Она не говорила ни слова и только лизала переднюю лапу. Но когда Смирре принялся высмеивать ее неудачу, она стала оправдываться.
— Плавать я хорошо умею, Смирре. Я уж добралась до гусей и хотела вскарабкаться к ним, как вдруг подбежал маленький карапузик и кольнул меня в ногу каким-то железным острием. Я от боли сорвалась вниз, и тогда водоворот подхватил меня…
Ей не пришлось договорить — Смирре уже исчез, он опять пустился в путь за гусями.
Снова Акка со своей стаей принуждена была искать себе ночлег. К счастью, луна уж ярко светила, и благодаря этому ей удалось без труда найти одно из знакомых местечек. Она опять направилась на юг и летела не останавливаясь над парком Глубокой долины, над темной рекой и над белым водопадом. За городом, недалеко от моря, лежит курорт Роннебю с минеральными водами для питья и купанья, с большими гостиницами и дачами для приезжих. Зимой все эти постройки пустуют, что хорошо известно птицам. Недаром целые стаи птиц в непогоду ищут приют под балконами и галереями больших домов.
Дикие гуси опустились на один из балконов и, по своему обыкновению, тотчас же заснули. Зато мальчик не спал, так как ночью не решался влезть под крыло гуся. Среди перьев и пуха он ничего бы не увидел и почти ничего бы не услышал. Как же в таких условиях оберегать белого гуся? А только это имело для него значение. И хорошо, что он не спал сегодня, а то не удалось бы прогнать куницу и выдру. Нет, бог с ним, пусть сон пропадает. Надо думать не о себе, а о гусе.
Балкон выходил на юг, и мальчик видел перед собою море. Спать он не мог и невольно думал, как хорошо, когда море соприкасается с землей так, как в Блекинге. Он уж видел, что море с сушей могло встречаться на разные лады. Во многих местах суша спускалась к морю отлогими холмами, а море прибивало к берегу песок и складывало его кучами или стенами. Казалось, что они друг друга не терпят и спорят за господство в одном и том же месте. Когда море подходило к берегу, суша воздвигала перед собою горную стену, словно хотела оградить себя от опасности. Тогда море начинало яростно прибывать, шуметь, пениться и колотиться об утесы, словно хотело растерзать сушу на части.
В Блекинге дело обстояло иначе. Здесь земля раздробилась на косы, острова и перешейки, а море разделилось на фиорды, бухты и проливы. Быть может, от этого и казалось, что они хотели жить в мире и согласии.
Мальчик сначала задумался о море, пустынном, мрачном, безбрежном, беспрерывно перекатывавшем свои серые волны. Приближаясь к суше, оно набрасывалось на первый встречный островок, заливало его, обрывало всю зелень, и островок делался таким же безжизненным и серым, как и само море. Затем море устремлялось к другому, к третьему островку и проделывало то же самое. И все островки, или шхеры, были обнажены или опустошены, словно руками разбойников. Однако шхеры становились все многочисленнее, и море видело, что земля высылает своих маленьких детей, чтобы его умилостивить. Оно постепенно смягчало свои порывы, не так сильно раскатывало волны, умиряло свои бури, оставляло зелень в расщелинах и ложбинах, разделялось на проливчики и бухты и, углубляясь в сушу, делалось настолько безвредным, что даже лодочки отваживались там плавать. Вероятно, море само себя не узнало бы, таким оно стало ласковым и приветливым.
Потом мальчик задумался о суше. Она тянулась почти однообразно и состояла из плоских полей, между которыми там и сям попадались пастбища, обсаженные березками, и пологих горных склонов, поросших лесом. Казалось, что она — суша — только думает об овсе, репе и картофеле, о соснах и елях. Но вот бухта глубоко врезалась в ее грудь. Земля ничуть не рассердилась и даже окружила бухту березками и ольхами, словно это было не море, а пресное озеро. Появилась еще одна бухта. Земля и на этот раз не рассердилась, а одела ее, как и первую. Однако бухты стали расширяться и разделяться. Они раздробили поля и леса, и земля уж больше не могла оставаться безучастной. «Кажется, уж само море идет ко мне в гости», — подумала земля и стала поспешно прихорашиваться. Она украсила себя цветами, опустила берега и выдвинула вперед островки. Сосен и елей она больше знать не хотела и сбросила их, как поношенное будничное платье, а взамен украсилась высокими дубами, липами, каштанами и цветущими лугами. Теперь берег был похож на благоустроенный парк. Земля вышла навстречу морю, преобразившись до неузнаваемости.
Мальчика из размышлений вывел внезапно раздавшийся в курортном парке неприятный вой. Он выглянул и при свете луны увидел на лужайке под балконом лиса. Это Смирре опять догнал гусей, но, убедившись, что к ним ему никак не добраться, в бессильной злобе громко завыл.
Вой разбудил старую Акку. Она ничего не могла разглядеть, но голос показался ей знакомым.
— Это ты тут шатаешься, Смирре? — спросила она.
— Да, я, — ответил Смирре. — Скажите, как вам понравилась ночка, которую я вам устроил?
— Значит, это ты подослал к нам куницу и выдру? — спросила Акка.
— От заслуг не отпираются, — сказал Смирре. — Вы со мной вели гусиную игру, а я с вами веду лисью игру и предупреждаю, что не прекращу ее, пока хоть кто-нибудь из вас останется в живых. Не прекращу, хотя бы для этого мне пришлось гоняться за вами по всей стране.
— Рассуди сам, Смирре. Разве справедливо, что ты, вооруженный зубами и когтями, преследуешь нас, беззащитных? — спросила Акка.
Смирре вообразил, что Акка испугалась, и поспешил предложить:
— Если ты, Акка, бросишь мне мальчика, который уж столько раз меня одурачил, то я заключу с тобою мир и больше не трону ни тебя, ни твоих гусей.
— Я не отдам тебе мальчика, — ответила Акка. — Мы все от мала до велика жизнь положим за него.
— Если он вам так дорог, — сказал Смирре, — то ему от меня достанется раньше всех. Помяни мое слово!
Акка на это ничего не ответила. Смирре еще раза два завыл, и все стихло. Мальчик с пальчик бодрствовал. Разговор Акки с лисом окончательно отбил у него сон. Он никогда не представлял себе, что кто-нибудь захочет пожертвовать для него жизнью! И с той минуты уж нельзя было сказать, что Нильс Хольгерссон никого не любил!