ГЛАВА LII. БОЛЬШАЯ УСАДЬБА
Старый и молодой помещики
Несколько лет тому назад жила в Западном Гёталанде очень милая и симпатичная учительница. Она отлично преподавала и умела поддерживать порядок, а дети так ее любили, что никогда не приходили в школу с невыученными уроками. Родители тоже были ею очень довольны. Только один человек не признавал ее достоинств, а именно она сама. Ей казалось, что все на свете умнее и деловитее ее, и она говорила, что не может сравниться с другими.
После того как учительница прослужила несколько лет, школьный совет предложил ей поехать в Наас на курсы ручного труда, чтобы она впоследствии учила детей работать не только головою, но и руками. Как она испугалась, получив эту командировку! Наас находился не очень далеко от ее школы. Она несколько раз проходила мимо этого живописного местечка и много хорошего слышала о курсах ручного труда, которые читались в большой старинной усадьбе. Учителя и учительницы со всех концов страны стекались сюда, чтобы научиться работать; приезжали даже люди из-за границы. Она заранее стеснялась тех выдающихся лиц, среди которых ей предстояло очутиться, и не считала себя достойной этого общества.
Однако она не решилась отказаться от предложенной ей чести. Она была зачислена на курсы, и в один прекрасный июньский вечер, за день до начала занятий, уложила кое-какие вещи в сумку и пошла пешком в Наас. Сколько раз она останавливалась по дороге, сколько раз мечтала задержаться, но в конце концов все-таки добралась до места.
В Наасе было большое оживление, так как посетители курсов съехались и теперь размещались во флигелях и арендных домиках, принадлежавших большому поместью. Все чувствовали себя немного неловко в необычной обстановке, но учительнице казалось, что никто не был так растерян и смущен, как она. От испуга она ничего не слышала и не могла произнести ни слова, — ведь ей предстояло решать такие трудные задачи! В одном из красивых флигелей ей отвели комнату, где она поселилась с несколькими незнакомыми девушками, а ужинала она в обществе семидесяти чужих людей. Рядом с нею с одной стороны сидел какой-то желтолицый человек, должно быть японец, а с другой — школьный учитель из Йокмокка. За длинным столом с первой же минуты начались веселые разговоры. Все перезнакомились и стали беседовать. Только она одна не решалась произнести ни слова.
На следующее утро приступили к занятиям. Здесь, как и во всякой школе, день начался с молитвы и пения; затем директор курсов сказал несколько слов о ручном труде и наметил программу. Незаметно для себя учительница очутилась перед верстаком с куском дерева в одной руке и ножом в другой, а старый преподаватель показывал ей, как вырезать стебель цветка.
Она никогда не бралась за такую работу и не имела о ней ни малейшего представления, а из-за своего смущения не в состоянии была что-либо сообразить. Когда преподаватель отошел, она положила нож и дерево на верстак, а сама стояла, устремив взор в одну точку.
Вся комната была заставлена верстаками, и около них учительница видела людей, которые бодро брались за работу. Некоторые, уже немного знакомые с делом, хотели помочь ей, но она ничего не понимала. Она стояла и думала о том, что все окружающие должны считать ее сумасшедшей, и эта мысль так угнетала ее, что она не могла пошевелиться.
Настало время завтрака, а после завтрака были другие занятия. Директор прочел лекцию, затем был урок гимнастики и снова ручной труд. Далее наступил перерыв, во время которого учащиеся обедали и пили кофе в большой уютной столовой. После обеда опять ручной труд, пение и наконец игры на открытом воздухе. Учительница двигалась машинально, следовала за другими, но положительно приходила в отчаяние.
Впоследствии, когда она вспоминала первые дни пребывания в Наасе, ей казалось, что это был какой-то сон. Все было покрыто дымкой или мраком, и она не понимала, что творилось вокруг.
После ужина один старый учитель, уже несколько раз бывавший в Наасе, рассказал новичкам, как возникли курсы ручного труда в Наасе, и так как она сидела близко, то слышала каждое его слово.
Учитель говорил, что Наас — древняя усадьба, которая ничего особенного собой не представляла, пока не перешла в руки старого помещика, ее нынешнего владельца. Это был богатый человек, и в первые же годы он занялся обновлением замка и пришедших в ветхость построек и украшением парка.
Потом он овдовел, и так как у него не было детей, то ему было очень тоскливо одному в большой усадьбе. И он уговорил любимого племянника, сына своей сестры, переехать к нему в Наас.
Предполагалось, что молодой помещик будет только помогать дяде хозяйничать, но когда он обошел владения и увидел, как живет бедный люд, то призадумался. Он заметил, что в долгие зимние вечера не только мужчины и дети, но часто даже женщины не занимаются никаким ручным трудом. Когда-то люди собственноручно изготовляли одежду и домашнюю утварь, но теперь все можно достать в лавках, и этой работой дома больше никто не занимается. А между тем молодому хозяину казалось, что в хижинах, где прекратился домашний ручной труд, стало пусто и неуютно.
Иногда он попадал в семью, где отец столярничал, а мать ткала, и легко можно было понять, что в таких домах люди не только зажиточнее, но и счастливее других.
Он говорил об этом с дядей. Старый помещик был того мнения, что для людей великое счастье, если они в свободные минуты могут заниматься ручным трудом. Но чтобы этого достигнуть, они, конечно, должны приучаться к ремеслу с детства. И оба помещика придумали устроить ремесленную школу для детей. Они хотели научить ребят делать простые вещи из дерева, так как эта работа всем доступна. Кроме того, они думали, что тот, кто наловчится вытачивать дерево ножом, без труда сможет научиться кузнечному или башмачному мастерству. А если не упражнять руку с детства, то она никогда не будет искусно владеть инструментом.
И вот они начали обучать в Наасе детей ручному труду. Вскоре они убедились, что для малышей это полезно и хорошо, и им хотелось, чтобы все дети в Швеции могли получать такую подготовку. Но как же устроить что-нибудь подобное? В Швеции сотни тысяч детей, и немыслимо собрать их всех в Наасе!
Тут молодой помещик выступил с новым проектом. А что, если вместо ремесленной школы для детей устроить курсы ручного труда для учителей? Вот если бы учителя и учительницы со всей страны съезжались в Наас изучать ручной труд, а потом вводили его в своих школах, тогда все шведские дети могли бы развивать руки так же, как и ум.
Мысль эта настолько завладела обоими помещиками, что они решили осуществить ее и горячо принялись за дело. Старик выстроил мастерскую, общие комнаты, гимнастический зал и заботился о том, чтобы все приезжие были обеспечены столом и квартирой. Племянник сделался директором новой учительской семинарии. Он распределял занятия, следил за работами и читал лекции. Мало того, он всегда находился среди курсистов, заботился об интересах каждого и был их лучшим другом.
А как много сразу прибыло народу! Ежегодно читалось четыре курса, и на каждый из них записывалось гораздо больше слушателей, чем можно было принять. Семинария получила известность даже за границей, и со всех стран света в Наас стекались учителя и учительницы, чтобы поучиться, как развивать руки. Нет ни одного уголка в Швеции, который пользовался бы такою всемирною известностью, как Наас, и ни одного шведа, который имел бы столько друзей на всем земном шаре, как директор учительской семинарии в Наасе!
Учительница сидела и слушала, и мало-помалу все вокруг нее прояснялось. Она раньше не знала, почему курсы ручного труда находятся в Наасе, не думала, что они созданы двумя людьми из желания принести пользу своему народу, не подозревала, что они бескорыстно отдавали все возможное, чтобы улучшить судьбу своих ближних.
Когда она поняла, сколько в этом доброжелательства и человеколюбия, то растрогалась до слез. Ничего подобного ей еще не случалось видеть.
На следующий день она принялась за работу совершенно иначе. Забыла о себе и думала только о ручном труде и о той почтенной цели, к которой он мог привести. И с той минуты занятия стали продвигаться быстрее, все ей давалось легко, только она все еще не верила в свои силы и робела.
Теперь, когда туман, застилавший ей глаза, рассеялся, она видела, сколько любви и заботы вложено в дело. Слушатели курсов не только обучались ручному труду; директор читал им лекции по педагогике, они занимались гимнастикой, собрали хор и почти все вечера проводили вместе за чтением или музыкой. Кроме того, к их услугам всегда были книги, лодки, купальня, рояль. Устроители курсов хотели, чтобы соединялось полезное с приятным.
Учительница поняла, какое неоценимое благо — проводить чудные летние дни в большой шведской усадьбе. Замок, где жил старый помещик, находился на горе, посреди извилистого озера, и с берегом его соединял живописный каменный мост. Такой красоты, как цветники перед замком, или старые дубы в парке, или аллеи вдоль берега, где деревья склонялись к воде, или бельведеры на выступах скал, ей никогда не случалось видеть. Школьные здания были расположены на берегу, напротив замка, среди тенистой зеленой рощи, но она могла свободно гулять в парке, если позволяло время. И ей казалось, что она не понимала всей прелести лета, пока не провела его в таком восхитительном месте.
Внешней перемены в ней не замечалось, смелости и уверенности не прибавилось, но она чувствовала себя счастливой. Всеобщая приветливость согревала ее. Она не могла испытывать страх там, где все были к ней расположены и старались ей помочь. Когда занятия окончились и посетители курсов стали готовиться к отъезду, она положительно завидовала тем, кто мог хорошенько поблагодарить старого и молодого помещиков и в теплых словах выразить свои чувства. Для нее это было недостижимо.
Она возвратилась домой и снова принялась за преподавание в школе. Так как она жила недалеко от Нааса, то могла ходить туда в свободные часы после обеда и вначале делала это часто. Но начались новые курсы, появились новые лица, она опять стала робеть и появлялась в учительской семинарии все реже и реже. Однако о том времени, когда она сама занималась в Наасе, у нее сохранились самые светлые воспоминания.
Весной ей кто-то сообщил, что старый помещик из Нааса умер. Она вспомнила о чудных днях, которые провела в его имении, и ей стало больно, что она его не поблагодарила по-настоящему. Конечно, он много благодарностей получал и от больших людей, и от маленьких, но ей самой было бы легче, если б она могла в нескольких словах выразить ему, как много он сделал лично для нее.
А в Наасе курсы не прекращались, все было так же, как при жизни старого помещика. Он завещал учительской семинарии свою великолепную усадьбу, а племянник его по-прежнему стоял во главе всего дела.
С каждым посещением учительница находила там что-нибудь новое. Теперь уж на курсах не ограничивались преподаванием ручного труда. Директор хотел воскресить старые народные обычаи и веселые хороводы и ввел преподавание игр с пением и других игр. И по-прежнему люди покидали Наас, согретые теплым отношением, и, возвращаясь к своим маленьким школьникам, несли не только свет знания, но и радость труда.
Через несколько лет после смерти старого помещика учительница как-то в воскресенье услышала в церкви, что директор учительской семинарии болен. Она знала, что в последнее время у него несколько раз бывали сердечные приступы, но не думала, что это опасно. А между тем теперь боялась за его жизнь.
Тотчас же она подумала, что скоро директор может умереть, а она ему, как и его дядюшке, не успеет принести благодарность. И она стала размышлять, как бы это еще успеть сделать.
В воскресенье после обеда она обошла всех соседей и попросила, чтобы они отпустили своих детей с нею в Наас. Дескать, она слышала, что директор болен, и думает, что ему будет приятно, если дети навестят его и споют несколько песен. Днем, конечно, очень жарко, но зато вечером, при луне, идти ничуть не трудно.
Учительница чувствовала, что надо идти в Наас в тот же вечер. Она боялась, как бы на следующий день не было поздно.
Сказание о Западном Гёталанде
Воскресенье, 9 октября.
Дикие гуси покинули Бохуслен и устроились на ночлег среди болота в Западном Гёталанде. У проезжей дороги, пересекавшей болото, была скамейка, и маленький Нильс Хольгерссон вскарабкался на нее, чтобы избежать сырости. Только он примостился, как вдруг увидел на дороге кучку людей. Это была молодая учительница и с нею двенадцать-тринадцать детей. Дети вплотную окружали учительницу. Они разговаривали так оживленно и задушевно, что мальчику захотелось пойти вслед за ними и послушать, о чем идет речь.
Это было нетрудно: когда он прыгнул в тень у края дороги, то прохожие совершенно не могли его видеть. Затем полтора десятка людей шагали так шумно, что никто не мог слышать, как трещал щебень под его крошечными деревянными башмачками.
Чтобы занять детей, учительница рассказывала им старые предания. Она как раз окончила одну историю, когда мальчик присоединился к ним, но дети очень просили, чтобы она рассказала еще что-нибудь.
— Вы знаете сказание о старом великане из Западного Гёталанда, который переселился на отдаленный остров в Северном море? — спросила учительница.
Дети не знали, и учительница начала так:
— Однажды в ненастную темную ночь корабль, плывший по Северному морю, потерпел крушение около маленькой шхеры. Он разбился вдребезги об утесы, и из всего экипажа спаслись и выбрались на берег только двое. Они промокли до костей и озябли, поэтому нетрудно представить себе, как они обрадовались, увидев на крутом берегу большой костер. Они пошли на огонь, не помышляя об опасности. Только подойдя поближе, они увидели, что у огня сидит старик воин страшной наружности и огромного роста. Сомневаться не пришлось, — это был великан.
Они остановились в нерешимости, но бурный северный ветер навевал ужасный холод. Им неминуемо предстояло замерзнуть, если они не смогут отогреться у костра великана, и они решили попытать счастья.
— Добрый вечер, дяденька, — сказал старший из матросов. — Не позволите ли двум продрогшим морякам погреться у вашего огня?
Великан очнулся от своих дум, приподнялся и вытащил меч из ножен.
— Кто вы такие? — спросил он, так как был стар и непонятлив, плохо видел и не мог взять в толк, что за люди обращаются к нему.
— Мы родом из Западного Гёталанда, если вам угодно знать, — ответил старший. — Наш корабль потерпел крушение, а мы спаслись и оказались на берегу, озябшие и полунагие.
— Я не пускаю людей на свою шхеру, но если вы родом из Западного Гёталанда, то это другое дело, — сказал великан и вложил меч в ножны. — Можете сесть у огня и погреться. Я тоже ваш земляк и много лет жил на большой горе Скалунде.
Матросы уселись на камнях. Они не решались вступить в разговор с великаном и молча смотрели на него. Чем больше они вглядывались, тем крупнее он им казался и тем ничтожнее и бессильнее они себя чувствовали.
— У меня глаза теперь испортились, — заявил великан, — и я не вижу ваших лиц. А как бы мне хотелось посмотреть на нынешних Гёталандцев! Пусть кто-нибудь из вас подаст мне руку, чтобы я мог, по крайней мере, убедиться, есть ли еще в Швеции горячая кровь.
Моряки невольно сравнивали себя с великаном и страшились подать ему руку. Вдруг они увидели огромное копье, которым великан разгребал костер и которое докрасна раскалилось в огне. Они общими усилиями подняли его и протянули великану. Он схватил копье и так стиснул, что железо расплавилось и расплылось у него между пальцами.
— Вижу, вижу, что в Швеции еще есть горячая кровь! — радостно воскликнул он и обернулся к озадаченным морякам.
Они некоторое время сидели у огня молча, но встреча с земляками вызвала у великана мысли о Западном Гёталанде. Одно за другим всплывали воспоминания.
— А что теперь делается на кургане Скалунда? — спросил он матросов.
Ни один из них не знал кургана, о котором спрашивал великан.
— Он просел, — наудачу ответил старший, так как чувствовал, что нельзя молчать при таком грозном допросе.
— Да, да, конечно, — сказал великан и в подтверждение кивнул. — Как ему не обвалиться. Что наспех сделано, долго не простоит. Жена с дочкой за одно утро в передниках камней натаскали.
Он снова задумался. Много времени он уж не был в Западном Гёталанде, и нелегко ему было собраться с мыслями.
— А Чиннекюлле, Биллинген и другие мелкие вершины на местах?
— О да, — ответил матрос и, желая показать великану, что он высокого мнения о нем, спросил: — Уж не вы ли воздвигали эти горы, дяденька?
— Нет, — сказал великан, — но ты за них должен быть благодарен моему отцу. Когда я был еще маленьким мальчиком, Западный Гёталанд не представлял собою равнину, а на ее месте находилось плоскогорье. Но несколько рек уговорились прорыть горы и проложить себе путь к озеру Венерн. Плоскогорье состояло не из гранита, а из известняка и аспида, и рекам легко было его пробить. Я помню, как они размывали и расширяли трещины, стараясь сровнять плоскогорье. Мы с отцом иногда ходили смотреть на работу рек, и отец не очень-то был доволен, что они разрушали все плоскогорье. «Хоть бы оставили для нас несколько местечек», — сказал он однажды. С этими словами он снял свои каменные башмаки и поставил один на западе, другой на востоке. Свою каменную шляпу он повесил на горный узел на берегу Венерна, а мою каменную шапочку и свою булаву бросил на юг. Он разложил по разным местам все бывшие при нас вещи из хорошего, твердого камня. Вскоре после этого реки размыли все плоскогорье, но не тронули тех мест, где лежали каменные вещи моего отца. Там, где отец поставил один из своих башмаков, под каблуком остался Халлеберг, а под носком — Хуннеберг. Под другим башмаком сохранился Биллинге, а под отцовской шляпой — Чиннекюлле. Под моей шапочкой лежал Мёссеберг, а под булавой — Оллеберг. И все другие маленькие горы, существующие в Западном Гёталанде, сохранились по милости моего отца. Кто еще в Западном Гёталанде достоин такого уважения, как он?
— На этот вопрос не так легко ответить, — сказал матрос. — Хотя в свое время реки и великаны отличались большим могуществом, но, на мой взгляд, уважения достойны и люди, так как они сделались властителями и равнин, и гор.
Великан усмехнулся. По-видимому, он остался не очень доволен ответом, но все-таки вскоре возобновил прерванный разговор.
— А что поделывает водопад Трольхэттан? — спросил он.
— Шумит и бурлит, по обыкновению, — сказал моряк. — Может быть, это вы его пустили в ход, так же как спасли горы в Западном Гёталанде?
— О нет, — ответил великан, — но я помню, как в детстве я с братьями катался на нем. Мы становились на бревно, и он нас нес до самого моря. Интересно, забавляется ли теперь кто-нибудь в Западном Гёталанде по-нашему?
— Мудрено сказать, — заметил моряк, — но сдается мне, что еще больше заслуг со стороны нас, людей. Мы отвели от водопада канал и можем ездить на лодках и пароходах не только вниз по течению, как вы делали в детстве, но и вверх.
— Странно, — сказал великан, и по голосу его было слышно, что он начинает сердиться. — А не можешь ли ты мне сказать, что сталось с местностью, которая прежде называлась Свельторна? — спросил он.
— Эта местность нам доставила немало хлопот, — ответил матрос. — Уж не вы ли, дяденька, сделали ее такою пустынною и безжизненной?
— Не совсем, — сказал великан. — В мое время там рос великолепный лес. Видишь ли, когда я выдавал замуж одну из своих дочерей, мне понадобилось много топлива, чтобы приготовить свадебный пир. Вот я и взял веревку, накинул ее на этот лес, одним махом выдернул его и унес домой. Интересно, может ли теперь кто-нибудь в один прием забрать столько леса?
— На это я не могу тебе ответить, — сказал матрос. — Зато я знаю, что в дни моего детства эта местность была бесплодной и пустынной, а теперь люди всю ее засадили лесом. Я считаю, это их великая заслуга.
— Так, но в южной части Западного Гёталанда люди тоже не могут добывать себе пропитания? — спросил великан.
— Вы и там наводили порядок? — воскликнул матрос.
— Нет, не совсем, — сказал великан. — Но я помню, как мы, дети великанов, гоняя туда свои стада, строили каменные хижины и загромождали всю местность камнями. Едва ли там впоследствии можно было разбить поля.
— Правда, там условия не благоприятствуют земледелию, — ответил моряк, — но зато все жители там лесопромышленники и ткачи. И по-моему, гораздо достойнее придумать себе занятие в бедной местности, чем без всякого толку портить ее.
— Мне хочется задать еще один вопрос, — сказал великан. — Что делается на берегу, где река Гёта впадает в море?
— Разве вы и тут приложили руку? — спросил матрос.
— Нет, — ответил великан, — но я помню, как мы в детстве у этого берега вызывали к себе кита и верхом на нем объезжали фиорды, бухты и шхеры. Интересно, делает ли это еще кто-нибудь?
— Не могу сказать, — заметил матрос, — зато мы, люди, построили близ устья реки Гёты город, откуда корабли ходят по всем морям на свете, и это я считаю огромной заслугой людей.
Великан не возражал, и матрос, сам уроженец Гётеборга, стал описывать этот богатый торговый город с обширной гаванью, мостами, каналами и красивыми улицами. Матрос говорил, что в Гётеборге столько дельных купцов и смелых моряков, что он по справедливости может считаться первейшим городом на севере.
С каждым ответом матроса великан все ниже и ниже опускал голову. Очевидно, ему не нравилось, что люди стали властителями природы.
— Я слышал, что в Западном Гёталанде много перемен, — сказал он. — Мне хотелось бы вернуться туда и кое-что исправить.
Услышав эти слова, моряк встревожился. Он не верил, чтобы великан собирался в Западный Гёталанд с добрыми намерениями, но, понятно, не высказывал это вслух.
— Разумеется, дяденька, мы встретим вас с почетом, — заявил он, — и будем звонить во все колокола.
— Ага, значит, в Западном Гёталанде все еще есть колокола, — сказал великан, с недоверием покачивая головою. — Разве колокольчики в Хусабю и Варнхеме еще не развалились?
— Нет, они целы и невредимы и, кроме них, есть много новых. Во всем Западном Гёталанде не найдется местечка, где не слышался бы колокольный звон.
— В таком случае я останусь здесь, — сказал великан, — только из-за колоколов я и переселился.
Он погрузился было в думы, но тотчас же опять обратился к моряку.
— Можете спокойно лечь спать у огня, — сказал он. — Я устрою так, что рано утром сюда подойдет корабль и заберет вас, чтобы отвезти домой. Но в благодарность за мое гостеприимство вы должны оказать мне одну услугу. По возвращении немедленно отыщите лучшего человека в Западном Гёталанде и вручите ему это кольцо. Кланяйтесь ему от меня и скажите, пусть он носит кольцо на пальце, тогда он еще больше возвеличится.
Возвратившись домой, матросы пошли к лучшему человеку в Западном Гёталанде и передали ему кольцо. Но этот человек был слишком умен, чтоб сразу надеть кольцо на палец, и повесил его на маленький дубок во дворе. Дуб стал так быстро расти, что это всем бросалось в глаза. Он выгонял ветки и новые побеги; ствол его утолщался, кора твердела. Он покрывался новой листвой и терял ее, цвел и приносил желуди. В короткое время он стал больше всех когда-либо виденных дубов. Но едва он достиг полного развития, как стал увядать. Ветки засохли, в стволе образовалось дупло, и наконец от роскошного дуба остался только гнилой пень.
Тогда лучший человек в Западном Гёталанде взял и выбросил кольцо.
— Кольцо великана придаст человеку силы и выделит его среди других, но лишь на короткое время, — сказал он. — А затем его деятельности и счастью быстро наступит конец. Я не хочу надевать на палец это кольцо и надеюсь, что никто им не воспользуется, так как оно послано не с добрыми намерениями.
Возможно, однако, что кольцо кому-то пригодилось. Всякий раз, когда какой-нибудь хороший человек, стараясь принести пользу, напрягает свои силы выше меры, невольно думаешь: не надел ли он на палец кольцо и не заставляет ли оно его работать так, что он не надрывается и все продолжает свое дело?
Пение
Учительница шла быстро, и когда она окончила свой рассказ, то уж показались служебные постройки Нааса, окруженные тенистыми деревьями. Когда она их миновала, то увидела на горе замок с террасой.
До сих пор она не теряла бодрости, но при виде усадьбы в душе ее зародились сомнения. Не сочтут ли ее затею безумной? Ведь никто не добивался ее благодарности. Может быть, люди будут смеяться, что она пришла сюда поздней ночью со своими школьниками? И к тому же она и дети пели вовсе не так уж хорошо.
Она замедлила шаг, а поравнявшись с лестницей, которая вела на террасу замка, решила подняться наверх. Ей было известно, что в замке после смерти старого помещика никто не жил. Она прошла туда только для того, чтобы оттянуть время и обдумать: идти дальше или вернуться обратно.
Когда она добралась до террасы и увидела замок, освещенный луной, живые изгороди, клумбы, балюстраду с урнами и великолепные ступени лестницы, мужество окончательно покинуло ее. Все ей казалось таким величественным, и она недоумевала: как осмелилась прийти сюда? Ей чудилось, что красивый белый замок говорил: «Не подходи близко! Неужели ты воображаешь, что можешь со своими школьниками доставить малейшую радость человеку, который привык жить в роскоши?!»
Чтобы рассеять сомнения, овладевавшие ею, учительница стала рассказывать детям все, что слышала о старом и молодом помещиках, когда была на курсах ручного труда. Это ее подбодрило. Теперь замок и все имение были подарены учительской семинарии. Да, были подарены для того, чтобы учителя и учительницы проводили незабвенные дни в чудном здании, а потом несли знания и радость своим ученикам. Этот щедрый дар показывал, что здесь ценят педагогов и воспитание шведских детей считают выше всего остального. И конечно, здесь она не должна смущаться.
Эти мысли ее немного утешили, и она решила продолжать путь. Чтобы почерпнуть еще больше мужества, она пошла через парк, который простирался по склону горы от замка до озера. Когда она проходила под великолепными деревьями, таинственно вырисовывавшимися на фоне лунной ночи, много радостных воспоминаний пробудилось в ее душе. Она рассказывала детям, что здесь творилось раньше и как она была счастлива, когда посещала курсы и впоследствии приходила гулять в роскошном парке. Она говорила о празднествах, играх и работе, но особенно подчеркивала те побуждения, которые заставили владельцев старинной усадьбы настежь открыть двери для посторонних.
Ей удалось поднять упавший дух; она прошла через парк и через мост и уж вступила на луг, где среди школьных зданий находилась и вилла директора.
За мостом была расположена площадка для игр, и, проходя мимо, учительница рассказала детям, как хорошо здесь было в летние вечера, когда на площадке толпились люди в светлых платьях и непрерывно чередовались разнообразные игры. Она показала детям дом, где помещались: зал для собраний, аудитории, гимнастический зал, мастерские. И все время она быстро шла вперед, словно боялась, чтобы к ней не вернулась прежняя робость. Однако, завидев виллу директора, она остановилась.
— Знаете, дети, мы не пойдем дальше, — сказала она. — Я не подумала, а вдруг директор настолько болен, что наше пение его обеспокоит? Как бы ему от этого не сделалось хуже!
Маленький Нильс Хольгерссон шел вслед за детьми и слышал все, что говорила учительница. Таким образом он узнал, что они пришли спеть для кого-то, кто был тяжело болен, но потом понял, что пение не состоится, потому что они боятся обеспокоить и расстроить больного. «Жалко будет, если они уйдут и не споют, — думал он. — Ведь нетрудно узнать, хочет ли больной послушать пение. Отчего никто не пойдет на виллу спросить об этом?»
Однако учительнице такая простая мысль, видимо, не приходила в голову. Она повернулась и медленно пошла назад. Дети пытались ее отговорить, но она сказала им:
— Нет, нет! Это было глупо с моей стороны, что я привела вас сюда петь ночью. Мы только помешаем!
Тогда Нильс Хольгерссон решил сам узнать, действительно ли больной так слаб, чтобы слушать пение. Он отделился от компании и подошел к дому. Перед виллой стояла коляска, и старик кучер прохаживался около лошадей в ожидании своего седока. В это время отворилась парадная дверь и вышла горничная с подносом в руках.
— Вам придется еще немного подождать доктора, Ларсон, — сказала она. — Хозяйка пока что велела мне вас угостить.
— А как хозяин? — спросил кучер.
— Страданий теперь нет, но сердце как будто остановилось. Он уж добрый час лежит неподвижно. Мы сами не знаем, жив он или умер.
— Доктор думает, что это конец?
— Неизвестно, Ларсон, неизвестно. Директор лежит и все к чему-то прислушивается. Если раздастся какой-нибудь необычный голос, он, пожалуй, встрепенется.
Нильс Хольгерссон поспешно побежал на проезжую дорогу, чтобы догнать учительницу и детей. Он вспомнил, как умирал его дедушка, моряк. В последнюю минуту старик попросил открыть окно, чтобы еще раз услышать вой ветра. А что, если больному хочется видеть около себя молодежь и слышать пение и игры?..
Учительница в нерешимости шла по дороге. Подходя к Наасу, она хотела возвратиться домой, а возвращаясь домой, хотела обратно в Наас. Она не знала, что и делать.
С детьми она больше не разговаривала, и все шли молча. Деревья отбрасывали тень на дорогу, и трудно было что-нибудь различить, но учительнице казалось, что она слышит кругом голоса. Эти голоса на тысячу ладов выкрикивали с тревогой:
— Мы так далеко, а ты близко! Пойди и спой ему то, что мы все чувствуем!
И она вспомнила поочередно всех, кому директор помогал и о ком заботился. Он не щадил себя, чтобы только другим было хорошо.
— Идите спойте ему! — шептали голоса. — Нельзя, чтобы он перед смертью не получил привет от своей школы. Не думай о том, что ты ничтожная величина. Думай только о великой задаче, которая выпала тебе на долю. Прежде чем он нас покинет, выскажи ему, как все мы любим его!
Учительница стала замедлять шаг. И вот она услышала уж не отзвуки собственных дум, а нечто из окружающего мира. Это не был обыкновенный человеческий голос, он скорее напоминал щебет птицы или стрекотание кузнечика. Но учительница ясно слышала, как он звал ее вернуться обратно. И она не замедлила это сделать.
Дети с учительницей спели несколько песен под окном директора. Она сама чувствовала, что их пение звучало замечательно. Казалось, что с ними пели еще и посторонние голоса. Весь воздух был наполнен звуками, и надо было только задать тон, чтобы они присоединились к песне.
Вдруг дверь поспешно отворилась, и кто-то показался на пороге. «Наверное, идут сказать, чтобы мы замолчали, — подумала учительница. — Не дай бог, если мы причинили несчастье!»
Однако она не угадала. Ее пригласили войти в комнату и отдохнуть, а потом спеть еще. На лестнице ее встретил доктор.
— На этот раз опасность миновала, — сказал он. — Больной лежал в забытьи, и сердце его почти не работало. Но когда вы запели, он как будто услышал голоса тех, кто в нем нуждается. Он почувствовал, что ему еще рано уходить от нас. Пойте ему еще! Пойте и радуйтесь! Я уверен, именно ваше пение вернуло его к жизни! И быть может, мы подарим ему еще несколько лет!