ГЛАВА V. БОЛЬШОЙ ЖУРАВЛИНЫЙ ТАНЕЦ НА КУЛЛАБЕРГЕ
Вторник, 29 марта.
Надо сознаться, что сколько ни на есть великолепных замков в Сконе, их стены не могут по красоте соперничать со стенами старого Куллаберга.
Гора Куллаберг низка и вытянута в длину; ее никак нельзя назвать величественной. На ее отлогих склонах встречаются леса и поля, а местами и луга. На вершине нет ничего особенно красивого или достопримечательного, и она выглядит как всякая другая возвышенность в Сконе. Поднимаясь по большой дороге, прорезывающей гребень посредине, всякий невольно скажет: «Чем прославилась эта гора? Она не представляет собой ничего интересного». Однако, если он случайно свернет с дороги и взглянет вниз с обрыва, то увидит столько интересного, что у него глаза разбегутся.
Куллаберг не стоит, как другие горы, на суше посреди равнин и долин, а глубоко вдается в море. Под горой нет ни клочка земли, которая защищала бы ее от прибоя. Волны подходят к самым склонам, размывают их и разделывают по-своему. И горные стены богато разукрасились по воле моря и его помощников — ветров. Есть там глубокие, тесные ущелья и причудливые скалы, выбеленные непрерывным действием ветра. Есть там гранитные столбы, стоймя выступающие из воды, и темные гроты с узкими входами. Есть там крутые, обнаженные скалистые стены и пологие склоны, покрытые растительностью, есть маленькие мысы и бухты и небольшие подводные камни, о которые с шумом разбиваются волны. Есть там величественные скалистые ворота, образующие свод над водою, остроконечные глыбы, всегда обрызганные белой пеной, и другие глыбы, отражающиеся в темно-зеленой неподвижной воде. Есть выточенные в скалах гигантские пещеры и огромные трещины, которые манят путника проникнуть вглубь горы, в жилище самого Кулламана.
Все эти ущелья и скалы сверху и с боков обвиты разными ползучими растениями и плющом. Растут там и деревья, но сила ветра так велика, что и они должны обвиваться и держаться за какую-нибудь подпорку. Стволы дубов склонились и буквально ползут по земле, а листва осеняет их непроницаемым сводом. Малорослые буки в ущельях кажутся большими зелеными беседками.
Из-за удивительных горных стен, необъятного синего моря и ясного воздуха люди так любят Куллаберг, что в течение лета каждый день толпами поднимаются на него. Труднее понять, чем он привлекает животных, но они раз в году собираются здесь для больших игр. Этот обычай утвердился с седой старины, и нужно было бы присутствовать при том, как первая волна разбилась у подножия Куллаберга, чтобы объяснить, почему животные избирают именно это место для своих сборищ.
В условленное время олени, серны, зайцы, лисицы и другие дикие четвероногие отправляются на Куллаберг, но идут ночью, чтобы их не заметили люди. Перед восходом солнца они все собираются на площадке для игр — большой лужайке слева от дороги, неподалеку от самой высокой вершины.
Площадка окружена со всех сторон круглыми пригорками, которые скрывают животных от посторонних взоров. Впрочем, трудно ожидать, чтобы в марте какой-нибудь путник случайно забрел туда. Осенние и зимние бури несколько месяцев не позволяют чужеземцам лазить по скалам. Смотритель маяка, поставленного на крайней скале, старуха с фермы Кулла, старый крестьянин и его батраки ходят проторенной дорогой и не сворачивают в сторону, к уединенной степи.
Достигнув площадки для игр, четвероногие располагаются на пригорках. Каждая порода зверей держится отдельно, хотя в такой день, конечно, царит мир и никто не должен бояться нападений. В этот день молодой зайчик может безнаказанно ходить вокруг лисьего пригорка и даже не поплатиться за это своими длинными ушами. А все-таки животные разбиваются на отдельные группы, — это старый обычай.
Заняв места, они начинают высматривать птиц. В этот день всегда бывает хорошая погода. Журавли — большие знатоки погоды, и они не созвали бы животных, если б ожидался дождь. Хотя воздух ясен и горизонт ничем не заслонен, четвероногие не видят птиц. Странное дело! Солнце стоит высоко в небе, и птицы уж должны быть в пути.
В то же время звери на Куллаберге с удивлением смотрят на маленькие облачка, медленно плывущие над равниной. Но вот одно облачко направляется к Куллабергу. Над площадкой для игр оно останавливается, и вдруг все облако начинает щебетать и петь, словно целиком состоит из звуков. Оно поднимается и опускается, но продолжает звонко петь. Потом все облако разом садится на пригорок, и через минуту он покрывается серыми жаворонками, хорошенькими красно-серо-белыми зябликами, рябенькими скворцами и переливчатыми синицами.
Вслед за тем над равниной проплывает еще одно облако. Оно останавливается над каждым двором, над каждой хижиной и усадьбой, над ярмарочными площадями и городами, над фермами и станциями железной дороги, над рыбацкими деревнями и сахарными заводами. Всякий раз, как оно останавливается, с земли к нему поднимается маленький вертящийся столб, как будто состоящий из подвижных песчинок. Облако от этого увеличивается, и когда оно в окончательном объеме приплывает к Куллабергу, то это уж не облако, а облачная стена, от которой на землю падает длинная тень. Когда она останавливается над площадью, то заслоняет солнце, и воробьи дождем начинают спускаться на один из скалистых пригорков.
Наконец показывается самое большое облако. Оно составилось из многих стай, слетевшихся с разных сторон и соединившихся вместе. Цвет его серо-синий, и ни один луч солнца не проникает сквозь него. Оно кажется мрачным и страшным, словно грозовая туча, и как будто сулит несчастье: из него доносится пронзительный, насмешливый хохот и зловещее карканье. Звери на площадке чувствуют облегчение, когда оно рассыпается и превращается в воронов, ворон, сорок и галок.
После этого на небе, кроме облаков, появляются еще разные линии и черточки. С востока и северо-востока показываются пунктирные линии. Это лесные птицы — тетерева, глухари, — летящие длинными рядами на расстоянии целой сажени одна от другой. Болотные птицы летят в странном порядке: треугольником, длинным зубцом, крючком или полукругом.
На большое собрание, происходившее в том году, когда Нильс Хольгерссон путешествовал с дикими гусями, последней явилась Акка со своей стаей. Впрочем, это неудивительно, так как ей пришлось пролететь к Куллабергу через всю Сконе. Мало того, ей утром еще нужно было отыскать мальчика, который шел много часов, увлекая серых крыс свистом и уводя их от дома Глимминге. Супруг совы прилетел с вестью, что черные крысы возвратятся домой после захода солнца. Теперь уж можно было прекратить игру на дудочке и отпустить серых крыс на все четыре стороны.
Однако не Акка нашла мальчика с его огромной свитой, а Эрменрих, аист. Он быстро опустился, схватил его клювом и полетел к своему гнезду. Здесь он попросил у Нильса прощения за то, что так непочтительно обошелся с ним накануне. Мальчик охотно помирился, и они сделались друзьями. Акка тоже очень приветливо встретила его и несколько раз потерлась своей старой головой о его руку. Но больше всего мальчик обрадовался, когда Акка стала советоваться с аистом, возможно ли взять с собою мальчика на Куллаберг.
— Я думаю, что мы можем ручаться за него, как за себя, — сказала она. — Он нас не выдаст людям.
Аист горячо поддержал ее.
— Конечно, вы должны взять мальчика с собою, мать Акка, — ответил он.
— Это будет счастье, если мы сможем чем-нибудь вознаградить его за все, что он ради нас вынес сегодня ночью. А так как я искренно сожалею о своем поступке с ним, то самолично понесу его к месту собраний.
Получать похвалу от того, кто сам умен и деловит, очень приятно, и мальчик еще никогда не чувствовал себя таким счастливым, как при этом разговоре дикой гусыни с аистом.
Итак, мальчик совершил путешествие к Куллабергу на спине аиста и, хотя считал это для себя большой честью, изрядно побаивался. Эрменрих мастерски летал и потому мчал его гораздо быстрее, чем дикие гуси. Акка, равномерно взмахивая крыльями, летела всегда по прямой линии, а Эрменрих выделывал разные штуки. То, распластавшись на страшной высоте, он парил в воздухе и не двигал крыльями; то опускался вниз с такой быстротой, что казалось, он камнем упадет на землю; то для забавы он вихрем кружился около Акки. Мальчик в первый раз видел это и, хотя еще не избавился от страха, мысленно оценил, что значит хорошо летать. Только один раз во время пути они сделали остановку, когда Акка на озере Вомбшён созвала свою стаю и объявила гусям, что серые крысы побеждены. После этого все полетели прямо на Куллаберг.
Они опустились на пригорок, предназначенный для диких гусей. Переводя взгляд от пригорка к пригорку, мальчик увидел на одном развесистые рога оленей, на другом — крючковатые носы ястребов. Тот пригорок пестрел лисицами, другой рябил от черных с белым морских птиц, третий серел от крыс. Один пригорок был занят черными воронами, которые каркали не переставая, другой — жаворонками, которые никак не могли усидеть на месте и все взлетали в воздух с веселыми песнями.
По обычаю, издревле установившемуся на Куллаберге, игры открыли вороны воздушной пляской. Они разделились на две группы, которые то слетались, то разлетались. Этот танец имел много фигур, но зрители, незнакомые с правилами танцев, нашли его однообразным. Вороны очень гордились своим искусством, а остальные звери были рады, когда танец кончился. Им он казался таким же мрачным и бессмысленным, как игра зимней бури с хлопьями снега. Они были подавлены этим зрелищем и ждали чего-нибудь повеселее.
Ждать пришлось недолго. На смену воронам вприпрыжку явились зайцы. Они не соблюдали особенного порядка и бежали то поодиночке, то по три-четыре в ряд. Все они встали на задние лапы и так стремительно кинулись вперед, что только замелькали их длинные уши. Подпрыгивая, они с шумом шлепали себя передними лапами по бокам. Одни играли в чехарду, другие катались колесом. Один, стоя на задних лапах, кружился на месте, другой ходил на передних лапах. В игре зайцев порядка не было, зато было много оживления, и звери, смотревшие на них, стали учащенно дышать. Они чувствовали, что уж наступила весна, пора радости и веселья. Зима осталась позади, приближалось лето. Скоро вся жизнь сделается сплошною игрой.
Когда зайцы напрыгались, настала очередь больших лесных птиц. Сотни тетеревов, в блестящем черно-буром оперении, с красными бровями, бросились к большому дубу, стоявшему посреди площадки. Тетерев, сидевший на верхней ветке, напыжился, опустил крылья и поднял хвост кверху, вследствие чего показались нижние белые перья. Затем он вытянул шею и издал несколько низких звуков: «Тэк-тэк-тэк». Больше он ничего не мог произнести, только в горле у него клокотало. Затем он закрыл глаза и прошептал:
— Зис-зис-зис! Слышите, как хорошо? Зис-зис-зис!
Он впал в такой экстаз, что уж не видел ничего окружающего. Пока первый тетерев тянул свое «зис-зис-зис», три тетерева, сидевшие веткой ниже, стали щелкать, и не успели они окончить своего припева, как на смену им выступили десять других, сидевших еще ниже. Так шло от ветки к ветке, пока все несколько сот тетеревов не принялись щелкать, свистеть, токовать. Все они впадали в экстаз от собственного пения, и это заразительно действовало на остальных зверей. Раньше у них кровь слегка волновалась, теперь она стала кипеть. «Да, уж несомненно, весна, — думали звери. — Зимний холод исчез, и огонь весны зажегся на земле».
Когда глухари увидели, какой успех выпал на долю тетеревов, то уж не могли усидеть спокойно. За неимением свободного дерева, они устремились на площадку, поросшую высокой травой, на поверхности которой виднелись только их красивые хвостовые перья и крепкие клювы, и стали петь: «Орр-орр-орр!»
В то время как глухари вступили в состязание с тетеревами, произошло неслыханное событие. Пока звери сосредоточили все внимание на играх, какой-то лис осторожно пробрался на холмик диких гусей. Он ступал так тихо, что никто не слышал, как он подкрался. Однако один гусь увидел его и, предполагая, что лис не без злого умысла явился к ним, закричал:
— Товарищи, берегитесь, берегитесь!
Лис схватил его за горло, может быть, для того только, чтобы он замолчал, но дикие гуси уже услышали крик предостережения и поднялись в воздух. Когда они взлетели, то взору всех зверей представился лис Смирре, стоявший на пригорке с мертвым гусем в зубах.
За нарушение мира в день игр Смирре был присужден к тяжелому наказанию. Нужно было, чтобы он всю жизнь каялся за то, что не мог подавить своей мстительности и пытался коварным образом напасть на Акку с ее стаей. Толпа лисиц окружила Смирре, судила его и произнесла обычный для этих случаев приговор:
— Кто нарушает мир в великий день игр, изгоняется из страны.
Ни одна лисица не ходатайствовала о смягчении приговора. Все знали, что за это другие звери немедленно и навсегда прогнали бы их с площадки. Итак, изгнание Смирре было решено без возражений. Ему запретили оставаться в Сконе. Он должен был проститься с семьей и родственниками, с жилищем, охотой и укромными уголками, которые он до тех пор считал своей собственностью, и взамен того искать счастья на чужбине. А чтобы все лисы и лисицы в Сконе знали, что Смирре подвергнут изгнанию, старейший лис откусил ему кончик правого уха. После этого молодые лисы стали выть и бросаться на Смирре. Волей-неволей ему пришлось удариться в бегство, и он умчался с Куллаберга, преследуемый по пятам молодыми сородичами.
Все это произошло во время состязания глухарей с тетеревами. Однако эти птицы так увлекаются своим пением, что ничего не видят и не слышат, поэтому они даже не прервали своего концерта.
Когда окончилось состязание лесных птиц, выступили хёккебергские олени с боевыми играми. Несколько пар оленей боролись одновременно. Они стремительно бросались друг на друга и крепко ударялись ветвистыми рогами, которые от этого сплетались. Каждый старался оттиснуть своего противника. Трава летела из-под их копыт, пар клубился у них из ноздрей, из горла раздавалось страшное рычание, бока были взмылены.
Кругом на холмиках царила полная тишина, пока воинственные олени нападали друг на друга, а у всех животных пробуждались новые чувства. Все до единого чувствовали себя бодрыми и крепкими, полными сил, возродившимися благодаря весне, готовыми на всякие приключения. Они не питали злобы друг к другу, но у всех поднимались крылья, вставали перья на шее и вытягивались когти. Если б хёккебергские олени боролись минутой дольше, то на всех пригорках завязалась бы отчаянная драка, так как у всех животных явилось горячее желание показать, что и они полны жизни, что зимнее оцепенение прошло и мощь влилась в их жилы. Однако олени вовремя окончили борьбу, и от одного пригорка к другому пронесся шепот:
— Теперь очередь журавлей!
И вот, словно окутанные дымкой, появились серые птицы с длинными крыльями и красными перьями на затылке. Эти большие птицы с высокими ногами, стройными шеями и маленькими головками как будто соскользнули со своего холма. Подвигаясь вперед, они кружились, не то летая, не то танцуя. Подняв крылья, они скользили с невероятной быстротой. Казалось, что серые тени затеяли игру, за которой трудно было уследить взором. Можно было думать, что они у туманов научились пролетать над молчаливой равниной. В этом было что-то чудесное, и звери, еще никогда не бывавшие на Куллаберге, поняли, почему собрание названо журавлиным танцем. Хотя танец отличался некоторой дикостью, он пробуждал в зрителях благородные стремления. Теперь уж никто не помышлял о том, чтобы драться. Зато все — и крылатые, и бескрылые — чувствовали потребность подняться высоко, до облаков и посмотреть, что делается там, наверху, — потребность покинуть тяжелое тело, которое тянуло их к земле, и унестись к неземному.
Такое стремление к недостижимому звери чувствовали лишь раз в году, а именно в тот день, когда они видели большой журавлиный танец.