ГЛАВА XLVI. НА ЮГ! НА ЮГ!
Первый день
Суббота, 1 октября.
Мальчик верхом на белом гусе летел выше облаков. Стая, состоявшая из тридцати одного гуся, летела на юг в полном порядке. Ветер свистел между перьями, и крылья разрезали воздух с таким шумом, что почти нельзя было расслышать собственного голоса. Акка с Кебнекайсе летела впереди, за нею Юкси и Какси, Кольме и Нелье, Вииси и Кууси, Мортен и Пуховочка. Шесть молодых гусей, сопровождавших стаю осенью, теперь отделились и устроились самостоятельно; зато в стае на их месте было двадцать два новых гусенка. Одиннадцать летели справа, а одиннадцать слева. Они из кожи вон лезли, чтобы лететь на равных промежутках, как и старшие.
Бедные гусята еще никогда не делали больших перелетов, и им с непривычки трудно было поспевать за другими.
— Акка с Кебнекайсе! Акка с Кебнекайсе! — жалобно вопили они.
— Что такое? — спросила предводительница.
— У нас крылья устали! У нас крылья устали!
— Привыкнете, — ответила Акка и, не убавляя быстроты, полетела дальше.
По-видимому, она была права, так как гусята, пролетев часа два, перестали жаловаться на усталость. Но в долине они целый день что-нибудь ели и вскоре стали жаловаться на голод.
— Акка, Акка, Акка с Кебнекайсе! — пищали гусята.
— Что такое? — крикнула предводительница.
— Нам так хочется есть, что мы не можем больше лететь, — ответили гусята. — Нам так хочется есть, что мы не можем больше лететь.
— Дикие гуси должны научиться пить воздух и глотать ветер, — сказала предводительница и не сделала привал, а по-прежнему продолжала путь.
По-видимому, гусята научились довольствоваться воздухом и ветром, так как вскоре перестали жаловаться на голод. Стая пролетала над горами, и старые гуси называли гусятам каждую вершину:
— Это Порсочокко, это Сарьечокко, это Сунтельма…
Гусята стали выказывать нетерпение.
— Акка, Акка, Акка! — взывали они раздирающим голосом.
— Что такое? — спросила предводительница.
— У нас в голове не помещается столько названий! — кричали гусята. — У нас в голове не помещается столько названий!
— Чем больше названий входит в голову, тем больше места остается, — ответила предводительница, продолжая выкрикивать странные имена.
Мальчик думал, что дикие гуси правильно поступили, улетая на юг, так как выпало много снега и земля белела насколько хватало глаз. Надо признаться, что в долине последнее время жилось плохо. Были непрерывные дожди, бури, туманы; а если небо иногда прояснялось, то наступал мороз. Ягоды и грибы, составлявшие главную пищу мальчика летом, теперь померзли или погнили, и ему приходилось есть сырую рыбу, что ему вовсе не нравилось. Дни уменьшились, а долгие вечера тянулись вяло и скучно для того, кто не мог спать ровно столько часов, сколько отсутствовало солнце.
Наконец у гусят так выросли крылья, что они могли предпринять перелет на юг, а мальчик от радости хохотал и пел на спине своего гуся. Он стремился покинуть Лапландию не только из-за темноты, холода и недостатка пищи, а еще по другой причине.
В течение первых недель своего пребывания в долине он, разумеется, не скучал. Ему казалось, что лучшего места быть не может, и единственной его заботой было отмахиваться от комаров. Мальчик мало пользовался обществом Мортена, так как большой белый гусь оберегал Пуховочку и ни на шаг не отходил от нее. Зато Нильс подружился со старой Аккой и с орлом Горго, и они втроем провели много веселых часов. Птицы брали его с собою на далекие прогулки. Мальчик побывал на снежной вершине Кебнекайсе и смотрел оттуда на ледники, спускающиеся вниз по крутому белому склону. Он посетил и другие горы, куда еще не ступала нога человека. Акка показывала ему долины, скрывающиеся среди гор, и скалистые пещеры, где волчицы выводят своих детенышей. Разумеется, он познакомился с северными оленями, которые паслись на берегах красивого озера Торн, побывал также у Большого водопада и передал тамошним медведям поклон от их родичей в Бергслагене. Везде перед ним открывались красивые и величественные виды. Он рад был осмотреть все это, но не хотел бы там жить. Он соглашался с мнением Акки, которая говорила, что шведские поселенцы должны отказаться от этой местности и предоставить ее медведям, волкам, северным оленям, пещерным совам и лапландцам, созданным для жизни в холодных краях.
Однажды Акка отнесла его к большому руднику, и там он увидел Матса, лежавшего без чувств на земле. В ближайшие дни мальчик думал только о том, как бы помочь Оосе, но, с тех пор как она нашла своего отца и его помощь ей уж была не нужна, он не покидал долину. Он стал все сильнее мечтать о том дне, когда вернется с Мортеном домой и сделается человеком. Ему хотелось вновь принять человеческий облик, чтобы Ооса не боялась с ним разговаривать и не захлопывала дверь перед самым его носом.
Да, он был счастлив, что они направлялись к югу. Он замахал шапочкой и крикнул «ура», когда увидел первый хвойный лес; таким же образом он приветствовал первую серенькую хижину, первую козу, первую кошку, первую курицу. Он проносился над великолепным водопадом, а с востока видел живописные горы, но к этому он уже так привык, что даже не потрудился взглянуть на них. Зато совсем иное дело было, когда он увидел часовню и маленькое село. От восторга у него на глазах выступили слезы.
Все время они встречали перелетных птиц, и стаи были гораздо больше, чем весною.
— Куда вы, дикие гуси? — спрашивали птицы. — Куда вы?
— За границу, как и вы! — отвечали дикие гуси. — За границу!
— Ваши птенцы еще не умеют летать! — кричали им встречные птицы. — С такими маленькими крылышками не перелететь им через море!
Лапландцы с северными оленями тоже покидали горы. Они шли в таком порядке: открывал шествие лапландец, за ним следовали красивые крупные олени, потом шли вьючные олени с юртами и поклажей, и в конце — семь-восемь человек. Увидев северных оленей, дикие гуси опустились ниже и крикнули:
— Спасибо за лето! Спасибо за лето!
— Счастливого пути! Прилетайте еще! — ответили северные олени.
Зато медведи, завидев диких гусей, указывали на них своим детенышам и ворчали:
— Смотрите, они так боятся малейшего холода, что не могут здесь зимовать.
Старые гуси не остались в долгу и крикнули своим птенцам:
— Смотрите, они спят полгода и от этого так тяжелеют, что не могут двинуться на юг.
В хвойных лесах, скорчившись, съежившись, насупившись, сидели молодые тетерева и посматривали на многочисленные стаи птиц, улетавшие к югу.
— Когда же ваша очередь? — спросили гуси одну тетерку. — Когда ваша очередь?
— Мы все останемся дома с родителями, — ответила тетерка. — Мы все останемся дома с родителями.
На Восточной горе
Вторник, 4 октября.
Всякий, кому приходилось бывать в горной местности, знает, что такое сильный туман, застилающий все вершины. Иногда туман выпадает среди лета, но осенью это почти неизбежное явление. Что касается Нильса Хольгерссона, то ему везло на погоду, пока они были в Лапландии; но как только они переступили за ее черту, туман так сгустился, что он ничего не мог видеть. Целый день они летели, и он не знал, что внизу: горы или равнина.
К вечеру дикие гуси сделали привал на зеленой лужайке, склоны от нее расходились во все стороны. Из этого он заключил, что находится на вершине горы, но, большая это гора или маленькая, он не мог понять. Он думал, что они в населенной местности; ему казалось, что он слышит человеческие голоса и скрип телег, проезжающих по дороге, но в этом он не был вполне уверен.
Ему хотелось бы зайти куда-нибудь в дом, но он боялся заблудиться в тумане и не решился покинуть гусей. Кругом было сыро и мокро. На каждом листочке, на каждой былинке висели мелкие капли, и при малейшем движении мальчик оказывался под настоящим душем. «Здесь не лучше, чем в долине», — думал он.
Однако он все-таки рискнул сделать несколько шагов, и вдруг перед ним показалось здание, хотя и не очень большое. Верхней части здания он не видел, но двери были заперты, и, по-видимому, там никто не жил. Мальчик понял, что это башня, откуда смотрят на окружающую местность, и там ни еды, ни тепла он не найдет. Тем не менее он поспешно вернулся к гусям.
— Милый Мортен, — просил он, — возьми меня на спину и отнеси на ту башню. Здесь так сыро, что я не могу заснуть, а там, наверное, найдется сухое местечко, чтобы прилечь.
Мортен охотно согласился и отнес мальчика на верхний балкон, где он лег и спокойно проспал до самого утра.
Когда он открыл глаза и оглянулся кругом, то долго не мог понять, где он и что с ним. Однажды на ярмарке он зашел в какой-то балаган и увидел круглую панораму. Теперь ему тоже казалось, что он в большом круглом балагане с красивой красной крышей, а на стенах и на полу нарисован живописный ландшафт с полями и лугами, селами и городами. Однако он вскоре убедился в своей ошибке и понял, что находится на башне, и над головою у него алеет небо, а кругом простирается настоящая земля. Он уже отвык видеть что-либо, кроме пустыни, и потому немудрено, что принял жилую местность за картину.
Была еще одна причина для его сомнения, а именно: все окружающее имело необычную окраску. Башня, где он находился, стояла на горе; гора была расположена на острове, а остров лежал близ восточного берега большого озера. Однако вода здесь не была серой, как всегда в озерах, а почти на всей поверхности горела пурпуром, как и утреннее небо, и лишь в глубоких бухтах казалась почти черной. Берега тоже казались не зелеными, а золотистыми благодаря зрелым нивам и желтеющим лиственным лесам. За желтым пространством тянулась широкая кайма черного хвойного леса. Потому ли, что лиственный лес весь сиял, мальчику казалось, будто хвойные деревья никогда не глядели так мрачно, как в то утро. За черной каймой на востоке виднелись голубоватые горы, а на западе, на горизонте, тянулась длинная гряда зубчатых скал, окрашенных в мягкий, неяркий цвет, который нельзя было назвать ни красным, ни белым, ни голубым. Невозможно было подобрать для него настоящего определения.
Мальчик отвел взор от скал и хвойного леса, чтобы лучше рассмотреть ближайшие окрестности. Около воды на желтой полосе он различил красные постройки селений и белые церкви, а на восточном берегу увидел город. Этот город раскинулся вдоль берега под прикрытием горы, а кругом были богатые и густонаселенные местечки. «Вот хорошее местоположение для города, — подумал мальчик. — Интересно знать, как он называется».
Вдруг он вздрогнул. Углубившись в свои наблюдения, он не заметил, что на башню пришли посетители. Они быстро поднимались по лестнице, и мальчик едва успел спрятаться, как они появились на балконе.
Это были молодые люди, путешествовавшие пешком по Йемтланду. Они радовались, что погода им благоприятствовала и они могли насладиться чудным видом с Восточной горы. Указывая друг другу на маковки многочисленных церквей, они перечисляли села, расположенные около озера, и называли горные вершины, видневшиеся на горизонте. Молодая девушка вынула карту, разостлала ее на коленях и стала рассматривать.
— Когда я вижу Йемтланд на карте, — сказала она, — то мне кажется, что он похож на большую опрокинутую гору. И я все жду, не расскажет ли кто-нибудь, что он когда-то стоял прямо и упирался в небо.
— Должно быть, это была огромная гора, — со смехом заметил один из спутников.
— Да, и потому-то перевернулась. Ну посмотрите сами: разве ж Йемтланд не похож на высокую гору с широким подножием и остроконечной вершиной?
— Было бы недурно, чтобы гористая местность сама походила на гору, — сказал другой турист. — Хотя я слышал сказание о Йемтланде, но никогда…
— Ты слышал сказание о Йемтланде? — перебила его молодая девушка. — Ах, пожалуйста, расскажи нам! Здесь для этого самое подходящее место.
Все поддержали ее просьбу, товарищ не заставил себя долго просить и приступил к рассказу.
Сказание о Йемтланде
— В те времена, когда в Йемтланде еще водились великаны, — начал путешественник, — однажды старый горный великан обряжал своих коней во дворе, близ своего жилища. Вдруг он заметил, что лошади трепещут от страха.
— Что с вами, кони мои? — спросил он и оглянулся кругом, доискиваясь причины их испуга.
Нигде вблизи не видно было ни медведей, ни волков. Зато его внимание привлек путник, не такой рослый и сильный, как он сам, но, во всяком случае, богатырского телосложения, поднимавшийся по тропинке к его горной хижине.
Завидев путника, горный великан сам задрожал с ног до головы, как его кони. Он не докончил даже работы, а бросился в свою огромную хижину к своей жене-великанше, которая сидела за прялкой.
— Что с тобою? — спросила жена. — Ты бледен, как снежная глыба.
— Еще бы мне не быть бледным! — воскликнул великан. — Сюда взбирается путник. Это сам ас Тор, и это так же верно, как ты моя жена.
— Гость, во всяком случае, нежеланный, — заметила жена. — Разве ты не можешь заколдовать местность, чтобы он принял наше жилище за простую скалу и прошел мимо?
— Уж поздно прибегать к колдовству, — ответил великан. — Я слышу, как он отпирает калитку и входит во двор.
— Знаешь, что я тебе посоветую? — быстро сказала великанша. — Спрячься, я сама его приму и уж устрою так, что он не скоро к нам опять заглянет.
Великану это предложение пришлось по душе. Он ушел в каморку, а жена осталась в большой комнате и продолжала прясть как ни в чем не бывало.
Надо сказать, что в те времена Йемтланд выглядел совсем иначе. Он представлял собой обширное обнаженное плоскогорье, на котором не мог расти даже хвойный лес. Там не было ни озера, ни реки, ни клочка пахотной земли, а все горы и скалы, которые теперь там находятся, лежали значительно дальше на западе. Люди не могли нигде жить на этом обширном пространстве, зато великаны чувствовали себя там отлично. Конечно, не без их вины местность оставалась такой пустынной и негостеприимной, и великан недаром испугался, увидев аса Тора. Он знал, что боги не любят тех, кто покровительствует холоду, мраку, безжизненности и мешает земле сделаться богатой, плодородной и населенной.
Великанше недолго пришлось ждать: во дворе раздались твердые шаги, и в хижину вошел тот самый путник, которого великан видел на дороге. Он не остановился на пороге, как подобает прохожему, а сразу направился к хозяйке, которая сидела в глубине комнаты за своей прялкой. Но удивительно: он шел довольно долго, а почти не отдалился от двери и был еще очень далеко от очага, находившегося посреди комнаты. Он ускорил шаг, однако очаг и великанша как будто всё отдалялись от него. Хижина с самого начала вовсе не показалась ему большой. Он убедился, насколько она велика, лишь когда дошел наконец до очага и от усталости должен был прислониться к нему. Увидев, что он остановился, великанша положила веретено, поднялась со своей лавки и в два шага очутилась около него.
— Мы, великаны, любим большие жилища, — сказала она. — А мой муж все жалуется, что ему здесь тесно. Я отлично понимаю, что при твоих мелких шажках тяжело пройти через всю хижину великана. Скажи, кто ты и что тебе здесь нужно?
Путник, по-видимому, хотел резко ответить, но сдержался, чтобы не ссориться с женщиной, и сказал с полным спокойствием:
— Мое имя Сильнорукий. Я воин и пережил много приключений на своем веку. Целый год я просидел дома и придумывал, что бы мне сделать, как вдруг услышал, что люди недовольны вами. Вы так устроились, что в этих краях, кроме вас, великанов, никто жить не может. Вот я и пришел поговорить с твоим мужем, не заведет ли он здесь другие порядки.
— Мой муж ушел на охоту, — заявила великанша, — и сможет ответить на твой вопрос, лишь когда возвратится. Но я тебе скажу, что с этим обращаться к горному великану должен кто-нибудь посильнее тебя. А тебе лучше уйти подобру-поздорову, не встречаясь с ним.
— Я подожду здесь, пока он возвратится, — ответил тот, кто назвался Сильноруким.
— Мой совет ты слышал, — сказала хозяйка, — теперь поступай как знаешь. Если хочешь, присядь здесь на лавку, а я принесу тебе заздравный кубок меду.
Она взяла большой рог и пошла в передний угол, где стояла огромная бочка с медом. Когда она вынула втулку, мед хлынул в рог с таким шумом, словно в комнате открылся водопад, но гость не придал этому особого значения. Рог быстро наполнился, и хозяйка хотела заткнуть бочку, но никак не могла. Тогда она позвала незнакомца на помощь.
— Видишь, Сильнорукий, как льется мед? Иди помоги мне.
Гость бросился ей помогать. Он попробовал вогнать втулку в отверстие, но мед с силой вытолкнул ее, она отлетела в другой конец комнаты, и мед продолжал растекаться по полу.
Несколько раз Сильнорукий возобновлял свою попытку, но все так же неудачно, и наконец отшвырнул втулку. Весь пол был залит медом, и чтобы в комнате можно было как-нибудь сидеть, незнакомец стал высекать глубокие борозды, по которым мед мог бы течь. Он прокладывал дорогу для меда в твердой скале, как дети весною прокладывают в песке русло для тающего снега. Там и сям он вытаптывал ногою глубокие ямы, где жидкость могла бы скапливаться. Великанша стояла молча, и если б гость обернулся к ней, то увидел бы, что она с недоумением и ужасом смотрит на его работу. Когда он закончил, хозяйка сказала с усмешкой:
— Благодарю тебя, Сильнорукий. Я вижу, что ты стараешься. Муж обыкновенно сразу вгонял втулку. Разумеется, нельзя требовать, чтобы у всех была такая же сила, как у него. Но если этого нет, то, по-моему, тебе лучше уйти.
— Я не уйду, пока не устрою своего дела, — ответил незнакомец, но вид у него был сконфуженный и удрученный.
— Присядь, — сказала хозяйка. — Я поставлю горшок на огонь и сварю тебе похлебку.
Сказано — сделано. Когда похлебка была почти готова, хозяйка обратилась к гостю:
— У меня не хватает муки на заправку, и похлебка выйдет жидкой. Не можешь ли ты покрутить мельницу, что у тебя под рукой? Там есть зерно. Только крутить надо изо всех сил, потому что мельница не легонькая.
Гость не заставил себя просить и принялся крутить мельницу. На вид она не была велика, но когда он взялся за ручку, то почувствовал, как туго идут жернова. Он напрягал все силы, но еле сдвинул ее на вершок.
Великанша молча смотрела, как он работал. А когда он отошел от мельницы, она сказала:
— Мой муж гораздо лучше справляется с мельницей, но нельзя требовать от тебя больше, чем тебе дано. Неужели ты сам не понимаешь, что тебе лучше не встречаться с тем, кто может сколько угодно молоть на этой мельнице?
— А я все-таки хочу его дождаться, — ответил Сильнорукий, но голос его звучал глухо и печально.
— Посиди спокойно на лавке, — сказала великанша, — а я постелю тебе хорошую постель, так как тебе придется заночевать здесь.
Она положила целую гору перин и подушек и пожелала гостю спокойной ночи.
— Боюсь только, что постель покажется тебе твердой, — сказала она, — хотя мой муж всегда спит на такой постели.
Растянувшись на постели, Сильнорукий почувствовал такие неровности и бугры, что о сне нечего было и думать. Он вертелся, крутился, но постель от этого не становилась лучше. Тогда он разбросал в разные стороны простыни, подушки и перины и после этого проспал спокойно до утра.
Лишь только солнце засияло через отверстие в потолке, он встал и вышел из хижины великана. Пройдя через двор, он запер за собою калитку. Вдруг около него очутилась великанша.
— Я вижу, что ты уходишь, Сильнорукий, — сказала она. — Давно бы так.
— Если твой муж может спать на такой постели, как ты мне вчера приготовила, — сердито сказал он, — то я и знать его не хочу. Это, должно быть, железный человек, с которым никто тягаться не может.
Великанша стояла, опершись на калитку.
— Теперь ты уже вышел с моего двора, Сильнорукий, — начала она, — и я могу сказать тебе, что твое пребывание у нас, великанов, было вовсе не таким пустяком, как ты думаешь. Немудрено, что тебе трудно было пройти через нашу хижину, ведь это целое плоскогорье под названием Йемтланд. Неудивительно также, что ты не мог вогнать втулку в бочку, так как к тебе устремились все потоки со снеговых вершин. Отводя воду из нашей хижины, ты прорыл канавы и ямы, которые теперь превратились в реки и озера. Ты изрядно доказал свою силу, когда подвинул мельницу на вершок, так как между жерновами было не зерно, а известняк и графит. И этим единственным вершком ты намолол столько, что все плоскогорье покрылось плодородной землей. Не удивляюсь также, что ты не мог спать на постели, которую я тебе приготовила, так как я постлала ее на больших остроконечных утесах. Ты их разбросал по всей округе, и за это, пожалуй, люди не будут тебе так благодарны, как за все остальное, что ты сделал. Теперь прощай! Я обещаю тебе, что мы с мужем переселимся в такое место, где тебе нелегко будет нас разыскать.
Путник слушал ее со всевозрастающим гневом и, когда она закончила, схватился за молоток, бывший у него за поясом. Но не успел он его поднять, как женщина исчезла, и на месте хижины великанов осталась лишь серая тропинка. Зато плоскогорье было покрыто могучими реками и озерами, а в промежутках между ними — слоем плодородной земли, которую он намолол. Налицо была также краса Йемтланда — горы, дающие силу, здоровье, бодрость, жизнерадостность всем, кто их посещает. Таким образом, самой большой заслугой аса Тора оказалось то, что он разбросал горы по всему Йемтланду, до самой границы Швеции.