ГЛАВА XLV. У ЛАПЛАНДЦЕВ
Похороны кончились. Гости разошлись, и Ооса осталась одна в маленькой хижине, принадлежавшей отцу. Она заперла дверь, чтобы никто не мешал ей думать о брате. Она припоминала все, что маленький Матс когда-либо говорил или делал, и этого было так много, что она не ложилась, а просидела весь вечер и часть ночи. Чем больше она думала о брате, тем больше понимала, как трудно будет жить без него. Под конец она прислонилась головою к столу и горько зарыдала.
— Что я буду делать без Матса? — приговаривала она.
Уж было поздно. Ооса за день очень устала, и немудрено, что сон одолел ее, лишь только она склонила голову. Немудрено также, что во сне она увидела того, о ком все время думала. Ей казалось, что маленький Матс жив и входит в комнату.
— Ну, Ооса, иди искать отца, — говорит он.
— Как мне его искать, когда я не знаю, где он, — отвечает она.
— Не беспокойся об этом, — восклицает Матс со своей обычной живостью и веселостью. — Я пошлю тебе провожатого.
В то время как Ооса видела сон, в дверь ее комнаты постучались. Это был настоящий стук, но она еще не очнулась и не могла различить, где сон и где действительность. Отпирая дверь, она думала: «Это, наверное, тот, кого маленький Матс обещал прислать ко мне».
Будь за дверью сестра Хильма или другой человек, Ооса поняла бы, что сон кончился, но на самом деле стучался мальчик ростом с пальчик. Несмотря на глубокую ночь, было совершенно светло, и Ооса узнала малютку, которого они с Матсом не раз видели во время своих странствий. Если б она совсем проснулась, то, наверное, испугалась бы; но ей казалось, что она все еще видит сон, и потому она была совершенно спокойна. «Я так и ожидала, что именно его маленький Матс пришлет мне на помощь, чтобы искать отца», — подумала она.
Она не ошиблась, так как мальчик с пальчик пришел поговорить с нею об отце. Убедившись, что она не боится, карапузик рассказал ей в нескольких словах, где ее отец и как к нему добраться.
Пока он говорил, Ооса мало-помалу стала приходить в себя и, когда он закончил, уж совсем стряхнула сон. И ей стало страшно, что с нею разговаривает существо из другого мира. Она не могла даже поблагодарить или ответить, а отскочила и захлопнула дверь. Ей показалось, что на лице мальчика отразилось огорчение, но она не могла себя пересилить. От страха она залезла в постель и укрылась с головою. Она испугалась мальчика, но понимала, что он желает ей добра, и на следующий же день поступила так, как он ей советовал.
***
На западном берегу маленького озера Луосса, далеко на север от Мальмберга, раскинулось небольшое кочевье лапландцев, или лопарей. К югу от озера возвышалась гора Кирунавара, которая, как говорили, сплошь состояла из железной руды. С северо-восточной стороны находилась другая гора — Луоссавара, также богатая железом. От Йелливаре до этой горы была проведена железная дорога, и близ Куринавары приютился вокзал, гостиница для приезжих и жилища для рабочих и инженеров, которые должны были заняться разработкой руды. Это был целый городок с хорошими, веселенькими домами, возникший в такой холодной местности, где даже низкорослые березки распускались только среди лета.
К западу от озера тянулась равнина, и там, как уже сказано, два-три лапландских семейства раскинули кочевье. Всего несколько месяцев, как они сюда перебрались, и уже успели устроиться. Они не взрывали и не ровняли почвы, а выбрав себе сухое местечко около озера, срубили на нем ивняк и сгладили кочки, чтобы приступить к постройкам. Ни деревянных стен, ни крыш, ни окон, ни дверей они не делали, а втыкали колья в землю и укрепляли на них свои юрты, — вот и готово жилье. Обстановка и мебель тоже не отличались сложностью. Главное, что требовалось, — это разостлать на полу еловые ветки и несколько шкур и прикрепить к кольям котелок на цепи, чтобы варить оленье мясо.
На другом берегу озера новые поселенцы торопились окончить свои дома до наступления лютой зимы. Их немало удивляло, что лапландцы, кочуя на Крайнем Севере много-много лет, не додумались до того, что можно иметь лучшую защиту от холода и бурь, чем тонкая юрта. А лапландцы, в свою очередь, удивлялись, зачем новые пришельцы затеяли такую большую и трудную работу, когда достаточно иметь несколько оленей и юрту, чтобы жить припеваючи.
В один из июльских дней шел проливной дождь, и лапландцы, вообще не имевшие обыкновения сидеть летом дома, все собрались в одной из юрт и, сидя около огня, пили кофе. В то время как они беседовали за чашкой кофе, к берегу причалила лодка. Из нее вышли рабочий и девочка лет тринадцати-четырнадцати. Собаки подняли отчаянный лай, и один из лапландцев высунул голову, чтобы посмотреть, что случилось. Увидев рабочего, он очень обрадовался. Это был большой приятель лапландцев, человек приветливый и словоохотливый, умевший говорить на их языке. Лапландец пригласил его в юрту.
— Ты попал очень кстати, Сёдерберг, — сказал он. — Кофейник на огне. В дождь ничего нельзя делать. Иди и расскажи нам что-нибудь новенькое!
Рабочий присоединился к компании и с большим трудом среди общего смеха нашел место для себя и для девочки в маленькой юрте, которая была битком набита людьми. Он сейчас же заговорил по-лапландски. Девочка их разговора не понимала, сидела молча и в изумлении смотрела на котелок и кофейник, на дым и огонь, на лапландцев и лапландок, на детей и собак, на стены и пол, на чашки и трубки, на изношенные платья и потертую утварь. Все это для нее было ново. Ничего подобного она в жизни своей не видела.
Внезапно она прекратила наблюдения и опустила глаза, так как заметила, что все на нее смотрят.
Должно быть, Сёдерберг что-нибудь рассказал о ней, потому что лапландцы и лапландки повынимали изо рта свои короткие трубки и уставились на нее. Ближайший сосед хлопнул ее по плечу, кивнул и сказал по-шведски:
— Хорошо, хорошо.
Какая-то женщина налила большую чашку кофе и не без труда передала ей, а один лапландский мальчик, по виду ее ровесник, подполз к ней и лежал и смотрел на нее.
Девочка поняла, что Сёдерберг рассказал, как она устроила торжественные похороны своему братишке, маленькому Матсу; но она предпочла бы, чтобы он не говорил о ней, а расспросил лапландцев, не видели ли они ее отца. Мальчик с пальчик сообщил ей тогда, что отец у лапландцев, которые устроились кочевьем к западу от озера Луосса, и она должна просить позволения проехать туда на товарном поезде, так как другие поезда еще не ходят, и там его искать. И рабочие, и начальство охотно помогли ей, а один инженер послал с нею Сёдерберга, который говорил по-лапландски, чтобы переправиться через озеро и расспросить об отце. Она надеялась сразу найти его и переводила взор с одного лица на другое. Но все это были лапландцы, отца между ними не оказалось.
Она видела, что по мере разговора лапландцы и Сёдерберг становились все серьезнее. Лапландцы ударяли себя по лбу, словно речь шла о ком-то, кто был не в своем уме. Она пришла в такое беспокойство, что не могла уж сидеть молча и ждать, а спросила Сёдерберга, не знают ли лапландцы чего-нибудь о ее отце.
— Они говорят, что он ушел ловить рыбу, — ответил рабочий, — но не знают, вернется ли сегодня. Если погода наладится, кто-нибудь пойдет его искать.
Он обернулся к лапландцам и продолжал оживленно с ними разговаривать. Ему не хотелось, чтобы Ооса расспрашивала, где Йон Асарсон.
***
Утро было прекрасное. Сам Ола Серка, старейший из лапландцев, вызвался идти на поиски Йона Асарсона, но не торопился, а сидел на корточках перед юртой и думал, как исполнить поручение и сообщить, что к нему пришла дочь. Дело в том, что Йон не только прятался от людей, но и боялся встречаться с детьми. Он говорил, что при виде детей у него являются черные мысли и он за себя не может ручаться.
Пока Ола Серка размышлял, Ооса и Аслак, лапландский мальчик, который наблюдал за нею весь вечер, сидели на площадке между юртами и разговаривали. Аслак посещал школу и научился говорить по-шведски. Он рассказал Оосе о жизни самоедов и очень хвалил ее. Ооса находила ее ужасной и не скрывала своего мнения.
— Ты не понимаешь, — заявил Аслак. — Побудь с нами неделю — увидишь, что мы счастливейший народ на земле.
— Если бы я осталась здесь на неделю, то, наверное, задохнулась бы от дыма в юрте.
— Не говори так, — ответил лапландский мальчик. — Ты о нас ничего не знаешь. Я тебе кое-что расскажу, и ты поймешь, что чем дольше ты пробудешь с нами, тем больше полюбишь нашу жизнь.
И Аслак стал рассказывать Оосе о том, что случилось в отдаленные времена, когда в Швеции свирепствовала болезнь, так называемая черная смерть. На севере все самоеды, жившие в лесах и горах, вымерли; остался только один пятнадцатилетний мальчик. А из шведов, живших в речных долинах, в живых осталась одна девочка, тоже лет пятнадцати.
— Мальчик и девочка целую зиму бродили по пустынному краю, разыскивая живого человека, и наконец весною встретились, — рассказывал Аслак. — Тогда шведская девочка попросила лапландского мальчика проводить ее на юг, где она могла бы найти своих земляков. Она не хотела дольше оставаться в пустынной стороне.
— Я провожу тебя, куда хочешь, — сказал мальчик, — но не раньше зимы. Теперь весна, и мои олени идут на запад, в горы, а ты знаешь, что мы, самоеды, должны идти, куда нас ведут олени.
Шведская девочка была из богатой семьи. Она привыкла жить под кровлей, спать в постели и есть за столом. Она с презрением относилась к бедным кочевникам и полагала, что люди, живущие под открытым небом, очень несчастливы. Но она боялась возвратиться к себе домой, где все вымерли.
— Позволь мне пока пойти с тобою в горы, — попросила она мальчика, — а то я брожу одна и не слышу человеческого голоса.
Мальчик охотно согласился, и они пошли вслед за оленями. Стадо стремилось к хорошему горному пастбищу и ежедневно совершало большие переходы. Некогда было даже раскидывать юрту. Приходилось спать просто на снегу в те часы, когда олени паслись.
Животные чувствовали дуновение южного ветра и уже знали, что через несколько дней будут раскапывать снег на горных склонах. Девочка и мальчик должны были следовать за ними по тающему снегу и хрупкому льду. Добравшись до такого места, где оканчивались хвойные леса и росли только мелкие березки, они остановились на несколько недель, пока снег не начал таять еще выше на горных склонах. Тогда они отправились дальше. Девочка задыхалась, стонала и жаловалась на усталость. Она говорила, что ей необходимо вернуться в долину, но продолжала идти, чтобы не остаться одной-одинешенькой.
Когда они поднялись на склон горы, мальчик раскинул для девочки юрту на зеленой лужайке, где протекал горный ручей. К вечеру он поймал арканом оленьих самок, подоил их и принес девочке молока. Он разыскал сушеную оленину и олений сыр, зарытые его соплеменниками наверху горы прошлым летом. Девочка продолжала жаловаться, и ничто ее не радовало. Она не хотела есть ни сушеной оленины, ни оленьего сыра, не хотела пить оленьего молока. Она не могла привыкнуть к тому, чтобы сидеть на корточках и спать на еловых ветках, покрытых оленьей шкурой. А сын кочевников смеялся над ее огорчениями и был по-прежнему ласков с нею.
Через несколько дней девочка подошла к мальчику, когда он доил ланей, и предложила помочь ему. Она взялась также разводить огонь под котелком, где варилась похлебка из оленины, носить воду и готовить сыр. Им повезло: погода стояла теплая, и легко было добывать пищу. Они вместе ходили ставить силки для птиц, ловили семгу в горных потоках и собирали на болоте ягоды.
В конце лета они спустились вниз до границы хвойного и лиственного леса и там опять раскинули юрту. Это было время убоя оленей, и им приходилось работать целыми днями, но зато пища была еще лучше, чем летом. Когда выпал снег и озера затянулись льдом, они перешли на восток, в густые хвойные леса. Раскинув юрту, они занялись зимними работами. Мальчик научил девочку сучить нитки из оленьих жил, выделывать шкуры, шить из них платье и обувь, вытачивать гребни и другие предметы из оленьего рога, бегать на лыжах и ездить в санках, запряженных оленями. Когда прошла темная часть зимы и солнце стало светить почти целый день, мальчик сказал девочке, что теперь может проводить ее на юг, к ее землякам.
— Отчего ты меня отсылаешь? — спросила она. — Разве тебе так хочется остаться наедине с северными оленями?
— Я думал, что тебе не терпится уйти, — ответил мальчик.
— Я прожила около года жизнью самоедов, — сказала девочка. — Теперь я не могу вернуться к своим и жить в душных домах, когда привыкла бродить на воле по горам и лесам. Не прогоняй меня! Позволь мне остаться здесь! Ваш образ жизни мне нравится больше нашего.
Девочка осталась там на всю жизнь и уже больше никогда не стремилась вернуться в долину. И если ты, Ооса, пробудешь у нас месяц, то не захочешь уйти.
Этими словами Аслак закончил свой рассказ, и тогда его отец Ола Серка вынул трубку изо рта и встал. Ола Серка понимал по-шведски гораздо больше, чем люди думали, и внимательно следил за рассказом сына. И вдруг его осенило, как сообщить Йону Асерсону, что дочь пришла его искать.
***
Ола Серка пошел по берегу озера и вскоре увидел человека, который сидел на камне, закинув удочку в воду. У этого человека была сгорбленная спина и седые волосы; глаза смотрели устало, и во всей фигуре было что-то вялое и беспомощное. Он выглядел так, словно нес непосильную тяжесть или думал над неразрешимой загадкой, и неудача его сразила.
— Много наловил за ночь, Йон? — спросил кочевник по-лапландски, подходя к нему.
Йон вздрогнул и вытащил удочку. Приманка на удочке оторвалась, и ни единой рыбы не было около него на берегу. Он насадил новую приманку и закинул удочку. Тем временем Ола уселся на траве возле него.
— Мне нужно с тобою поговорить, — начал Ола. — Ты знаешь, что у меня в прошлом году умерла дочь, и нам в юрте ее очень недостает.
— Знаю, — коротко ответил Йон, и на лице его промелькнула тень, словно ему неприятно было упоминание об умершем ребенке. Он хорошо говорил по-лапландски.
— Но не стоит омрачать жизнь печалью, — сказал старик.
— Не стоит.
— Я думаю взять себе другую девочку. Что ты на это скажешь?
— Смотря какая девочка, Ола.
— Я сообщу тебе все, что о ней знаю, Йон.
Ола рассказал рыбаку, как среди лета двое детей, мальчик и девочка, пришли в Мальмберг искать своего отца, но он был в отлучке, и они остались его ждать. Пока они ожидали, мальчик был убит взрывом и девочка непременно хотела устроить ему пышные похороны. Тут Ола описал, как бедная маленькая девочка ко всем обращалась за содействием и даже набралась смелости пойти к самому директору.
— Так ты эту девочку хочешь взять к себе, Ола? — спросил рыбак.
— Да, — ответил лапландец. — Узнав обо всем, что она пережила, мы не могли сдержать слез и решили, что такая хорошая сестра будет и хорошей дочерью. Поэтому мы хотим, чтобы она жила с нами.
Йон замолчал. Было видно, что он поддерживал разговор, только чтобы доставить удовольствие своему приятелю-лапландцу. Наконец он спросил:
— Она из твоего племени?
— Нет, — ответил Ола, — она не самоедка.
— Что же, она дочь какого-нибудь поселенца и уж знает северную жизнь?
— Нет, она с далекого юга, — ответил Ола с таким видом, словно это не имеет значения.
Рыбак стал проявлять больше интереса.
— Я думаю, что ты не должен ее брать, — сказал он. — Без привычки она не сможет жить зимою в юрте.
— Зато в юрте у нее будут хорошие родители и братья, — доказывал Ола Серка. — Быть одинокой гораздо хуже, чем зябнуть.
Однако рыбак упорно стоял на своем и, казалось, не мог смириться с мыслью, что шведская девочка войдет в лапландскую семью.
— Ты говоришь, что у нее был отец в Мальмберге?
— Он умер, — твердо ответил старик.
— Ты об этом спрашивал ее, Ола?
— Что мне спрашивать, — сказал лапландец с презрительной усмешкой. — Я это и так вижу. Разве девочка со своим братом обошла бы пешком всю страну, если б их отец был жив? Разве детям пришлось бы заботиться о себе, если у них был отец? Разве девочке пришлось бы самой идти на переговоры с директором, если б отец был жив? Разве она была бы одинока, если б ее отец не умер? Сама девочка думает, что он жив, но я уверен, что его нет на свете.
Человек с усталыми глазами обернулся к старому лапландцу.
— Как зовут девочку? — сказал он.
Ола задумался.
— Не помню. Я ее спрошу, — ответил он.
— Спросишь? Разве она здесь?
— Да, в юрте.
— Как, Ола? Ты ее взял, не узнав, согласен ли отец?
— Что мне за дело до отца? Если он не умер, значит, он из тех, которые своих детей знать не хотят. Он еще сам рад будет, что другие займут его место.
Йон бросил удочку и встал. Движения его были так торопливы, словно он весь переродился.
— Может быть, этот отец не такой, как все люди, — продолжал лапландец. — Может быть, им овладели мрачные мысли, и он не в состоянии работать. Что толку из такого отца?
Рыбак уж шел вдоль берега.
— Куда ты? — спросил лапландец.
— Я иду посмотреть на твою приемную дочь, Ола.
— Отлично, — сказал лапландец. — Посмотри! Я уверен, что моя новая дочь тебе понравится.
Швед шел так быстро, что лапландец еле поспевал за ним. Через несколько минут Ола сказал своему приятелю:
— Я вспомнил, как ее зовут, — Ооса Йонсдоттер.
Тот побежал еще скорее, а старый Ола Серка от радости готов был смеяться. Когда вдали показались юрты, Ола добавил еще несколько слов:
— Она пришла в Лапландию искать своего отца, а не затем, чтобы сделаться моей названой дочерью. Но если она не найдет отца, то я ее оставлю у себя в юрте.
Йон бежал со всех ног. «Должно быть, он испугался, когда я сказал, что возьму его дочь к самоедам», — сказал Ола про себя.
Рабочий из Кируны, который доставил Оосу в кочевье лапландцев, возвращаясь обратно, вез двух пассажиров, которые сидели в лодке рядом и крепко держались за руки, словно боялись, что их разлучат. Это были Йон Асарсон и его дочь. Оба за несколько часов совершенно преобразились. Йон Асарсон уж не выглядел пришибленным и усталым, глаза его сияли, словно он нашел ответ на мучительную загадку. Ооса уж не озиралась кругом с обычной серьезностью и вдумчивостью. Она нашла человека, на которого могла положиться, и ей казалось, что она вновь сделалась ребенком.