ГЛАВА XLIV. БРАТ И СЕСТРА
Болезнь
В тот год, когда Нильс Хольгерссон путешествовал с гусями, много толков было о двух детях — мальчике и девочке, которые прошли пешком чуть не всю страну. Они были родом из Смоланда, из округа Суннербу, и когда-то жили с родителями и еще четырьмя братьями и сестрами в маленькой хижине посреди степи. Дети были еще совсем малы, когда однажды вечером к ним постучалась бедная странница и попросилась на ночлег. Хотя в хижине было очень тесно, но ее пустили, и мать постлала ей постель на полу. Ночью она страшно кашляла, и детям казалось, что от ее кашля весь дом дрожит. А наутро она так разболелась, что не могла идти дальше.
Отец и мать сделали для нее все возможное. Они уступили ей свою кровать, а сами спали на полу. Отец сходил к доктору и принес ей капель. Первые дни больная была очень раздражительна и требовательна, никто не мог угодить ей, но потом смягчилась, стала относиться ко всем с кротостью и благодарностью. Под конец она вдруг стала просить, чтобы ее вынесли из хижины в степь и дали там умереть. Хозяева на это ни за что не соглашались. Тогда она рассказала им, как последние годы бродила с татарскими кочевниками. Сама она не была татарского рода, но польстилась на бродячую жизнь и убежала из дому. По ее уверению, одна татарка, которая ее недолюбливала, наслала на нее болезнь. Мало того, татарка грозила, что эта болезнь перейдет ко всем, кто ей даст приют и окажет ласку. Потому-то она и просит, чтобы ее вышвырнули из дому: она не хочет принести несчастье таким добрым людям. Однако хозяева все-таки не исполнили ее просьбу. Может быть, они и испугались, но они были не из тех, которые могут покинуть несчастного, смертельно больного человека.
Вскоре она умерла, а затем пошли всякие несчастья. До сих пор в хижине всегда царило веселье. Жили бедно, но это еще было не так плохо. Отец занимался ткацким ремеслом, а мать и дети помогали ему. Они трудились с утра до ночи, но всегда были веселы и довольны, особенно когда отец рассказывал, как он прежде странствовал по чужим краям. Он умел всех рассмешить, а мать с детьми не могли вдоволь нахохотаться.
О том, что было после смерти странницы, дети вспоминали, как о тяжелом сне. Они не знали, сколько времени это длилось, но помнили только целый ряд похорон. Братья и сестры все поумирали; их было четверо, значит, и четверо похорон одни за другими, но детям казалось, что гораздо больше. В хижине стало пусто и тихо, словно чувствовалось дуновение смерти.
Мать еще бодрилась, но отец был сам не свой. Он совсем не мог работать, а целыми днями сидел, опустив голову на руки, и о чем-то думал.
Однажды — это было после третьих похорон — отец стал говорить такие страшные вещи, что дети испугались. Он говорил, что не понимает, почему на них свалилось такое несчастье, ведь они сделали доброе дело, приютив у себя больную. Неужели на свете зло сильнее добра? Мать уговаривала отца, но не могла убедить его, чтобы он относился к этому так же спокойно и покорно, как она.
Через несколько дней они лишились и отца. Он не умер, а ушел из дому. Дело в том, что заболела старшая дочь, его любимица; когда он увидел, что и ей спасения нет, то убежал без оглядки. Мать сказала только, что для отца лучше не быть дома. Она боялась, чтобы он не сошел с ума; в его голове гвоздем засела мысль: как это Бог допускает, чтобы дурной человек мог причинить столько зла?
С уходом отца они совсем обнищали. Вначале он присылал им денег, но потом дела его пошли плохо и он перестал им помогать. В тот день, когда хоронили старшую девочку, мать заперла хижину и ушла с последними двумя детьми в Сконе искать работу. Ей дали место на Юрдбергском сахарном заводе. Мать была хорошей работницей и отличалась уживчивым характером. Все ее очень любили. Многие удивлялись, как она могла сохранять спокойствие после всех пережитых потрясений.
Однако мать была терпеливая и мужественная женщина. Если кто-нибудь заговаривал о хорошеньких детках, которые ее сопровождали, то она отвечала:
— Они тоже скоро умрут.
И отвечала просто, спокойно, без слез, без дрожи в голосе, — она уж свыклась с этой мыслью.
Но вышло не так, как думала мать. Заболела она сама, и недуг скосил ее еще скорее, чем остальных членов семьи. Дети пришли с нею в Сконе в начале лета, а к осени они осиротели.
Во время болезни мать постоянно твердила детям, что нисколько не жалеет о том, что приютила больную. «Не так тяжело умирать, если чувствуешь, что поступил справедливо, — говорила она. — Все люди рано или поздно должны умереть, это неизбежно, но от самого человека зависит, чтобы совесть его была чиста».
Прежде чем отойти в вечность, мать постаралась пристроить детей. Она упросила, чтобы за ними оставили комнату, где они втроем прожили все лето. Имея квартиру, дети никому не будут в тягость. Для себя они всегда достаточно заработают, это она хорошо знала.
За комнату дети обязались пасти гусей. Хозяева согласились, потому что трудно было найти охотника на эту должность. Они действительно сами себя содержали, как предвидела мать. Девочка приготовляла леденцы, а мальчик вырезывал деревянные игрушки, и свои изделия они продавали по домам. Вообще, у них оказалась коммерческая жилка, и они вскоре стали закупать у крестьян яйца и масло, чтобы продавать рабочим на сахарном заводе. При их честности и добросовестности им можно было доверить что угодно. Девочка была старше брата. В тринадцать лет она была уже совсем взрослым человеком. Она отличалась серьезностью и молчаливостью, зато мальчик был веселого и общительного нрава, и сестра говорила, что он в поле гогочет наперерыв с гусями.
Они прожили в Юрдберге около двух лет. Однажды вечером в здании школы состоялась лекция. Хотя она предназначалась для взрослых, смоландские дети тоже были в числе слушателей. Они сами не считали себя детьми, да вряд ли и другие смотрели на них иначе. Лектор говорил о чахотке, которая в Швеции уносит столько жертв. Говорил он очень просто и ясно, и дети поняли все до единого слова.
После лекции дети остались ждать у подъезда. Когда лектор вышел, они взялись за руки, приблизились к нему и попросили позволения задать несколько вопросов.
Приезжий лектор удивился, когда дети обратились к нему с серьезностью, которая казалась необычной для их возраста, но выслушал их очень внимательно.
Дети рассказали лектору все, что случилось у них в семье, и спросили, не умерли ли, по его мнению, их братья и сестры и мать от той болезни, которую он описывал.
— Несомненно, — ответил он. — Вряд ли это было что-нибудь другое.
— А если бы отец и мать знали, о чем говорилось на лекции, если б они приняли меры предосторожности, если бы сожгли платье странницы, хорошенько вымыли и вычистили хижину и не употребляли одеяла и подуши, на которых спала больная, остались ли бы они в живых?
Лектор ответил, что поручиться нельзя, но, по всей вероятности, никто из их близких не заболел бы, если б они знали, как оберегаться от заразы.
Детям хотелось задать еще один вопрос. Они колебались, молчали, но не уходили, так как выяснить это для них было важнее всего. Наконец они решились спросить: правда ли, что татарка послала болезнь за то, что они приютили женщину, на которую она сердилась? Не странно ли, что болезнь поразила только их семью?
Лектор смог уверить их, что это не так. Никто не может передавать болезнь подобным образом. Теперь они знали, что чахотка распространена во всей Швеции. Она забралась почти в каждый дом, хотя не везде унесла столько жертв, как у них. Дети поблагодарили лектор и ушли домой. Целый вечер они о чем-то оживленно разговаривали, а наутро заявили хозяевам, что в этом году не могут пасти гусей, так как им непременно нужно уйти.
— Куда?
— Разыскивать отца.
Им хотелось рассказать отцу, что мать и дети умерли от обыкновенной болезни, и вовсе не верно, будто ее послала злая женщина. Они были так рады, что им самим удалось это узнать! А теперь они считают своим долгом рассказать все отцу, так как эта загадочная история его очень мучила.
Раньше всего дети пошли проведать свою степную хижину, но, к величайшему изумлению, застали ее в огне. Потом они завернули в церковный дом, и там им сказали, что один железнодорожный рабочий видел их отца близ Мальмберга, в Лапландии. Он работал на руднике, может быть, работает и теперь, но это наверное неизвестно. Когда пастор узнал, что дети хотят разыскивать отца, то достал карту, показал им, как далеко до Мальмберга, и стал решительно отговаривать от этого намерения. Однако дети доказывали, что им необходимо найти отца. Он ушел из дому потому, что поверил глупым рассказам. Они должны сообщить ему, что он был введен в заблуждение.
От своей торговли они заработали немножко денег, но не хотели потратить их на проезд по железной дороге и решили идти пешком. И об этом они нисколько не жалели, так как совершили прекрасное путешествие.
Однажды уже за пределами Смоланда они зашли в крестьянский дом купить чего-нибудь съестного. Хозяйка оказалась приветливая и разговорчивая. Она спросила детей, кто они и откуда, и дети рассказали ей свою историю.
— Вот как! Вот как! — все время приговаривала она.
Она накормила детей досыта и ни за что не хотела взять платы. Когда они встали, чтобы поблагодарить и распрощаться, она спросила, не хотят ли они зайти в соседнем приходе к ее брату, и сказала, как его зовут и где он живет. Разумеется, дети были очень рады.
— Кланяйтесь ему от меня и расскажите все, что с вами случилось, — добавила она.
Дети нашли у ее брата такой же радушный прием. Он подвез их до соседнего села, где их тоже хорошо приняли. В каждом дворе, где они останавливались, им неизменно говорили:
— Если вы будете там-то, зайдите туда-то и туда-то и расскажите все, что с вами случилось.
В домах, куда их посылали, всегда встречался какой-нибудь легочный больной. И дети невольно распространяли сведения о том, какая это опасная болезнь и как с нею надо бороться.
Говорят, что в отдаленные времена, когда в Швеции свирепствовала чума, или так называемая черная смерть, по домам ходили мальчик с девочкой. У мальчика в руках были грабли; если он ими проводил по земле около дома, это означало, что там многие умрут, но не все, так как в граблях редкие зубья, которые не все захватывают. Девочка несла метлу, и, если она подметала перед дверью, это означало, что все обитатели должны умереть, так как метла выметает все дочиста.
Удивительно, что и в наши времена двое детей из-за тяжелой и опасной болезни исходили всю страну; но эти дети не пугали людей граблями и метлой, а говорили:
— Сгребать сор и подметать пол — этого мало. Мы возьмем щетки, тряпки и мыло и все вымоем, вычистим в вашем доме. И сами тоже соблюдайте чистоту, тогда нам удастся побороть болезнь.
Похороны маленького Матса
Маленький Матс умер. Это казалось невероятным всем, кто несколько часов назад видел его в полном здравии; но все же он умер, и надо было его хоронить. Умер он рано утром. Никто при этом не присутствовал, кроме его сестры Оосы.
— Не зови никого, — просил Матс, и сестра послушалась. — Я рад, что умираю не от чахотки, Ооса. А ты?
Ооса ничего не ответила, и он продолжал:
— Я думаю, что все равно, как умереть, но мне не хотелось умереть такою смертью, как мама и дети. Тогда, наверное, тебе не удалось бы убедить отца, что их унесла самая обыкновенная болезнь, а теперь он, пожалуй, поверит.
Когда все было кончено, Ооса долго сидела и думала о том, как сложилась жизнь маленького Матса. Он переносил все невзгоды мужественно, словно взрослый. Ей припомнились его последние слова. Вот таким он был всегда. И для нее не подлежало сомнению, что если он отошел в вечность, то его надо похоронить с почетом, как взрослого.
Она понимала, что это трудно будет устроить, но ей так этого хотелось! Она должна сделать все, чтобы почтить память маленького Матса.
Ооса уж находилась в Лапландии, неподалеку от большого рудника, так называемого Мальмберга.
Ей с маленьким Матсом пришлось долго идти по бесконечным дремучим лесам, пока они туда добрались. Много дней они не видели ни жилых построек, ни полей и встречали лишь маленькие почтовые станции, как вдруг совершенно неожиданно пришли в большое село Йелливаре. Оно, с церковью, вокзалом, судом, банком, аптекой и гостиницей, лежало у подножия горы, которая даже летом была покрыта снегом. Почти все дома в Йелливаре были новенькие, чистенькие, красивые. Если бы не снег и обнаженные березы, дети не могли бы поверить, что они в Лапландии. Однако отца им нужно было искать не здесь, а еще севернее, в Мальмберге, где было уж не так хорошо.
Хотя люди давно знали, что близ Йелливаре есть залежи руды, но всего несколько лет, как стали ее разрабатывать, а именно, когда уж была проведена железная дорога. Сразу туда устремились тысячи людей. Работа нашлась для всех, но жилищ не хватало, и приходилось на скорую руку устраивать временные помещения. Иные строили себе домики из неотесанных бревен, другие сооружали хижины из пустых ящиков от пороха и динамита, накладывая их один на другой, как кирпичи. Потом появились и настоящие постройки, но в общем местечко имело странный вид. Там были большие кварталы с красивыми, светлыми домами, а рядом — нерасчищенные участки леса. Для директора и инженеров имелись хорошие квартиры, но бок о бок еще стояли первобытные хижины. Там была проведена железная дорога и электрическое освещение; там были сложные машины — на трамвае можно было проникнуть в недра горы через туннель, освещенный маленькими лампочками. Кругом слышался невообразимый шум, поезда один за другим увозили руду с вокзала. А дальше простиралась дикая местность без полей и без жилищ, где лапландцы только кочевали со своими стадами северных оленей.
Ооса сидела и думала, что жизнь похожа на это местечко. Для большинства людей жизнь протекает спокойно и мирно, но для иных складывается странно и неприветливо. Она по себе чувствовала, как легко здесь получить неприятные впечатления.
Ей припомнилось, как они пришли в Мальмберг и стали спрашивать, не знает ли кто рабочего Йона Асарсона, со сросшимися бровями. Сросшиеся брови были его самой характерной приметой. Люди знали его и сообщили детям, что он несколько лет работал в Мальмберге, но теперь куда-то отлучился. Он всегда уходил, когда чувствовал приступ тоски. Никому не было известно, куда именно он ушел, но все были уверены, что через несколько недель он возвратится. Так как это были дети Йона Асарсона, то в ожидании его они могли поселиться в хижине, которую он занимал. Какая-то женщина принесла ключ, отперла дверь и впустила детей. Никто не удивился, что они пришли сюда, как не удивлялись, что отец иногда где-то бродил. Здесь всякий жил по своему разумению.
Ооса ясно представляла себе, какие должны быть похороны. В прошлое воскресенье она видела, как хоронили одного из служащих на руднике. Директор дал своих лошадей, чтобы отвезти тело покойного в Йелливаре. За гробом толпою шли рудничные рабочие. У могилы играл духовой оркестр и пел хор. А после погребения все присутствовавшие в церкви были приглашены в школу на кофе. Нечто в этом роде Ооса желала бы для своего маленького брата Матса.
Она так усиленно думала об этом, что вся похоронная процессия проходила перед ее глазами. Потом она упала духом и сказала себе, что вряд ли это может состояться. Не из-за дороговизны, конечно, — они с маленьким Матсом скопили достаточно денег, чтобы устроить ему такие пышные похороны, как ей хотелось. Трудность заключалась лишь в том, что взрослые, как она знала, никогда не хотят следовать желаниям детей. Она была всего на год старше брата, а он, бездыханный, казался теперь таким маленьким и тщедушным. Конечно, и она тоже не вышла из детского возраста. Возможно, взрослые будут противиться ее плану, так как она еще ребенок.
Первый человек, с которым она заговорила о похоронах, была сестра милосердия. Сестра Хильма пришла, когда Матс уже был мертв. Даже не открыв дверь, она догадалась, что все кончено. Накануне маленький Матс бродил около рудника. Во время взрыва он подошел слишком близко, и в него попало несколько шальных камней. Он долго пролежал на земле без чувств, — никто не знал, что случилось несчастье. Наконец несколько рабочих услышали об этом, но довольно странным образом. По их уверению, к шахте подошел мальчик ростом с пальчик и крикнул, чтобы они выручали маленького Матса, который истекает кровью. Матса отнесли домой и сделали ему перевязку, но уж было поздно. Он так ослабел от потери крови, что не мог оправиться. Входя в хижину, сестра милосердия думала не столько о Матсе, сколько об Оосе. «Что мне делать с несчастной девочкой? — мысленно говорила она. — Ведь она, должно быть, безутешна».
Однако Ооса не плакала и не жаловалась, а спокойно помогала ей в необходимых приготовлениях. Сестра милосердия очень удивилась, но поняла, чем это объяснить, когда Ооса заговорила о похоронах.
— Раз дело идет о таком человеке, как маленький Матс, то раньше всего надо подумать о том, чтобы достойным образом почтить его память, а горевать будет время и после, — сказала Ооса, любившая выражаться высокопарно.
Она просила сестру милосердия помочь ей устроить торжественные похороны маленькому Матсу. Никто так не заслуживал этого, как он.
Сестра милосердия думала, что это поистине счастье, если бедная одинокая девочка может утешаться мыслью о похоронах. Она обещала оказать всяческое содействие, и для Оосы это уж было очень много. Она считала, что цель почти достигнута, так как сестра Хильма пользовалась большим влиянием. На руднике, где рабочие ежеминутно рисковали пострадать от взрыва или обвала, всякий старался поддерживать хорошие отношения с сестрой милосердия. И когда Ооса и сестра Хильма ходили и приглашали рабочих прийти в ближайшее воскресенье на похороны маленького Матса, почти никто не отвечал отказом.
— Придем, если сестрица зовет, — говорили они.
Сестре Хильме удалось также достать духовой квартет, который должен был играть над могилой, и небольшой хор. Насчет школьного помещения она не спрашивала, так как было решено, что ввиду хорошей погоды гости будут пить кофе на открытом воздухе.
Раньше всего они взяли на прокат скамьи и столы в Обществе трезвости, а посуду — в лавке. Жены рабочих, у которых в сундуках имелись запасы белья, по просьбе сестры Хильмы принесли тонкие скатерти, чтобы покрыть столы. У булочника в Будене были заказаны сухари и кренделя, а у кондитера в Лулео — черные и белые конфекты.
О приготовлениях к похоронам, которые Ооса устраивала своему маленькому брату, говорил весь Мальмберг. Наконец об этом узнал сам директор.
Когда он услышал, что пятьдесят рабочих должны следовать за гробом какого-то двенадцатилетнего нищего мальчика, то нашел, что это безумие.
— Помилуйте, — музыка, пение, кофе, еловые ветви на могиле и даже конфекты из Лулео! — возражал он.
Он послал за сестрой милосердия и попросил ее расстроить все приготовления.
— Грешно допустить, чтобы бедная девочка так растратила свои деньги, — сказал он. — Напрасно взрослые поощряют блажь ребенка. Вы ставите себя в смешное положение, господа.
Директор не сердился и не горячился. Он говорил совершенно спокойно и просил сестру Хильму отменить музыку, пение и большую процессию. Совершенно достаточно, если за гробом пойдут девять-десять человек. Сестра Хильма не ответила ни слова отчасти из почтительности к директору, а отчасти из-за того, что в душе была с ним совершенно согласна. Много, дескать, чести для нищего мальчика! Рассудок взял верх над состраданием к девочке.
Сестра милосердия пошла из директорского дома в рабочую слободку сказать Оосе, что нельзя устроить всего так, как предполагалось; но на душе у нее было тяжело, потому что она знала, какое значение несчастная девочка придавала этим похоронам. По дороге она встретила нескольких женщин и рассказала им о своем огорчении. Они нашли, что директор прав. Зачем такая пышность ради нищего мальчика? Конечно, девочку жаль, но нельзя, чтобы она разорялась на такие затеи. И хорошо, что все расстроилось.
Женщины разошлись в разные стороны и стали дальше обсуждать этот вопрос. Вскоре от слободки до шахты разнесся слух, что маленькому Матсу не будет устроено пышных похорон. И все признали это правильным. Во всем Мальмберге только Ооса держалась другого мнения.
Сестре милосердия трудновато пришлось с нею. Ооса не плакала и не жаловалась, но не соглашалась подчиниться. Она доказывала, что директору до этого нет никакого дела, так как она к нему за помощью не обращалась. Он не может запретить ей похоронить брата так, как она хочет.
Лишь когда несколько женщин заявили ей, что не придут на похороны, раз это не угодно директору, она поняла, что надо получить от него разрешение. Она долго сидела и молчала, потом вдруг быстро вскочила.
— Куда ты? — спросила сестра милосердия.
— Пойду поговорить с директором, — ответила Ооса.
— Думаешь, он тебя станет слушать? — сказали женщины.
— Я думаю, что маленькому Матсу хочется, чтобы я пошла, — сказала Ооса. — Директор, может быть, вовсе и не знает, что это был за человек.
Ооса быстро привела себя в порядок и пошла к директору. Надо знать, что директор считался самым могущественным человеком в Мальмберге, и никто не допускал мысли, что девочка пойдет его беспокоить, чтобы он отменил свое решение. Сестра милосердия и другие женщины последовали за нею на некотором расстоянии, чтобы посмотреть, хватит ли у нее решимости идти до конца.
Ооса не обращала внимания на то, что все встречные оглядывались на нее. Она шла торжественно и серьезно, как молодая девушка идет в церковь к первому причастию. Она повязала голову материнской черной шелковой шалью и в одной руке держала сложенный носовой платок, а в другой корзину с игрушками работы маленького Матса. Дети, игравшие посреди дороги, увидев ее, вскочили и стали спрашивать:
— Куда ты, Ооса? Куда ты идешь?
Ооса не отвечала. Она даже не слышала, что к ней обращаются с вопросом, и шла вперед. Дети приставали к ней и бежали за нею. Тогда женщины стали их ловить и задерживать.
— Оставьте ее в покое! — говорили они. — Она идет к директору просить, чтобы он позволил торжественно похоронить ее брата, маленького Матса.
Детям тоже было интересно, решится ли она на такой смелый шаг, и они маленькой кучкой пошли за старшими посмотреть, что будет дальше.
В этот день работы окончились в шесть часов, и навстречу Оосе шли сотни рабочих. Они, не оглядываясь по сторонам, возвращались домой торопливыми шагами, но некоторые обратили внимание, что у девочки необычный вид, и спросили ее, что случилось. Она не ответила, зато другие дети громко крикнули, куда и зачем она шла. Иных рабочих заинтересовало смелое намерение девочки, и они тоже присоединились, чтобы посмотреть, к чему это поведет.
Ооса направилась в контору, где директор обыкновенно бывал до шести часов. Когда она вошла в переднюю, дверь была открыта, и директор стоял в шляпе, с палкой в руке, собираясь уходить.
— Кого тебе нужно? — спросил он, увидев маленькую девочку, которая так торжественно выступала в своей шелковой шали, сжимая в руке носовой платок.
— Самого директора, — ответила Ооса.
— Войди, — сказал он и вернулся в комнату.
Он оставил дверь открытой, не предполагая, что разговор с девочкой может затянуться. Таким образом, люди, которые шли за нею и остановились на лестнице или в передней, могли слышать все, о чем говорилось в конторе. Ооса вошла, выпрямилась, откинула шаль и взглянула на директора своими круглыми детскими глазами, в которых отражалась щемящая тоска.
— Вот так, маленький Матс умер, — сказала она, но голос у нее задрожал, и она запнулась.
Директор догадался, кто она.
— Ты, значит, девочка, которая, хочет устроить торжественные похороны, — мягко сказал он. — Этого не надо, дитя. Расходы будут слишком велики для тебя. Если б я раньше слышал, то вмешался бы с самого начала.
Лицо девочки передернулось, и директор был уверен, что она заплачет, но она только сказала:
— Позвольте мне рассказать вам кое-что о маленьком Матсе.
— Я уже слышал вашу историю, — ответил директор с обычным спокойствием и мягкостью. — Поверь, мне жаль тебя, но я желаю тебе добра.
Тогда Ооса еще больше выпрямилась и заговорила звонким, высоким голосом:
— С девяти лет маленький Матс остался без отца и матери и должен был сам заботиться о себе, как взрослый. Он никогда не просил даже куска хлеба, а за все расплачивался. Он говорил, что мужчине неприлично попрошайничать. Он закупал яйца и масло и продавал их, словно старый торговец. Никогда он ничего не тратил и себе не оставлял, а все до последнего гроша отдавал мне. Маленький Матс брал с собою работу в поле, когда пас гусей, и работал усердно, как взрослый. Крестьяне в Сконе передавали через него крупные деньги, так как знали, что на маленького Матса можно положиться. И несправедливо говорить, что Матс всего лишь ребенок. Не всякий взрослый…
Директор стоял и смотрел в землю. Ни один мускул на его лице не дрогнул, и Ооса замолчала, думая, что своим рассказом не произвела на него никакого впечатления. Дома ей казалось, что она может так много сообщить о Матсе, а теперь чувствовала, что этого недостаточно. Как доказать директору, что Матс заслужил почетного погребения не меньше, чем взрослый?
— Все расходы я возьму на себя… — сказала Ооса и опять замолчала.
Директор поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза. Он смерил ее взглядом, как человек, привыкший повелевать, и подумал: «Вот она лишилась дома и семьи, но горе не сломило ее, и из нее может выйти прекрасный человек». Ему не хотелось причинять ей новое страдание, которое могло бы послужить последней каплей в чаше горечи. Он понимал, что это значит, если она решилась прийти к нему, — она любила брата больше всего на свете. Для такой любви нет преград.
— Пусть будет по-твоему, — сказал он.