ГЛАВА XL. ДЕНЬ В ХЕЛЬСИНГЛАНДЕ
Большой зеленый лист
Четверг, 16 июня.
На следующий день мальчик летел над Хельсингландом. Внизу расстилались хвойные деревья с молодыми шишками, березки с новой листвой, луга с пробивающейся травкой, нивы со свежими всходами. Это была горная страна, но как раз посередине ее прорезывала светлая долина, от которой в обе стороны также шли долины — то короткие и узкие, то широкие и длинные. «Эта местность похожа на лист, — подумал мальчик. — Она зеленая, как лист, а долины разветвляются, подобно жилкам на листе».
От главной долины сначала шли две лесистые боковые долины: одна на восток, другая на запад. От них выходили мелкие долины, сворачивавшие на север. Там они снова образовывали два крупных разветвления, которые шли всё прямо, постепенно уменьшаясь, и наконец терялись в пустыне.
По большой долине протекала многоводная река, которая местами расширялась в озера. Берега реки были застроены маленькими серыми амбарами, так как здесь находились нивы, а на краю долины, у опушки леса были дома. Постройки, большие, добротные, следовали одна за другою почти непрерывной цепью. Невдалеке от берега виднелись церкви, и дома вокруг них образовывали крупные селения. Дома лепились также вокруг железнодорожных станций и лесопильных заводов, расположенных там и сям близ рек и озер. Их легко было узнать по огромным складам досок.
Боковые долины, так же как и средняя, были полны рек, озер, сел и усадеб. Они казались светлыми и веселыми среди мрачных гор, но постепенно суживались и становились почти незаметными.
На плоскогорье между долинами еще держался хвойный лес. Почвой для него служила не равнина, а целый ряд горных вершин, и он покрывал их, как пушистый мех — костлявое тело.
Это была красивая местность. И мальчику удалось увидеть ее вблизи, так как орел пытался найти старого музыканта Клемента Ларсона и, высматривая его, перелетал из долины в долину.
Утром везде закипела жизнь. Раскрылись настежь двери хлевов, которые в этой местности были обширны, высоки, с печами и большими окнами. Отовсюду высыпали коровы — красивые, светлые, ладные, мелкорослые, но быстроногие и резвые. Они все время скакали. Телята и овцы тоже вышли, и нетрудно было убедиться, что и они в наилучшем настроении.
С каждой минутой селение оживлялось. Несколько молодых девушек с сумками на спине прошли между домами. Мальчик с длинным прутом в руке сгонял овец. Маленькая собачонка бегала среди коров и лаяла на тех, которые хотели бодаться. Крестьянин запряг лошадь в телегу и нагрузил ее бочонками с маслом, сыром и другой провизией. Люди пели и смеялись. Они, так же как и животные, были веселы, словно ожидали радостного дня.
Вскоре все отправились в лес. Одна из девушек шла впереди и звучным голосом звала за собою стадо. Животные следовали за нею длинной вереницей. Пастух и собака забега́ли то с одной стороны, то с другой, чтобы скот не уклонялся с дороги. После всех шел хозяин со своим работником. Они сопровождали телегу, чтобы она не перевернулась на узкой каменистой тропинке.
Должно быть, все крестьяне в Хельсингланде имели обыкновение посылать свой скот на лесные пастбища в один и тот же день, или так было лишь в этом году, но мальчик видел, как из каждой долины, с каждого двора выходили веселые процессии людей и скота и оживляли пустынный лес. В темной чаще целый день слышались оклики девушек и звенели колокольчики коров. Тяжело приходилось коровам. Мальчик видел, с каким усилием они пробирались по болотам и огибали кручи. Не раз телега зацеплялась за камни и переворачивалась со всем своим грузом. Но люди преодолевали трудности, весело и звонко смеясь.
Уж после полудня путники достигли открытой поляны в лесу, где был низкий хлев и несколько сереньких хижин. Проходя мимо хижин, коровы весело замычали, словно узнали эти места, и тотчас же принялись щипать сочную зеленую траву. Мужчины с шутками и прибаутками притащили воды и дров и перенесли груз с телеги в большую хижину. Вскоре из трубы уж шел дым. Девушки, подпаски и взрослые мужчины уселись в кружок под открытым небом и приступили к еде.
Орел Горго, очевидно, надеялся найти Клемента Ларсона среди людей, отправлявшихся в лес. Каждый раз, завидев шествие, он опускался и всматривался в людей своими зоркими глазами. Но время шло, а отыскать Клемента все не удавалось.
После многих поворотов в одну и в другую сторону орел к вечеру прилетел в мрачную горную местность к востоку от главной долины. Опять он увидел внизу толпу: люди и скот только что вернулись, мужчины рубили дрова, а девушки доили коров.
— Посмотри, — сказал орел, — кажется, это он.
Горго опустился ниже, и мальчик, к своему великому изумлению, убедился, что он прав. Действительно, там стоял и рубил дрова Клемент Ларсон.
Горго сделал привал в лесной чаще, неподалеку от строений.
— Я свое обещание исполнил, — сказал он и гордо тряхнул головой. — Теперь попытайся поговорить с Клементом. Я сяду здесь, на дереве, и буду ждать тебя.
Ночь под Новый год у зверей
Работа на пастбище была окончена, ужин тоже, но люди сидели и разговаривали. Давно уж они не были в лесу в летнюю ночь, и им казалось, что не стоит ложиться спать. Женщины занялись рукоделиями, но иногда поднимали головы и оглядывались на лес.
— Вот мы опять здесь, — говорили они.
Село с его суетой исчезало из их памяти, и лес охватывал их своим молчаливым покоем. Дома они не могли себе представить, как проведут все лето в лесу, а здесь сейчас же почувствовали, что это будет для них самое лучшее время.
С двух-трех соседних пастбищ пришли девушки и парни, так что народу собралось много. Все сидели на траве около хижин, но разговор не клеился. Как мужчины на следующий день возвращались домой и как девушки давали им мелкие поручения или просили кланяться родственникам — вот приблизительно все, о чем говорилось. Вдруг старшая из девушек, оторвавшись от работы, весело сказала:
— Сегодня не пристало молчать, ведь среди нас два рассказчика, Клемент и Бернард. Давайте попросим, чтобы каждый из них рассказал нам свою историю. Тому, кто нас больше позабавит, я обещаю подарить шарф, который сейчас вяжу.
Это предложение было встречено одобрительно. Рассказчики не стали ломаться и согласились. Клемент просил, чтобы начал Бернард, и тот не заставил себя просить. Он мало знал Клемента, но предполагал, что Клемент угостит слушателей каким-нибудь старым рассказом о духах и троллях, а так как народ их любит, то и сам решил выбрать что-нибудь в этом роде.
— Несколько сот лет тому назад, — начал он, — священник из Дельсбу проезжал по лесной чаще в ночь под Новый год. Он ехал верхом на лошади, в своей шубе и меховой шапке. За седлом у него был мешок, в котором он вез причастие, требник и облачение. Его позвали далеко, к больному, у которого он засиделся до поздней ночи. Наконец он уж возвращался, но рассчитывал попасть домой только далеко за полночь.
Так как ему пришлось трястись на лошади, вместо того чтобы лежать в постели, он радовался, что хоть погода неплохая. Была тихая ночь. Небо было подернуто облаками. Полная луна пряталась за тучами, но освещала дорогу, хотя сама была почти не видна. Если б не этот свет, то он не мог бы различить тропинку, так как благодаря зиме все было одинакового серо-коричневого цвета.
Священник ехал на лошади, которую очень любил. Она была сильная, выносливая и умная, почти как человек. Между прочим, она откуда угодно могла добраться домой. Священник это уж не раз замечал и вполне на нее полагался. Так было и в эту ночь. Он опустил поводья и глубоко задумался.
Священник думал о завтрашней проповеди и о многом другом. Прошло достаточно времени, и он решил взглянуть, далеко ли до дому. Оказалось, что он все еще в лесной чаще, и это его очень удивило. Он так долго ехал, что пора бы уж добраться до полей.
В Дельсбу тогда все было, как и теперь: церковь, церковный дом и все большие усадьбы и села лежали в северной части прихода, а в южной были сплошные леса и горы. Когда священник увидел, что он все еще в чаще, то понял, что это южная часть прихода и домой надо ехать на север. Он сознавал, что едет не туда. Не было ни луны, ни звезд, которыми он мог бы руководиться, но ему свойственно было чувство пространства, и это чувство подсказывало, что он едет на юг или, может быть, на восток.
Он хотел было повернуть лошадь, но потом раздумал. Лошадь прежде никогда не ошибалась; может быть, и теперь она шла нужным путем, а он сам ошибался. Он долго был занят своими мыслями и не следил за дорогой. И, предоставив лошади идти по-прежнему, он снова погрузился в размышления.
Вдруг он зацепился за большой сук дерева с такою силой, что чуть не упал с лошади. Тогда он понял, что надо принимать меры. Он взглянул на землю и увидел, что едет по мягкому мху, где нет протоптанных следов. Лошадь все-таки бежала рысцой и не проявляла ни малейшего колебания. Но священнику, как и раньше, показалось, что они едут не туда, куда нужно.
Он решил вмешаться, взял поводья, повернул лошадь и вывел ее на дорогу. Вдруг она опять ринулась в сторону и углубилась в лес. Священник был убежден, что они сбились с пути; но так как лошадь выказывала упрямство, то он решил, что она, может быть, ищет другую дорогу, и дал ей волю.
Лошадь скакала, хотя никакой тропинки не было видно. Если встречался горный склон, то она взбиралась на него, как коза, а с крутого откоса скользила, подгибая ноги. «Хоть бы она до обедни поспела домой, — думал священник. — Что скажут мои прихожане, если я не приду в церковь».
Ему недолго пришлось раздумывать над этим, так как они добрались до места, которое он узнал. Здесь был небольшой пруд, где прошлым летом он удил рыбу. Он увидел, что дело обстояло именно так, как он опасался. Они попали в самую чащу леса, и лошадь шла на юго-восток. А церковь с церковным домом была бог знает как далеко.
Священник поспешно соскочил на землю. Он не мог допустить, чтобы лошадь увозила его в противоположную сторону. Ему нужно было домой, а так как лошадь упрямилась, то он решил пойти пешком, ведя ее в поводу до знакомой дороги. Он обернул поводья вокруг руки и отправился. Нелегко было идти по лесу в тяжелой шубе, но священник был человек сильный и закаленный и не боялся усталости.
Однако лошадь доставила ему новые заботы. Она уперлась ногами в землю и не хотела следовать за ним. В конце концов священник рассердился. Он никогда не бил свою лошадь и теперь не хотел, а только бросил поводья и отошел в сторону.
— Ну, пойдем врозь, если ты упрямишься, — сказал он.
Он сделал несколько шагов, как вдруг лошадь догнала его и осторожно схватила за рукав, словно старалась удержать. Священник обернулся и взглянул лошади в глаза, доискиваясь, почему она так странно себя ведет.
Впоследствии священник не мог понять, как это случилось, но, несмотря на темноту, он совершенно отчетливо видел лошадиную морду и мог уловить ее выражение, как на человеческом лице. Он понял, что лошадь испытывает страшную тревогу. В ее взгляде были мольба и упрек. «Я день за днем повиновалась тебе и исполняла твою волю, — как будто говорила она. — Неужели ты один раз не можешь последовать за мною?»
Священника тронула мольба, которую он прочел в глазах лошади. Было ясно, что она молила его о помощи, и он, как смелый мужчина, решил пойти за нею. Не колеблясь долее, подвел он ее к камню, чтобы, взобравшись на него, сесть в седло.
— Иди! — сказал он. — Я не брошу тебя, раз ты нуждаешься во мне. Никто не скажет, что священник из Дельсбу отказывается помочь тому, кто в нужде.
Он позволил лошади идти куда угодно, а сам только старался крепко держаться в седле. Дорога была тяжелая, пришлось взбираться почти целый час. В чаще леса не видно было, что делается в двух шагах, но ему казалось, что они поднимаются на высокую гору. Лошадь карабкалась на крутой склон. Сам священник никогда бы не повел ее по такой дороге.
— Уж не взбираешься ли ты на Черную гору? — спросил он и сам усмехнулся, так как Черная гора — одна из самых высоких в Хельсингланде.
Между тем священник мог убедиться, что они с лошадью не были единственными путниками в эту ночь. Он слышал, как трещали сучья и скатывались камни. Видимо, так крупные звери прокладывали себе дорогу в лесу. Он знал, что в лесу много волков, и думал: неужели лошадь ведет его на борьбу с хищными зверями? А она все взбиралась и взбиралась, и чем выше, тем больше редел лес.
Наконец они достигли почти обнаженной вершины, где священник мог оглянуться во все стороны. Он увидел необозримые лесные пространства от вершины до подошвы горы. В темноте было трудно что-либо разобрать, но он вдруг догадался, что это за местность. «Конечно, это Черная гора, — соображал он. — Теперь я различаю окрестности. И я на вершине Черной горы! Вот так приключение!»
Наверху лошадь остановилась под раскидистой сосной, словно хотела спрятаться под ее ветвями. Священник нагнулся и отвел немного ветки, чтобы разглядеть, что делается кругом. Перед ним расстилалась обнаженная вершина, но она не была пустынной и безжизненной, как он ожидал. На открытой площадке лежала большая скалистая глыба, а около нее собралось множество хищных зверей. Священник догадался, что они хотят держать какой-то совет.
Подле самой глыбы он увидел медведей, грузных, больших, похожих на мохнатые камни. Они улеглись и непрерывно мигали своими маленькими глазками. Казалось, они насилу пробудились от зимней спячки, чтобы пойти на совет, и им трудно бодрствовать. Подле них сидела стая в несколько сот волков. Волки не были сонными, а, напротив, казались даже оживленнее, чем летом. Они сидели на задних лапах, словно собаки, били по земле хвостами и тяжело переводили дух, высунув языки. За волками, пригнувшись к земле, как большие дикие кошки, скользили рыси. Они, по-видимому, не хотели показываться другим зверям и фыркали, когда к ним кто-нибудь приближался. Еноты с мордами, как у собак, и в густых шубах, как у медведей, держались чуть поодаль. Они не стояли на месте, а непрерывно топтались, словно им не терпелось вернуться в лес. А за енотами вплоть до опушки леса толпились лисицы, куницы, барсуки, все мелкие и красивые звери, но с более диким и кровожадным выражением на мордах, чем у крупных хищников.
Все это священник разглядел хорошо, так как площадка была освещена. На высоком камне посреди площадки стояла Скогсфрун и держала в руке еловый факел, который горел ярким красным пламенем. Факел был выше самых высоких деревьев в лесу. На ней была накидка из хвои и шишки в волосах. Она стояла неподвижно, обратившись лицом к лесу, всматривалась и вслушивалась.
Хотя священник все видел очень отчетливо, тем не менее он был так изумлен, что глазам своим не верил. «Быть не может, — думал он. — Я так долго ехал по темному лесу, что это, должно быть, мне привиделось или это только игра воображения». Но он старался следить внимательно, чтоб ничего не пропустить из того, что случится.
Ему недолго пришлось ждать. В лесу раздался звон колокольчика, и вслед за тем послышался топот и треск сучьев, словно шло большое стадо. На вершину горы высыпало множество домашних животных. Они вышли в таком же порядке, как отправлялись на лесные пастбища: впереди корова-предводительница с колокольчиком, за нею бык, затем другие коровы и телята. Овцы теснились вплотную, потом шли козы, и замыкали шествие несколько лошадей с жеребятами. Овчарка бежала около стада, но при нем не было ни пастуха, ни пастушки.
У священника сердце разрывалось при виде того, как домашние животные шли прямо на хищников. Ему хотелось крикнуть и остановить их, но он понял, что не во власти человека удержать скот в эту ночь, и промолчал.
Было видно, что домашние животные боялись этой встречи. Они трепетали и волновались. Корова-предводительница шла нетвердыми шагами, с опущенной головой. Козы не скакали и не бодались. Лошади старались бодриться, но от испуга вздрагивали всем телом. Хуже всех выглядела овчарка. Она поджала хвост и почти ползла.
Корова с колокольчиком повела стадо прямо к Скогсфрун, которая стояла на большом камне. Она обошла вокруг камня и повернула к лесу, но никто из хищных зверей не тронул ее. Другие домашние животные также благополучно прошли мимо хищников. Священник заметил, что во время этого шествия Скогсфрун поднимала и опускала свой факел то перед одним животным, то перед другим.
Хищные звери громко и радостно рычали каждый раз, когда факел останавливался перед коровой или другим животным, а те жалобно и пронзительно кричали, словно получали удар в ребро, и все стадо вторило им.
Теперь священник понял, в чем дело. Он уже раньше слышал, что под Новый год все звери из Дельсбу собираются на Черной горе и Хозяйка Леса отмечает, кто из домашних животных обречен в течение года на жертву хищникам. Ему было очень жаль бедных животных, которые находились во власти хищников, хотя им не следовало бы иметь другого хозяина, кроме человека.
Лишь только первое стадо удалилось, как в лесу опять послышался звон колокольчика. Это шел скот с другого пастбища. Он проследовал в том же порядке и обошел вокруг Скогсфрун, которая торжественно и серьезно отмечала животных, обреченных на смерть. Затем стали приходить одно стадо за другим. Иногда стада были очень малочисленные, состоявшие из одной коровы и нескольких овец или из кучки коз. Ясно, что они приходили из маленьких, бедных домов, но все же и они должны были показаться Хозяйке Леса. Никому не было пощады.
Священник думал о крестьянах из Дельсбу, которые так любили свой скот. «Если б они знали, то не допустили бы этого, — думал он. — Они скорее пожертвовали бы собственной жизнью, но не позволили бы скоту проходить между медведями и волками и выслушивать приговор от Скогсфрун».
Последним пришло стадо из церковного дома. Священник уже издали узнал колокольчик своей коровы, и лошадь, должно быть, тоже узнала. Она вся затряслась и покрылась потом.
— Теперь твоя очередь пройти мимо Хозяйки Леса и выслушать приговор, — сказал он лошади. — Но не бойся! Я теперь знаю, зачем ты меня сюда привела, и не покину тебя.
Великолепный скот из церковного дома вышел из лесу длинной вереницей и прошел мимо лешего и хищных зверей. Последнее место в ряду занимала лошадь, которая привезла своего хозяина на Черную гору. Священник не слез с седла, и лошадь направилась с ним к Скогсфрун. У него не было с собою ни ружья, ни ножа, но он вынул требник и прижал его к груди, словно шел на борьбу с нечистой силой.
Вначале как будто никто не заметил его присутствия. Животные проходили мимо, как и все другие. Хозяйка Леса ни к одному из них не протянула свой факел. Но когда настала очередь умной лошади, то Скогсфрун сделала движение, чтобы назначить той смерть. В эту минуту священник протянул требник, и свет факела озарил книгу. Скогсфрун громко вскрикнула, и факел выпал из ее рук.
Огонь тотчас же потух, и свет сразу сменился тьмою, так что священник не мог ничего разглядеть. Он также ничего не слышал. Вокруг него был обычный непроглядный мрак зимней ночи в лесу.
Вдруг тучи на небе прорвались, и из-за них выплыла на небо полная луна, озарившая землю. Священник увидел, что лишь он со своею лошадью остался на вершине Черной горы. Ни одного из хищных зверей уж не было. И удивительно, земля не была вытоптана там, где проходили стада. Однако сам он сидел с протянутым требником, а лошадь под ним дрожала и была вся в мыле.
Спустившись с горы и возвратившись домой, священник не знал, сон ли это или действительность, но понял, что это указание: надо заботиться о бедных животных, которым всегда грозят хищники. И он так усердно проповедовал крестьянам, что при нем в приходе Дельсбу были истреблены все медведи и волки, хотя это не помешало им завестись снова, когда его не стало.
Бернард окончил свой рассказ, который всем очень понравился. Казалось несомненным, что именно он получит премию. Некоторые даже жалели Клемента, что ему приходится состязаться с таким соперником. Однако Клемент смело начал:
— Однажды, когда я был в Скансене, под Стокгольмом, и тосковал по родине…
Он говорил о малютке, которого выкупил, чтобы его не посадили в клетку на удивление добрым людям. Потом рассказал, как был вознагражден за свое доброе дело. Он говорил и говорил, а изумление слушателей все возрастало. Когда он дошел до того, как придворный лакей принес ему великолепную книгу, девушки побросали свои рукоделия и сидели неподвижно, не спуская взоров с Клемента, который пережил такие удивительные события. Когда он окончил, старшая молочница заявила, что шарф получит он.
— Бернард рассказывал о том, что случилось с другим человеком, а Клемент сам видел чудеса, и это мне больше нравится, — сказала она.
Все с нею согласились. Они смотрели на Клемента совсем другими глазами, с тех пор как узнали, что он беседовал с королем, а старый музыкант боялся выказать, как он этим гордится. Среди общего ликования кто-то вдруг спросил его, куда же он дел малютку.
— Я не мог сам поставить ему синей чашки, — ответил Клемент, — но поручил это старому лапландцу. Что дальше с ним было, я уж не знаю.
Не успел Клемент произнести эти слова, как маленькая еловая шишка ударила его по носу. Она не упала с дерева, и никто из людей ее не бросил. Было совершенно непонятно, откуда она взялась.
— Ай, ай, Клемент, — сказала девушка. — Похоже на то, что карлики подслушивают, о чем вы рассказываете. Вы не должны были поручать кому-то другому, чтобы он поставил синюю чашку.