ГЛАВА XXXVII. СТОКГОЛЬМ
Суббота, 7 мая.
Несколько лет тому назад в Скансене, в большом саду под Стокгольмом, где собрано столько достопримечательного, жил старик по имени Клемент Ларсон. Он был родом из Хельсингланда и пришел в Скансен, чтобы играть на скрипке народные танцы и старинные напевы. Разумеется, больше всего он играл в послеобеденные часы. Утром же он сидел и сторожил какую-нибудь из красивых крестьянских хижин, которые были перевезены в Скансен со всех концов страны.
Клемент сначала думал, что его старость устроилась лучше, чем он мог когда-либо мечтать, но через некоторое время он стал тосковать, особенно когда исполнял обязанности сторожа. Хорошо, если публика приходила осматривать хижину, а то по целым часам ему приходилось сидеть в одиночестве. Его страшно тянуло домой, и он даже боялся, что придется отказаться от должности. Он был очень беден и знал, что дома должен будет жить за чужой счет. Ему не хотелось быть в тягость другим, и он старался побороть тоску, но с каждым днем изнывал от нее все больше и больше.
В один прекрасный день, в начале мая, Клемент освободился на несколько часов и пошел прогуляться по холму, ниже Скансена. По дороге он встретил рыбака со шхер, который возвращался с неводом за спиной. Это был молодой широкоплечий парень, часто приходивший в сад, куда приносил на продажу живых птиц, и Клемент видел его не раз.
Рыбак окликнул Клемента и спросил, дома ли доктор, смотритель Скансена. Клемент ответил и, в свою очередь, спросил, какую диковину он несет в неводе.
— Можешь посмотреть, — сказал рыбак, — если ты за это дашь мне хороший совет и научишь, что делать.
Он протянул невод Клементу. Тот взглянул раз, другой и вдруг отпрянул на несколько шагов.
— Что это, Осбьорн? — воскликнул он. — Откуда ты это взял?
Ему вспомнилось детство, когда мать говорила, что под полом хижины живут карлики. Дети не смели плакать и кричать, чтобы не рассердить карликов. Когда он вырос, то стал думать, что мать только пугала детей карликами и все это сочиняла. Но нет, очевидно, не сочиняла, так как в неводе у Осбьорна лежал настоящий карлик.
Должно быть, в душе Клемента еще сохранился детский страх, так как мурашки забегали у него по спине, когда он заглянул в невод. Осбьорн заметил, что он испугался, и стал хохотать, но Клемент принял все всерьез.
— Скажи, Осбьорн, где ты его раздобыл? — спросил он.
— Поверь, что я за ним не гонялся, — сказал Осбьорн. — Он сам пришел ко мне. Я выехал рано утром и взял с собою ружье. Не успел я отъехать от берега, как вдруг увидел диких гусей, которые летели с ужасным криком. Я выстрелил, но не попал. Зато вот он свалился в воду, и так близко от лодки, что мне удалось поймать его руками.
— Но ты его не застрелил, Осбьорн?
— О нет, он цел и невредим. Но когда он упал, то не сразу пришел в себя. Я этим воспользовался и связал ему бечевкой руки и ноги, чтобы он не мог удрать. Я подумал, не пригодится ли он для Скансена.
Клемент очень встревожился, когда рыбак ему рассказал это. Он вспомнил все, что слышал в детстве о карликах: как они мстят врагам и как помогают друзьям. Никогда не приводило к добру, если кто пробовал держать карлика в плену.
— Ты должен его выпустить, Осбьорн, — сказал Клемент.
— Мне чуть было не пришлось это сделать, — ответил рыбак. — Представь себе, Клемент, дикие гуси преследовали меня до самого дома и все утро с криком кружились над островом, словно хотели отбить у меня карапузика. И не только они, а все наше население — чайки, нырки, утки, — на которых не стоит и заряд тратить, высыпали на берег и принялись шуметь, а когда я пустился в путь, так захлопали крыльями около меня, что мне пришлось вернуться обратно. Жена просила выпустить его, но я решил, что ему место здесь, в Скансене. Я взял и поставил на окно детскую куколку, а карапузика засунул в невод и ушел. Птицы, очевидно, поверили, что он на окне, так как пропустили меня и не стали преследовать.
— Он что-нибудь сказал? — спросил Клемент.
— Да, вначале он звал птиц, но мне это было не на руку, и я заткнул ему глотку.
— Разве ж можно так с ним обращаться! — воскликнул Клемент. — Неужели ты не понимаешь, Осбьорн, что это сверхъестественное существо!
— Я не знаю, что это такое, — беззаботно ответил Осбьорн. — Пусть другие разбираются. Я только радуюсь, что получу за него хорошую цену. Как ты думаешь, Клемент, сколько даст мне доктор из Скансена?
Клемент долго медлил с ответом. Ему стало жутко. Он чувствовал, что мать стоит возле него и велит, по обыкновению, хорошо обращаться с карликами.
— Не знаю, Осбьорн, сколько заплатит тебе доктор, — сказал он наконец, — но если ты отдашь его мне, то я заплачу тебе двадцать крон.
Осбьорн взглянул на музыканта с величайшим изумлением, когда он назначил такую высокую цену. Очевидно, Клемент думал, что карапузик обладает какой-нибудь чудодейственной силой и может быть ему полезен. Осбьорн не был уверен, что доктор будет так же дорожить карапузиком и заплатит так же щедро, и поэтому принял предложение Клемента.
Музыкант опустил покупку в один из своих глубоких карманов, вернулся в Скансен и прошел к хижине, где не было ни посетителей, ни сторожей. Он запер за собою дверь, вынул карапузика, у которого были связаны руки и ноги и заткнут рот, и осторожно положил его на скамью.
— Послушай, что я тебе скажу! — начал Клемент. — Я знаю, что ваш брат не любит попадаться людям в руки, а все вы ходите тут и там и занимаетесь своими делишками. Поэтому я хочу тебя выпустить, но при одном условии: ты останешься здесь, в саду, пока я не позволю тебе уйти. Если ты согласен, кивни три раза.
Клемент выжидательно смотрел на мальчика, но тот не шевелился.
— Я не причиню тебе зла, — продолжал Клемент. — Я буду каждый день приносить тебе еду, и, наверное, здесь для тебя найдется столько дел, что ты не соскучишься. Только ты не должен переходить в другое место, пока я не позволю. Выберем какой-нибудь условный знак: например, пока я буду ставить тебе еду в белой чашке, ты должен оставаться здесь, а когда поставлю в синей — можешь отправляться на все четыре стороны.
Клемент опять замолчал, ожидая, чтобы карапузик подал знак, но тот не шевелился.
— Если так, то делать нечего, придется показать тебя хозяину, — сказал Клемент. — Тебя посадят под стеклянный колпак, и все жители большого города Стокгольма будут приходить, чтобы поглазеть на тебя.
По-видимому, это испугало карапузика, потому что он немедленно кивнул.
— Вот и ладно, — сказал Клемент, взял нож и перерезал бечевку, связывавшую карапузику руки, а затем быстро направился к двери.
Мальчик раньше всего развязал путы на ногах и вытащил затычку изо рта. Когда он обернулся, чтобы поблагодарить Клемента Ларсона, то оказалось, что музыкант уже ушел.
Едва Клемент переступил порог, как увидел высокого, красивого старого господина, который, по-видимому, шел к беседке, откуда открывался великолепный вид. Клемент не помнил, чтобы ему раньше приходилось встречать этого господина, но тот, вероятно, слышал когда-то его игру на скрипке, потому что остановил его и заговорил:
— Здравствуй, Клемент! Как живешь-можешь? Здоров ли? Мне кажется, что ты за последнее время похудел.
Старый господин обратился к нему так ласково и дружелюбно, что он набрался смелости и рассказал, как его томит тоска по родине.
— Как? — спросил почтенный старик. — Ты тоскуешь здесь, в Стокгольме? Возможно ли?
Представительный господин был готов рассердиться, но сейчас же вспомнил, что перед ним необразованный старик из Хельсингланда, и опять заговорил ласково:
— Ты, Клемент, наверное, никогда не слышал, как возник город Стокгольм. Иначе понял бы, что твоя тоска — полная бессмыслица. Пойдем на ту скамейку, я расскажу тебе кое-что о Стокгольме.
Представительный господин сел на скамью, бросил взгляд на Стокгольм, который во всей красе расстилался внизу, и глубоко перевел дух, как будто хотел вдохнуть всю прелесть окружающей местности. Затем он обратился к музыканту.
— Слушай, Клемент! — сказал он и принялся во время рассказа чертить на песке маленькую карту. — Вот Уппланд. На юге он образует мыс, изрезанный многочисленными бухтами. Тут выступает Сёрмланд, другим мысом, который также изрезан и обращен к северу. На западе — озеро с многочисленными островами, это Меларен. На востоке также есть вода, которая с трудом прокладывает себе путь между островами и шхерами, — это Балтийское море. В том месте, Клемент, где Уппланд встречается с Сёрмландом и Меларен с Балтийским морем, есть короткая река. Посреди этой реки лежат четыре островка, которые делят ее на несколько рукавов.
Когда-то они утопали в зелени, как сейчас многие острова на Меларене, но долгое время на них никто не жил. Местоположение было удобное — между двумя пространствами воды и двумя пространствами суши, — но, казалось, никто его не замечал. Шли годы. Люди селились на островах Меларена и на шхерах, но эти островки оставались необитаемыми. Иногда какой-нибудь рыбак причаливал к ним и раскидывал свою палатку на ночлег. Однако на постоянное жительство никто там не оставался.
Случилось раз одному рыбаку на своей лодке заплыть в Меларен. Ловля была такая удачная, что он задержался и не успел вернуться домой. Едва он добрался до четырех островков, как стемнело. Тогда он решил высадиться и подождать до ночи, когда взойдет луна. Он знал, что ночь будет лунная.
Был конец лета. Погода стояла хорошая, теплая, хотя уж начались длинные вечера. Рыбак вытащил свою лодку на берег, лег около нее, подложив под голову камень, и заснул. Когда он проснулся, луна уж взошла и стояла высоко. Она светила так ярко, что было видно как днем.
Рыбак вскочил и стал спускать лодку, как вдруг увидел на воде какие-то движущиеся черные точки. Это была стая тюленей, плывшая со страшною быстротою к островку. Когда он убедился, что тюлени собираются вылезти на берег, то нагнулся, чтобы достать багор, который всегда возил с собою в лодке. Однако, когда он выпрямился, тюленей не оказалось; вместо них на берегу были прекрасные молодые девушки в зеленых шелковых одеяниях, с жемчужными коронами на головах. Рыбак понял, что это русалки, жившие на пустынных шхерах, далеко в море, и принявшие вид тюленей, чтобы приплыть к материку и повеселиться при луне на зеленых островах.
Он положил багор обратно, а когда русалки пошли играть, осторожно приблизился и стал следить за ними. Ему приходилось слышать о неотразимой красоте русалок, и он убедился, что это не преувеличение.
Налюбовавшись пляской русалок под деревьями, он вернулся на берег, взял одну из лежавших там тюленьих шкур и спрятал ее под камень. Потом он, как раньше, растянулся около лодки и притворился спящим.
Вскоре молодые девушки возвратились на берег, чтобы надеть тюленьи шкуры. Сначала они весело болтали, но потом принялись стонать и кричать, так как одна из них не нашла тюленьей шкуры, которую сбросила с себя. Все бегали по берегу и помогали ей в поисках, но безуспешно. Вдруг они заметили, что небо бледнеет и начинает светать. Дольше им нельзя было здесь оставаться, и они уплыли, кроме той, которая лишилась тюленьей шкуры. А она сидела на берегу и плакала.
Рыбаку стало жаль ее, но он заставил себя лежать смирно, пока не наступит день. Тогда он встал, спустил лодку на озеро и, уж взявшись за весла, как будто случайно увидел девушку.
— Кто ты? — спросил он. — Потерпевшая крушение?
Она бросилась к нему и стала спрашивать, не видал ли он ее тюленьей шкуры, но он притворился, что не понимает ее. Девушка опять принялась плакать. Тогда он предложил ей сесть в лодку.
— Поедем ко мне! — сказал он. — Моя мать позаботится о тебе. Не можешь же ты оставаться здесь, на острове, где нет ни крова, ни пищи!
Он так уговаривал, что она согласилась.
И рыбак, и его мать относились к русалке с нежностью, и ей, казалось, было хорошо у них. Она с каждым днем становилась веселее, помогала старухе по хозяйству и от других девушек отличалась только необычайной красотой. Однажды рыбак спросил ее, согласна ли она выйти за него замуж. И она согласилась.
Стали готовиться к свадьбе. Русалка надела волнистое зеленое платье, в котором рыбак ее увидел в первый раз, и сверкающую жемчужную корону. В те времена на шхерах не было ни церкви, ни священника, и свадебная процессия уселась в лодки, чтобы ехать по Меларену до ближайшей церкви.
Рыбак в своей лодке вез невесту и мать. Он греб так быстро, что перегнал всех остальных. Завидев островок, где он нашел свою невесту, которая сидела теперь рядом с ним красивая и нарядная, он невольно засмеялся.
— Чему ты смеешься? — спросила невеста.
— Я вспомнил, как в ту ночь спрятал твою тюленью шкуру, — ответил рыбак.
Он был так уверен в своей невесте, что не считал уж нужным ничего от нее скрывать.
— Что ты говоришь? — сказала невеста. — Не было у меня никакой тюленьей шкуры.
Казалось, она все позабыла.
— Разве ты не плясала здесь с русалками? — спросил он.
— Не понимаю, о чем ты говоришь, — ответила невеста. — Должно быть, все это тебе приснилось.
— А если я покажу тебе тюленью шкуру, ты поверишь? — спросил рыбак и направил лодку к острову.
Они высадились, и он достал тюленью шкуру из-под камня, где она была спрятана. Увидев шкуру, невеста потянула ее к себе и набросила на голову. Шкура обвилась вокруг нее как живая, и девушка прыгнула в воду.
Увидев, что она уплывает, жених тоже кинулся в воду, но не мог догнать ее. В порыве отчаяния он схватил багор и бросил ей вслед. Он попал удачнее, чем рассчитывал, так как несчастная русалка жалобно вскрикнула и исчезла в глубине морской.
Рыбак стоял на берегу и ждал, что она снова покажется. Вдруг он заметил, что вода как-то особенно засверкала и сделалась необычайно красивой. Она блестела и отливала белыми и розовыми полосами, как чудесные раковины. Когда переливчатые волны достигли берега, то и он, как показалось рыбаку, переменился. Он стал цвести и благоухать. Над ним разлился мягкий свет, придававший ему небывалую до сих пор прелесть.
И рыбак понял, откуда все это взялось. Кто увидит русалку, тому она кажется прекраснее всего на свете; а так как кровь русалки смешалась с водою и омыла берег, то ее красота передалась земле. И та земля приобрела такие чары, что всякий, кто ее увидит, должен был ее полюбить и побороть в себе тоску.
На этом месте рассказа почтенный господин обернулся и посмотрел на Клемента. Клемент кивнул, но молчал, не перебивал его.
— Заметь, Клемент, — продолжал старый господин, и в глазах его сверкнул лукавый огонек, — что с тех пор люди стали селиться на островках. Сначала только рыбаки и крестьяне, а потом и все остальные. В один прекрасный день туда прибыл король со своим ярлом. Они заметили, что островки расположены так, что каждый корабль, направляющийся в Меларен, должен был пройти мимо. Ярл нашел, что здесь было бы удобно сделать шлюз, который можно открывать и закрывать, смотря по надобности, чтобы пропускать торговые суда и задерживать пиратов.
— Это было приведено в исполнение, — сказал старый господин, вставая и принимаясь снова чертить палкой по песку. — Вот тут, видишь, на самом крупном из островков, ярл выстроил укрепленную башню под названием Чернан. Жители же возвели стену вокруг всего островка. С севера и с юга они сделали в стене ворота, над которыми воздвигли прочные башни. К другим островкам они перекинули мосты и там тоже построили высокие башни. Кругом в воде поставили ряд свай с поперечными балками, которые можно было отодвигать и задвигать, и ни одно судно не могло пройти мимо, не остановившись.
Таким образом, как ты видишь, Клемент, эти четыре островка, долго остававшиеся незаметными, сразу были сильно укреплены. Мало того, берега и пролив интересовали людей, и со всех сторон на острова стекались поселенцы. Они выстроили для себя так называемую Большую церковь. Эта церковь была расположена близ крепости, а в стенах крепости находились хижины поселенцев. Хоть построек было немного, но по тогдашним меркам они уж составляли город. Городу дали имя Стокгольм, которое он носит и теперь.
Пришел день, Клемент, когда ярл, затеявший здесь работы, должен был сложить голову, но Стокгольм все же не остался без строителей. На остров явились монахи, так называемые серые братья. Стокгольм им понравился, и они выхлопотали разрешение построить там монастырь. Они получили от короля самый маленький из островков, который обращен к Меларену. Там воздвигли они свой монастырь, и поэтому островок был назван Громункехольмен, или остров Серых братьев. Потом прибыли другие монахи, черные братья. Они тоже просили позволения обосноваться в Стокгольме и построили свой монастырь на Стадсхольмене, или Городском острове, около южных ворот. На самом крупном из островков, к северу от города, они выстроили Дом Святого Духа, или больницу; на другом усердные люди устроили мельницу, и до самых шхер монахи ездили на рыбную ловлю. Как тебе известно, теперь там лишь один остров, потому что канал, разделявший их, закрылся; но до сих пор этот остров называется Хельгеандсхольмен, или остров Святого Духа.
Так вот, Клемент, зеленые островки уже были застроены домами, а люди всё стремились к ним, потому что эти берега и вода, как тебе известно, обладали притягательной силой. Но не думай, что только монахи и монахини переселялись в Стокгольм. Были и другие, между прочим, немецкие купцы и ремесленники. Они были искуснее шведских, и их радушно принимали. Поселившись в черте города, они снесли жалкие лачужки и взамен построили высокие каменные здания. Однако места было мало, и приходилось лепить дома один к другому, обращая их фасадом на узенькую улицу. Вот так, Клемент, Стокгольм привлекал к себе людей.
В эту минуту показался еще один господин, который поспешно шел к ним по аллее. Собеседник Клемента махнул ему рукою, и он остановился в сторонке. А почтенный старик опять сел на скамейку рядом с Клементом.
— Сделай мне одолжение, Клемент, — сказал он. — Сейчас мне больше некогда разговаривать с тобою, но я пришлю тебе книгу о Стокгольме: прочти ее от доски до доски. Я, так сказать, заложил тебе стокгольмский фундамент. Изучай же дальше сам и обрати внимание, как город разросся и изменился. Ты прочтешь, как маленький, тесный, обнесенный стеною городок превратился в море домов, которое мы видим там, внизу; как на месте мрачной башни Чернен возвысился красивый замок и как церковь Серых монахов превратилась в усыпальницу шведских королей. Ты прочтешь, как застраивался один остров за другим; как огороды с северной и южной стороны превратились в прекрасные парки и людные кварталы. Ты прочтешь, как горы опустились, а пролив углубился; как Королевский сад сделался любимым местом для прогулок. Ты должен во всем хорошенько разобраться, Клемент, ведь этот город принадлежит не одним стокгольмцам, а всей Швеции.
Читая о Стокгольме, вспомни, Клемент, что я был прав и что он таит в себе притягательную силу. Сначала туда переселился король, и для него построили дворец. Затем переселилась вся знать, и, как видишь, Стокгольм обслуживает не только соседнюю местность, — теперь это столица для целого государства.
Знаешь, Клемент, в каждом приходе бывают собрания, а в Стокгольме заседает риксдаг для всего народа. В каждом судебном участке есть судья, а в Стокгольме находится верховный суд, которому подчиняются все другие суды. Во всей стране есть войска и казармы, но в Стокгольме живут те, которые командуют армией. По всей стране тянется сеть железных дорог, а управляют ими из Стокгольма. Там есть главные управления для пасторов, учителей, докторов, лесничих, полиции. Словом, Стокгольм — это средоточие всей страны, Клемент. Оттуда выходят деньги, которые у тебя в кармане, и марки, которые мы наклеиваем на письма. Оттуда что-нибудь да получает каждый швед; и каждый швед, в свою очередь, что-то отдает Стокгольму. Поэтому никто не должен считать себя в Стокгольме чужим и тосковать. Все шведы там у себя дома.
Читая о том, что собрано в Стокгольме, Клемент, вспомни о последнем приобретении — об этих старинных хижинах в Скансене. Тут можно увидеть старинные костюмы, утварь, пляски, услышать музыкантов и рассказчиков саг. Стокгольм собрал все это в Скансене, чтобы почтить старину и познакомить с нею новых людей.
А самое главное, Клемент, читая о Стокгольме, помни, что тебе нужно остаться здесь. Когда будешь смотреть, как весело играют и сверкают волны и как берега сияют красотою, ты восхитишься и подпадешь под эти чары.
Почтенный старик возвысил голос, который зазвучал сильно и повелительно, и глаза его заблестели. Он встал и, потирая руки, отошел от Клемента. А Клемент понял, что с ним говорило высокопоставленное лицо, и потому отвесил глубочайший поклон.
***
На следующий день придворный лакей принес Клементу большую красную книгу и письмо. В письме говорилось, что книгу ему посылает король.
После этого у старика Клемента Ларсона несколько дней голова шла кру́гом, и нельзя было добиться от него толкового слова. Через неделю он пришел к доктору и отказался от места: ему, дескать, надо домой.
— Зачем тебе домой? Не можешь привыкнуть здесь? — спросил доктор.
— Я уж привык, не стану таить, — ответил Клемент, — но все-таки мне нужно домой.
Клемент был в ужасном затруднении: король сказал, чтобы он оставался в Стокгольме, а он не мог успокоиться, пока не расскажет дома, что ему поведал король. Он не мог отказать себе в удовольствии стоять у церковной ограды на родине и рассказывать каждому встречному-поперечному, как король был добр к нему, как сидел подле него на скамье, как прислал ему книгу и не погнушался беседовать целый час с ним, старым бедным музыкантом, чтобы разогнать его тоску. Приятно было рассказывать об этом и в Скансене деревенским старикам и девушкам, но дома было бы в тысячу крат приятнее.
Если б даже пришлось попасть в приют для бедных, то Клементу это уж не казалось страшным. Он сделался совсем другим человеком, и к нему будут относиться с уважением и почтением.
И этой новой тоски Клемент не мог в себе побороть. Пришлось пойти к доктору и отказаться от должности под предлогом, что необходимо отправиться домой.