ГЛАВА XXXI. ВАЛЬПУРГИЕВА НОЧЬ
Вальпургиева ночь
Суббота, 30 апреля.
Есть праздник, которого все дети в Даларне ждут с таким же нетерпением, как сочельник, — это Вальпургиева ночь, когда зажигают костры под открытым небом.
Уже за несколько недель парни и девушки только и думают о том, чтобы собирать топливо для вальпургиевых костров. Они ходят в лес за хворостом и сосновыми шишками, берут стружки у плотников, палки, кору и обрубки — у дровосеков. Каждый день они отправляются к лавочнику и выпрашивают старые ящики, а кому удастся найти пустую смоляную бочку, тот прячет ее как величайшее сокровище и не показывает до последней минуты, когда уж начинают зажигать огни. Тонкие подпорки для гороха и бобов подвергаются большой опасности, так же как старые заборы, разбросанные инструменты и орудия труда, забытые на полях.
В знаменательный вечер молодежь каждой деревни спозаранку складывает целую гору хвороста, соломы и всевозможного топлива на каком-нибудь холме или на берегу озера. В некоторых деревнях заготовляют не один, а два-три огромных костра. Бывает так, что парни и девушки собирают топливо отдельно или же дети данной деревни хотят соорудить отдельный костер.
Кучи топлива бывают уже сложены среди дня, и все дети ходят со спичками в карманах, ожидая, когда наступят сумерки. Как нарочно, в Даларне в эту пору долго не темнеет. В восемь часов едва начинает смеркаться. Ждать на дворе — холодно и сыро, потому что это лишь ранняя весна. На ровных местах снег успевает стаять, и среди дня, когда солнце высоко, бывает совсем тепло, но в лесу еще остаются глубокие сугробы, озера затянуты льдом, и по ночам сильно морозит. Поэтому иногда какой-нибудь костер зажигается раньше, чем окончательно стемнеет. Но только малолетние и самые нетерпеливые дети проявляют такую поспешность. Старшие ждут, пока стемнеет настолько, чтобы огни все-таки выделялись.
Наконец настает желанный час. Каждый, кто принес хоть маленькую палочку для костра, присутствует на торжественной церемонии, когда старший из мальчиков зажигает пучок соломинок и подсовывает его под костер. Огонь тотчас же загорается, солома трещит и шипит, камыш раскаляется докрасна, дым валит черными клубами. Но вот пламя вырывается из верхушки костра, яркое и высокое, поднимается на несколько метров, и видно его далеко-далеко.
Когда деревенские дети устраивают свой костер, то хорошенько озираются по сторонам: да, вот один огонь, а вот другой, а вот еще на холме и даже на вершине горы! Все надеются, что их костер будет больше и ярче остальных, и так боятся, чтобы другой его не затмил, что в последнюю минуту бегут домой выпросить у матери или отца еще несколько поленьев или досок.
И вот костры зажжены, взрослые и старики приходят посмотреть на них. Огни не только красивы и ярки, но еще распространяют вокруг себя приятное тепло, и люди охотно рассаживаются на камнях и кочках поблизости от костров. Они сидят и смотрят на пламя, пока кому-нибудь не придет в голову: хорошо бы сварить кофейку, пользуясь таким великолепным огнем! Кофейник уже кипит, а кто-нибудь рассказывает историю. Первый заканчивает, за ним рассказывает другой.
Взрослых занимают кофе и рассказы. Детям же интересны сами костры, да чтобы они горели высоко и долго. Весна с ледоходом и таянием снега подвигается так медленно. Они хотят своими кострами прийти ей на подмогу. Иначе почки и листья не появятся в свое время.
***
Гуси устроились на ночлег на льду озера Сильян. С севера дул такой холодный ветер, что мальчик принужден был залезть под крыло белого гуся. Однако он пролежал недолго и проснулся от ружейного выстрела. Тотчас же вылез и в испуге стал озираться.
На льду около гусей все было спокойно. Как он ни напрягал зрение, а никаких охотников не видел. Но когда он взглянул на берег, то перед глазами открылось удивительное зрелище, наподобие Винеты на морском дне или волшебного сада в Большом Юлё.
После полудня гуси несколько раз пролетели над большим озером, высматривая местечко для ночлега. С высоты они показали ему села и деревни, расположенные по берегам. Села были похожи на маленькие города, и он удивлялся, что здесь, на севере, так много построек. Он видел Лександ, Рэттвик, Муру, Соллерён. Местность показалась ему светлой и веселой, во всяком случае, лучше, чем он ожидал. Ничего дурного или неприятного он не заметил.
Вдруг среди темной ночи на этих берегах зажегся ряд ярких огней. Он видел, как они вспыхнули в Муре, на северной оконечности озера, на Соллерёне, в бухтах деревень, на холмах около Шюрберга, на мысе Киркюден, в Рэттвике, на горе Лердалсбергет и далее справа и на холмах, вплоть до города Лександа. Он мог насчитать их более сотни и не понимал, откуда они взялись. Очевидно, вмешалось волшебство или нечистая сила. Вдруг раздался выстрел.
Все гуси пробудились при звуке выстрела, но Акка с Кебнекайсе бросила взгляд на берег и тут же сунула голову под крыло, буркнув:
— Человеческие детеныши забавляются.
И гуси снова заснули.
А Нильс стоял и любовался огнями, которые сверкали на берегу, как золотые украшения. Он, как ночная бабочка, стремился к свету и теплу, и ему хотелось подойти поближе, но он не решался оставить гусей одних. Выстрелы уже раздавались один за другим, но мальчик видел, что опасности нет, и даже сами выстрелы его привлекали. Казалось, люди так радуются огням, что им недостаточно смеяться и кричать, а надо еще стрелять из ружей. Вдруг над костром, пылавшим на горе, взлетели ракеты. Там был большой огонь, и на большой высоте, но и этого было мало. Люди хотели, чтобы он вышел еще красивее. Надо было показать до небес, как им весело.
Мальчик потихоньку направился к берегу, но, заслышав песни, побежал со всех ног. Ему тоже хотелось присоединиться к общему веселью.
В Рэттвике есть огромная пристань для пароходов. На самом конце мола стояла толпа людей и распевала песни над озером. Они как будто думали, что весна спит на льду, как дикие гуси, и хотели ее разбудить.
Пение началось с «Я знаю страну на севере дальнем…», затем последовали «Летом прекрасным, когда земля радовалась…», «Маршируем в Туну», «Смелые, храбрые, гордые люди…» и, наконец, «В Даларне жили, в Даларне живут…». Все это были песни Даларны. На молу костров не было, и певцы не могли видеть, что делается вокруг. Но с песнями картины родного края становились ярче и милее, чем днем, не только для них самих, но и для всех слушателей. Казалось, они будили и убеждали весну: «Смотри, какая страна ждет твоего прихода! Неужели ты не явишься к нам на помощь? Неужели ты допустишь, чтобы зима еще сковывала эту красивую местность?»
Пока раздавались песни, Нильс Хольгерссон стоял и внимательно слушал, но, когда они умолки, он поспешил к берегу. В бухте лед уже давно растаял, но она была так запружена песком, что мальчик смог добраться до костра, разложенного у самого берега. Он с большими предосторожностями подошел так близко, что видел людей, сидевших и стоявших у огня, и слышал их разговоры. Снова зрелище так удивило его, что он спрашивал себя: не сон ли это? Он никогда прежде не видел людей в таких костюмах. У женщин были черные остроконечные шляпы, короткие белые меховые кофточки, пестрые платки на шее, зеленые шелковые корсажи и черные юбки с цветными каймами. У мужчин были круглые низкие шляпы, синие куртки с красными кантами и желтые панталоны с красными бантами. Быть может, все дело было в костюмах, но мальчику казалось, что мужчины здесь имеют совсем другой вид и как будто стройнее и красивее, чем где-либо. Он слышал, что они разговаривали между собою, но долго не мог ничего понять. Он вспомнил красивые платья из материнского сундука, которые никто уж не носил, и подумал: не встретил ли он какой-нибудь старинный народ, который вдруг ожил и очутился на земле через несколько веков?
Однако это были лишь мимолетные мысли, которые пронеслись у него в голове и тотчас же исчезли, так как он видел, что перед ним настоящие люди. Дело в том, что у жителей Сильяна в говоре, костюмах и обычаях сохранилось больше старины, чем где-либо в другом месте.
Мальчик вскоре заметил, что люди, сидевшие у огня, говорили о прошлых временах. Они рассказывали, как им жилось в молодости, когда они должны были уходить далеко на промыслы, чтобы заработать кусок хлеба. Мальчик услышал несколько рассказов, но больше всего ему врезалась в память повесть о том, что пережила одна старуха.
Рассказ Мюр-Керсти — У отца с матерью была небольшая ферма, но нас было много детей, и жилось тяжело, так что, когда мне минуло шестнадцать лет, я должна была уйти из дому. Нас отправилось человек двадцать молодежи. Как теперь помню день — 14 апреля 1845 года, — когда я в первый раз отправилась в Стокгольм. В сумке у меня было несколько булок, телячья лопатка и немного сыра. В кошельке вся моя касса — двадцать четыре скиллинга. Я уложила остальную провизию, которую брала с собой, и перемену платья в кожаный мешок и послала его вперед на повозке с фермером.
Мы, все двадцать душ, шли через Фалун. Ежедневно мы проходили три-четыре мили и в Стокгольм прибыли только на седьмой день. Это не то что сесть в поезд, как делается теперь, и приехать со всеми удобствами через восемь-девять часов!
Когда мы вошли в Стокгольм, прохожие на улицах кричали: «Смотрите, вот полк Даларны!» Действительно, можно было подумать, что марширует целый полк, когда мы шли по улицам в своих подбитых гвоздями башмаках на высоких каблуках. Многие из нас спотыкались и падали, так как мы не привыкли к круглым камням мостовой.
Мы остановились на даларнском постоялом дворе под названием «Белая лошадь». Люди из Муры останавливались на другом постоялом дворе на той же улице, который назывался «Большая корона». Необходимо было сейчас же поискать заработок, так как из двадцати четырех скиллингов у меня осталось только восемнадцать. Одна землячка посоветовала мне пойти к ротмистру, который жил близ таможни, и попросить у него работу. Меня оставили на четыре дня копать в его саду грядки и сажать цветы. Я получала в день двадцать четыре скиллинга на своих харчах. Имела возможность покупать только самую малость еды, но маленькие хозяйские дочки, увидев, как у меня скудно, стали водить меня на кухню, где я могла наесться досыта.
Потом я поступила к одной барыне на Норрландской улице. Там мне дали каморку, где крысы изгрызли обе мои шляпы и платок. Они прогрызли дыру даже в моем кожаном мешке, и мне пришлось залатать его куском старого голенища, которое я нашла. На этом месте работы нашлось на две недели, а потом я возвратилась домой с двумя риксдалерами сбережений.
Я выбрала дорогу на Лександ и остановилась на пару дней в маленькой деревушке, где люди варили себе похлебку из домашней овсяной муки с отрубями. У них ничего другого не было, но с голоду и такая еда казалась вкусной.
Да, в этом году нечем было особенно хвалиться, но следующий оказался еще хуже. Мне опять пришлось идти на заработки, так как дома мы перебивались с трудом. Я отправилась с двумя землячками в Худиксвалль, а дотуда ведь двадцать четыре мили. Всю дорогу мы несли свои мешки за плечами, так как не было фермеров-попутчиков. Мы рассчитывали работать в садах, но, когда мы пришли, везде лежал глубокий снег, и работы не оказалось. Я пошла по крестьянским дворам просить, чтобы мне дали хоть какую-нибудь работу. Господи, как я устала и проголодалась, пока в одном дворе меня не оставили чесать шерсть за восемь скиллингов в день. В садах я работала дольше, чем в первый раз, и пробыла там до июля. Потом меня стало так тянуть домой, что я решила вернуться в Рэттвик. Мне было всего семнадцать лет. Башмаки мои износились, и надо было идти двадцать четыре мили босиком. Зато на душе у меня было весело: я скопила целых пятнадцать риксдалеров, а для младших братьев и сестер несла несколько сухих булочек и пакетик с сахаром! Когда кто-нибудь давал мне кофе с двумя кусками сахара, один я всегда откладывала и прятала для них.
Вот вы сидите и не знаете, как вам нужно благодарить Бога за то, что для вас настали лучшие времена. А когда-то один тяжелый год шел за другим. Вся молодежь из Даларны была вынуждена отправляться на заработки. В 1847 году я снова пошла в Стокгольм и получила работу в большом саду. Нас там было несколько землячек; платили нам немного, но мы все-таки копили. Подле сада мы собирали старые гвозди и кости и продавали старьевщику, а на вырученные деньги покупали твердый как камень черный хлеб, который пекут для солдат в королевской пекарне. В конце июля я вернулась домой, чтобы помочь при уборке хлеба. На этот раз у меня было тридцать риксдалеров.
В следующем году тоже пришлось отправляться на заработки. Я поступила к шталмейстеру под Стокгольмом. В то лето были большие маневры, и эконом послал меня отвезти большую походную кухню. Никогда не забуду, хоть бы мне пришлось прожить сто лет, как я на поле маневров трубила в пастуший рожок разные напевы для короля Оскара Первого, а он прислал мне в награду целых два риксдалера.
Потом я летом гребла на лодке, на перевозе между Албану и Хагой. Это для меня было самое лучшее время. У нас на лодках были пастушьи рожки, и пассажиры часто сами брались за весла, чтобы мы могли для них поиграть. Осенью кончалась гребля, и я переходила в Уппланд молотить у крестьян. К Рождеству я возвращалась домой с сотнею риксдалеров. На молотьбе я получала зерно, которое отец тщательно прятал. Видите, если бы мы, дети, не возвращались с деньгами, то дома нечего было бы есть. Урожая с собственной земли еле хватало до Рождества, а картофеля в те времена разводили очень мало. Приходилось покупать хлеб, а так как рожь стоила сорок риксдалеров тонна, а овес — двадцать четыре, то трудно было сводить концы с концами. Я помню, что мы не раз отдавали корову за тонну овса. В те времена мы пекли овсяный хлеб с мелкими отрубями. Скажу вам, что нелегко было глотать этот хлеб. Надо было запивать водой каждый кусок, чтобы он проскочил.
Так я странствовала каждый год, пока в 1856 году не вышла замуж. Мы с Йоном познакомились в Стокгольме. И, возвращаясь в ту зиму домой, я немного боялась, что стокгольмские девушки выбьют из его головы мысль обо мне. Его называли «красавец Мюр-Йон» и «стройный даларниец» — я это знала. Но фальши в его сердце не было, и, когда он скопил достаточно, мы сыграли свадьбу.
Несколько лет мы прожили счастливо и беззаботно, но это длилось недолго. В 1863 году Йон умер, и я осталась вдовой с пятью маленькими детьми. Но все же мы выкрутились, так как в Даларне настали лучшие времена. Теперь хорошо родится и картофель, и хлеб. Разница большая с тем, что было прежде. Я сама обрабатывала клочок земли, который мне достался в наследство, и имела собственную хижину. Так шел год за годом, дети подрастали. Те из них, что остались в живых, хорошо пристроены, слава богу. И вряд ли они помнят, как трудно было с хлебом в Даларне, когда их мать была молода.
Старуха замолчала. Пока она рассказывала, огонь догорел. Все поднялись, говоря, что пора уж по домам. Мальчик отправился прямо на лед разыскивать своих товарищей, но, когда он перескакивал в темноте со льдины на льдину, в ушах его звучала песня, которую он слышал на молу:
В Даларне жили, в Даларне живут
Хоть и в бедности, верой и правдой…
Дальше он не мог вспомнить, но конец опять пришел ему в голову:
Нередко с корой они ели свой хлеб,
Но сильные люди все же опору нашли
У бедняков даларнийцев.
Мальчик еще не совсем забыл, что ему пришлось слышать о Густаве Вазе. Он всегда удивлялся, почему Густав Ваза искал поддержку у даларнийцев, но теперь понял. В стране, где есть такие женщины, как давешняя старуха у огня, мужчины не могут отступать!