ГЛАВА XXIV. В НЕРКЕ
Юсеттерская Кайса
В стародавние времена в Нерке было нечто такое, чего нельзя было найти в другом месте, а именно там обитала троллиха из тех, что причастны к ветру, буре и грозе. Ее звали Кайса, а по прозвищу — Юсеттерская, так как она впервые появилась на Юсеттерском болоте. Впрочем, ее видали там и сям, и нигде в Нерке нельзя было поручиться, что ее не встретишь.
Она не была мрачная и угрюмая, а, напротив, отличалась живостью и весельем. Больше всего она любила хороший ветер. Как только задует ветер, она отправлялась поплясать на равнине Нерке.
Собственно к Нерке относится не только равнина, а еще и окружающие горы, поросшие лесом. И лишь на северо-востоке, где начинается озеро Ельмарен, есть проход в длинной горной цепи.
Набравшись сил над озерами, ветер в одно прекрасное утро пускался в путь и беспрепятственно проникал в Нерке через этот проход. Пролетая над равниной, он на западе натыкался на высокие горы; тогда он извивался, как змея, и поворачивал к югу. Тут горы тоже препятствовали, и он подвигался на восток. Так шло и дальше; он описывал все меньшие и меньшие круги, пока не начинал вертеться на одном месте. В те дни, когда бывал вихрь, Юсеттерская Кайса блаженствовала. Она кружилась в вихре, ее длинные волосы развевались в облаках, подол платья подметал землю, и равнина под ее ногами как будто превращалась в танцевальный зал.
По утрам Кайса обыкновенно сидела на вершине какой-нибудь горы и оттуда оглядывала равнину. Если дело было зимой, когда стояла хорошая санная дорога и повсюду было много катающихся, то она принималась дуть до тех пор, пока не поднималась вьюга и не наметала высокие сугробы, так что люди только к вечеру могли добраться домой. Летом, когда погода благоприятствовала уборке сена, Кайса выжидала, чтобы нагрузили последний воз, и тогда в заключение дневных работ посылала проливной дождь.
Известно, что у нее на уме были только проказы. Угольщики не смели вздремнуть. Стоило им зазеваться, как она раздувала тлеющие угли в огромный костер. Если под вечер перевозили руду, то Кайса погружала дороги в темноту; люди и лошади сбивались с пути, и тяжелые сани попадали в болота и топи.
Если пасторша в воскресенье собиралась пить кофе в саду, а налетевший ветерок срывал скатерть и опрокидывал чашки, то уж все знали, чьи это проказы. Если у бургомистра слетала шляпа и он должен был гоняться за нею через всю площадь; если белье, развешанное для просушки, падало в грязь; если дым наполнял комнату и не желал выходить в трубу — то нетрудно было догадаться, кто шалит.
Однако в проделках Кайсы не было злобы. Она, видимо, преследовала всех сварливых, скупых, дурных, но зато честных людей, и особенно несчастных деток, часто брала под свое покровительство. Старожилы рассказывают, что, когда загорелась церковь в Аскере, Кайса примчалась, притиснула пламя и дым к крыше и затушила пожар.
Как бы то ни было, жители Нерке иногда тяготились ее проказами, но зато ей никогда не надоедало их дразнить. Когда она сидела на облаках и смотрела на живописный Нерке с хорошими постройками, богатыми копями и каменоломнями, с полноводной рекой, многочисленными озерами и зажиточным городом Эребру, который раскинулся вокруг одноименного старинного замка, то думала: «Вот, благодаря мне хорошо живется здесь людям. Они были вялые и скучные. И пришлось мне вмешаться, чтобы их расшевелить и подбодрить».
Она с диким хохотом плясала, кружилась и каталась по равнине от одного конца до другого. Когда жители Нерке видели ее в облаке пыли, то не могли не смеяться. Она была некрасивая, невзрачная, зато веселая. И людей она освежала так же, как гроза освежает воздух.
Со временем разнеслась молва, что Юсеттерская Кайса умерла или исчезла с лица земли, как и все другие тролли. Но в это невозможно поверить. Мыслимо ли, например, утверждать, что над равниной всегда будет тихо и что ветер больше никогда не будет со свистом и завываньем, с прохладой и дождем носиться над нею?
Пусть тот, кто думает, что Юсеттерская Кайса умерла или исчезла, послушает, что произошло в Нерке в тот год, когда Нильс Хольгерссон пролетал мимо с дикими гусями. Тогда он сам рассудит, на чьей стороне правда.
Ярмарка
Среда, 27 апреля.
Дело было накануне большой скотопромышленной ярмарки в Эребру. Дождь лил как из ведра, и конца ему не предвиделось. Это был настоящий потоп, и многие думали: «Совсем как во времена Юсеттерской Кайсы. Больше всего она проказничала на ярмарках. От нее могло статься, чтобы послать ливень перед самой ярмаркой».
А дождь все усиливался. К вечеру все дороги были затоплены, и люди, вышедшие из дому утром в хорошую погоду и гнавшие свою скотину в Эребру, очутились в затруднительном положении. Волы и коровы, доведенные до крайности, ложились среди дорог и не хотели идти дальше. Люди, жившие у проезжей дороги, должны были гостеприимно открыть свои двери и по мере возможности приютить измокших путников. Не только все жилые комнаты, но даже хлева и сараи были переполнены.
Иные все-таки стремились добраться до постоялого двора, но потом жалели, что не остановились в какой-нибудь придорожной хижине. На постоялом дворе все стойла в хлеву и в конюшне были уже заняты. Волей-неволей приходилось оставлять лошадей и коров под дождем. И еще слава богу, если их владельцы могли как-нибудь разместиться под крышей.
Во дворе было страшно мокро и грязно. Некоторые животные стояли в лужах и даже не могли прилечь. Одни крестьяне подостлали своей скотине соломы и сделали навес для защиты от дождя; другие же сидели в общей комнате, играли, пили и совсем не думали о несчастных животных.
Дикие гуси в тот вечер устроили привал на маленьком островке. Он отделялся от суши узким и неглубоким проливом, и легко было себе представить, что его можно перейти вброд, когда вода спадет.
Дождь и на островке лил, как везде. Мальчику не спалось: его раздражал шум. Он решил прогуляться по островку. Ему казалось, что во время ходьбы он не так будет чувствовать дождь.
Только он обошел вокруг островка, как услышал плеск воды со стороны пролива. Вскоре оттуда показалась лошадь. Это была старая, разбитая кляча, от которой остались только кожа да кости. На ней была старая упряжь, с которой свешивалось полусгнившее дышло. Очевидно, ей нетрудно было вырваться на свободу. Она направлялась к тому месту, где гуси стояли и спали. Мальчик испугался, чтобы она их не передавила, и закричал:
— Куда? Куда?
— Ах, это ты! — сказала лошадь мальчику. — А я пришла за тобою издалека.
— Разве ты что-нибудь обо мне знаешь? — с удивлением спросил мальчик.
— Хоть я и старая, а уши у меня есть. В последнее время о тебе часто говорят.
Она нагнула голову, чтобы лучше разглядеть мальчика, и он заметил, что у нее аккуратная головка с красивыми глазами и мягкими тонкими губами. «Вероятно, ты была хорошая лошадь, пока не состарилась», — подумал мальчик.
— Хотелось бы мне, чтобы ты пошел со мной и помог мне устроить одно дело.
Мальчик подумал, что не стоит идти с такой жалкой клячей, и сослался на дурную погоду.
— На моей спине тебе было бы не хуже, чем здесь, — сказала лошадь, — но ты, может быть, не решаешься сопровождать меня, старуху?
— Нет, отчего же, — заметил мальчик.
— В таком случае разбуди гусей. Надо условиться, куда они должны утром прилететь за тобой.
Вскоре мальчик уже ехал верхом на старой лошади. Она бежала гораздо лучше, чем он думал, но им пришлось совершить длинный путь в ненастную ночь, пока они не добрались до какого-то большого постоялого двора. Тут было очень неуютно. От колес остались глубокие выбоины, и мальчик подумал, что утонул бы в них, если бы ему пришлось идти пешком. У забора были привязаны штук тридцать-сорок лошадей и волов, ничем не защищенных от дождя. Посреди двора стояли телеги с высокими клетками, в которых везли телят, ягнят, поросят и кур. Лошадь подошла к забору. Мальчик все еще сидел верхом. Благодаря своему хорошему зрению он сразу увидел, как плохо приходится животным.
— Отчего вы здесь на дожде? — спросил он.
— Нас вели на ярмарку в Эребру, но пришлось остановиться из-за дождя. Это большой постоялый двор; однако путников набралось так много, что места для всех не хватило.
Мальчик ничего не ответил, а стал молча озираться. Мало кто из животных спал, и со всех сторон слышались жалобы и неудовольствие. Для жалоб имелось полное основание, так как погода еще больше испортилась. Стал дуть холодный ветер, и к обложному дождю присоединился снег. Нетрудно было догадаться, почему лошадь обратилась к мальчику за помощью.
— Видишь, какой хороший дом рядом с постоялым двором? — спросила лошадь.
— Да, — ответил мальчик, — вижу, но не понимаю, почему там не снимают комнат. Или уже все занято?
— О нет, там только свои, — сказала лошадь, — посторонних не принимают. Это такие злые и скупые люди, что к ним и не подступиться.
— Что ж делать? Значит, надо вам терпеть.
— Я выросла на том дворе, — продолжала лошадь, — и знаю, что там большая конюшня и большой хлев. Не можешь ли ты как-нибудь нас туда пристроить?
— Вряд ли, — ответил мальчик, но ему было очень жаль несчастных животных, и он решил попытаться.
Он перескочил в соседний двор, но тотчас же убедился, что все служебные постройки заперты. Он не знал, что предпринять, как явился неожиданный помощник: сильный порыв ветра распахнул двери большого сарая. Разумеется, мальчик поспешил к лошади.
— Попасть в конюшню или в хлев невозможно, — сказал он, — но они забыли запереть один сарай, и туда я могу вас проводить.
— Спасибо! — ответила лошадь. — Вот хорошо будет соснуть! Я только об этом и мечтаю.
В зажиточном крестьянском доме рядом с постоялым двором в этот вечер засиделись позже обыкновенного.
Хозяин, человек лет тридцати пяти, высокий, стройный, с красивым, но грустным лицом, днем выходил и промок до костей. Он попросил старуху мать, которая заведовала хозяйством, развести огонь, чтобы просушить платье. Мать развела небольшой огонь, так как в доме скупились на дрова, а сын повесил платье на стул и сам сел у очага. Он поставил одну ногу на решетку и уперся локтями в колени. Так сидел он неподвижно часа два и только изредка поворачивался, чтобы подбросить полено в огонь.
Старуха постелила ему постель и ушла в свою каморку. Время от времени она подходила к двери и спрашивала, почему он не ложится.
— Ничего, матушка. Я вспоминаю старину, — отвечал он.
Когда он под вечер проходил мимо постоялого двора, один барышник предложил ему купить лошадь и показал старую, никуда не годную клячу.
— Вы никак с ума сошли! — воскликнул крестьянин.
— О нет, — ответил барышник, — эта лошадь была когда-то ваша, и, может быть, вы захотите предоставить ей спокойную старость, как она того заслуживает.
Он еще раз взглянул на лошадь и тогда узнал ее. Еще бы, когда-то он сам кормил ее и запрягал! Но из-за этого он вовсе не намеревался купить заморенную и заезженную клячу. Он не привык бросать деньги на ветер, о нет!
Однако при виде лошади в нем пробудились воспоминания, и теперь эти воспоминания не давали ему спать.
Да, когда-то это была красивая, хорошая лошадь. Отец с самого начала позволил ему ходить за нею. Он на ней ездил, любил ее и берег как зеницу ока. Отец сердился, что он ее закармливает, и он частенько украдкой приносил ей овса. С тех пор как у него появилась лошадь, он никогда не ходил в церковь пешком. Ему хотелось похвастаться своей молодой лошадкой. Сам он носил платье, сотканное и сшитое дома, и ездил на простой некрашеной телеге, но зато такой лошади ни у кого в округе не было.
Однажды он заговорил с отцом о том, чтобы купить себе суконный костюм и покрасить телегу. Отец остолбенел. Сын думал, что старика тут же хватит удар. Он попытался объяснить отцу, что надо немного прифрантиться, чтобы ездить на такой хорошей лошадке.
Отец ничего не сказал, но через несколько дней уехал с лошадью в Эребру и там продал ее.
Это было жестоко, но, очевидно, отец боялся, чтобы из-за лошади он не сделался тщеславным и расточительным. Уж много воды утекло с тех пор, и теперь он понял, что отец был прав. Такая лошадь действительно могла ввести его в искушение. Но вначале он очень горевал. Иногда он ездил в Эребру только для того, чтобы из-за угла посмотреть на лошадь или пробраться к ней в конюшню с куском сахара. «Когда отец умрет и я получу наследство, первым делом выкуплю свою лошадь», — думал он.
Отец уже несколько лет как умер, и он сделался хозяином, однако лошадь не выкупил и даже думать о ней забыл.
Удивительно, как это могло случиться? Однако отец был человек властный, с сильной волей, а когда сын вырос и они стали вместе работать, приобрел над ним большую власть. Сын приучился думать, что отец во всем прав. Получив наследство, он ничего не изменил и вел хозяйство так, как оно велось при отце.
Он слышал, что отца называли скрягой, но ведь и вправду, зачем бросать деньги на ветер? Разве для того приобреталось имущество, чтобы его потом размотать? Лучше слыть скупым да иметь незаложенный дом, чем залезть по уши в долги, как соседи. Так размышлял он, сидя перед огнем.
Вдруг ему послышалось что-то странное. Какой-то хриплый, резкий голос вслух повторил его мысль:
— Лучше слыть скупым да иметь незаложенный дом, чем залезть по уши в долги, как соседи.
Неужели это насмешка? Нет, это просто ветер поднялся, а ему так хотелось спать, что вой ветра он принял за слова.
Он посмотрел на стенные часы: они пробили одиннадцать. Вот как поздно он засиделся! «Пора ложиться», — подумал он, но внезапно вспомнил, что не сделал вечернего обхода. Он всегда перед сном обходил весь двор и осматривал, закрыты ли двери и заперты ли замки. Накинув сюртук, он отправился на осмотр.
Все оказалось в порядке, только дверь пустого сарая распахнулась от ветра. Он сбегал за ключом и запер сарай, а ключ положил в карман. Затем вернулся в комнату, снял сюртук и опять повесил его у огня. Однако он все-таки не лег спать, а стал ходить из угла в угол. Погода была убийственная: дул резкий ветер, шел снег и дождь. А его старая лошадь должна стоять в эту непогоду на дворе! Хоть бы ее, несчастную, поставить под крышу!
На постоялом дворе старые часы тоже пробили одиннадцать. Мальчик приготовился вести своих четвероногих знакомых во двор к соседу. Пока он их будил и строил, прошло немало времени. Наконец они были готовы и гуськом поплелись за ним.
Между тем хозяин успел обойти двор и запереть сарай, и животные очутились перед закрытыми дверьми. Мальчик был ошеломлен. Нет, этого нельзя так оставить! Он должен войти в дом и раздобыть ключ.
— Успокой их тут, пока я схожу за ключом, — сказал он лошади и убежал.
Посреди двора он остановился, раздумывая, как бы проникнуть в дом. В это время он увидел двух детей, подходивших к постоялому двору.
Нильс разглядел, что это две маленькие девочки, и подскочил поближе, на случай если им понадобится помощь.
— Не плачь, Бритта, — сказала одна из них. — Видишь, вот постоялый двор. Мы сейчас войдем.
А мальчик крикнул ей в ответ:
— Нет, и не пытайтесь! На постоялом дворе все занято. Зато у соседа никого нет. К нему и стучитесь.
Девочки слышали слова, но не видели, кто их произнес. Впрочем, это их не особенно удивляло, так как тьма была кромешная. Старшая сказала:
— Мы не пойдем в соседний дом. Там живут злые и скупые люди. Из-за них мы теперь должны ходить с протянутой рукой.
— Может быть, а все-таки попытайтесь, — настаивал мальчик. — Увидите, все будет хорошо.
— Попытаться можно, да нас не впустят, — ответили девочки, но подошли к дому и постучались.
Хозяин стоял перед огнем и думал о своей лошади, как вдруг услышал стук. Он подошел к двери с твердым намерением никого не впускать, а только спросить, кто там. Но когда он отодвинул засов, сильный порыв ветра распахнул дверь настежь и притиснул ее к наружной стене. Он вышел на крыльцо, чтобы затворить дверь, а когда вернулся, девочки уж стояли в комнате. Это были изможденные, голодные, оборванные, грязные нищенки, сгибавшиеся под тяжестью своих котомок.
— Кто вы и отчего шатаетесь по ночам? — сердито спросил хозяин.
Девочки не сразу ответили. Они сначала опустили на пол котомки, а потом подошли поздороваться, протягивая ручонки.
— Мы из Эньердета, — сказала старшая, — я Анна, а она Бритта. Пустите нас переночевать!
Он не подал руки в ответ и хотел прогнать нищенок, но вдруг в его голове мелькнуло воспоминание. Эньердет… Не та ли это избушка, где жила бедная вдова с пятью ребятишками?.. Вдова задолжала его отцу несколько сот крон, и, чтобы получить долг, старик продал ее домишко. Тогда вдова со старшими детьми отправилась в Норрланд искать работу, а младшие девочки остались на попечении прихода.
Горькое чувство пробудилось в нем от этого воспоминания. Он знал, что его отца сильно осуждали, когда тот вытребовал у них деньги, хотя и свои собственные.
— Что же вы теперь делаете? — спросил он строгим голосом. — Разве приходский попечитель не позаботился о вас? Что же вы ходите попрошайничать?
— Мы не виноваты, — ответила старшая девочка. — Люди, у которых мы живем, послали нас просить милостыню.
— Однако пожаловаться вы не можете, котомки у вас полные, — сказал хозяин. — Вот из своих запасов и поужинайте, а то здесь еды не достать: все женщины уж спят. Потом можете лечь у огня, там будет тепло.
Он сделал движение рукою, словно отгоняя их от себя, и в глазах его сверкнул недобрый огонек. «Как хорошо, что отец берег свое добро, иначе мне и моим детям пришлось бы пойти по миру, как этим нищенкам», — подумал он.
Вдруг прежний резкий и крикливый голос слово в слово повторил эту его мысль. Он вслушался и понял, что это ветер шумит в трубе. Однако удивительно: когда ветер произносил вслух его мысли, то они казались ему глупыми, неискренними и жестокими.
Девочки улеглись рядом на голом полу и что-то бормотали.
— Да замолчите вы! — воскликнул хозяин. Он так злился, что готов был их побить.
Однако бормотанье не прекращалось, и он еще раз прикрикнул на детей.
— Когда мама ушла, — ответил звонкий голосок, — то велела нам всегда на ночь молиться. И теперь мы с Бриттой читаем молитву.
Крестьянин умолк, прислушиваясь к детской молитве. Потом он стал ходить из угла в угол большими шагами; по временам он ломал руки, словно его что-то угнетало.
Лошадь загублена, а эти дети — бродяжки! А в том и в другом виноват отец! Может быть, отец и не совсем был прав в своих поступках?
Он сел на стул и обхватил голову руками. Вдруг губы его задрожали и на глазах показались слезы. Он поспешил вытереть их, но ничего не мог поделать, — они текли в три ручья.
Мать опять открыла дверь своей каморки, он постарался повернуться так, чтобы она не видела его лица. Однако она заметила что-то и долго стояла за его спиной, словно ожидала, не заговорит ли он. Но, зная, что мужчине трудно заговорить о том, что творится в глубине его души, она решила помочь ему.
Из своей каморки она видела все, что здесь произошло, и ей не было надобности расспрашивать сына. Она подошла к спящим девочкам и перенесла их поодиночке на свою кровать. Потом вернулась к сыну.
— Слушай, Ларс, — сказала она, не подавая виду, что заметила его слезы. — Ты позволишь мне взять к себе этих девочек?
— Что, матушка? — переспросил он, стараясь скрыть слезы.
— Мне было жаль их, когда твой отец отнял у их матери домишко, и тебе тоже.
— Да, но…
— Я хочу взять их на воспитание. Не след им ходить и попрошайничать.
Он не мог ничего ответить, так как слезы хлынули у него из глаз с новой силой, а только крепко пожал морщинистую руку матери. Вдруг он вскочил как ужаленный.
— А что сказал бы отец?
— В свое время отец хозяйничал, а теперь ты, — ответила мать. — Пока он был жив, нужно было ему повиноваться. Теперь ты можешь быть самим собой.
— Я и так не притворяюсь, — сказал он.
— Нет, но ты стараешься во всем подражать отцу. Отец изведал нужду и пуще всего ее боялся. Он и стал думать, что раньше всего надо заботиться о себе. А ты не знал горя, от которого очерствела бы твоя душа. У тебя всего вдоволь, и было бы стыдно, если бы ты не думал о других.
Когда нищенки вошли в комнату, мальчик с пальчик забился в темный уголок. Вскоре он заметил ключ от сарая, торчавший из кармана сюртука, который висел на стуле.
«Вот, когда хозяин будет выгонять девочек, я схвачу ключ и убегу», — подумал он.
Однако девочек не выгнали, и он сидел в своем уголке, не зная, что предпринять.
Мать долго разговаривала с сыном. Он мало-помалу успокоился, а лицо его преобразилось и просияло. Морщинистые руки все еще обнимали его.
— Теперь пора ложиться, — сказала старуха.
— Нет, я еще не могу лечь, — ответил он и быстро встал. — Мне нужно еще кое-кого пустить на ночлег.
Не говоря больше ни слова, он надел сюртук, зажег фонарь и вышел. На дворе было по-прежнему холодно и сыро. Он думал о том, узнает ли его лошадь и захочет ли вернуться в свое старое стойло. Когда он проходил по двору, то какая-то дверь хлопнула от ветра. «Опять дверь сарая открылась», — подумал он и остановился, чтобы ее запереть. Только он хотел задвинуть засов, как ему почудился шорох в сарае.
Дело в том, что мальчик вышел вместе с ним и побежал прямо к сараю, подле которого оставались животные. Но они уже не стояли на дожде. Ветер сорвал с сарая дверь, и они оказались под крышей. Когда мальчик вскочил к ним в сарай, то и раздался тот шорох, который и услышал хозяин.
Он осветил фонарем сарай и увидел целый ряд спящих животных. Людей там не было. Животные без всякой привязи лежали на полу, где оказалось немного соломы.
В первую минуту он рассердился, стал кричать и топать ногами, чтобы выгнать непрошеных гостей. Но животные не двигались с места. Только одна старая кляча поднялась и подошла к нему.
Хозяин сразу замолк. Он узнал свою лошадь. Повернул фонарь, а она доверчиво положила ему голову на плечо. Он стал гладить ее.
— Ах ты, моя лошадка! — сказал он. — Что они с тобой сделали! Да, милая, я тебя куплю у них. Теперь уж мы с тобой не расстанемся. Ты будешь делать, что захочешь. Другие пусть тут ночуют, а тебя я отведу в конюшню. И овса я буду давать тебе вволю. Ты откормишься и опять будешь самой красивой лошадкой в округе. Да, да!