ГЛАВА XXI. ПЛАТЬЕ ИЗ БАРХАТА И ДЕРЮГИ
Суббота, 23 апреля.
Мальчик летел высоко над землей. Под ним расстилалась обширная Эстгётская равнина, и мимоходом он считал белые церкви, мелькавшие в небольших рощицах. Вскоре он уж насчитал пятьдесят, но затем сбился и прекратил.
Почти все дома были двухэтажные, выбеленные, очень приличные на вид. Мальчик изумлялся. «Здесь, кажется, вовсе нет крестьян, — рассуждал он. — Я вижу только господские усадьбы».
А гуси закричали:
— Здесь крестьяне живут как господа! Здесь крестьяне живут как господа!
Равнина уж очистилась от снега и льда, и везде начались весенние работы.
— Что там за длинные раки ползут по полю? — спросил мальчик.
— Это плуги с волами! Это плуги с волами! — разом ответили гуси.
Волы тащились до того медленно, что совсем не видно было, как они передвигаются. Гуси закричали им:
— Эй, в нынешнем году не закончите! В нынешнем году не закончите!
Волы в долгу не остались. Они подняли головы и замычали:
— Мы за один час приносим больше пользы, чем вы за всю свою жизнь!
Местами плуги были запряжены лошадьми, и лошади работали гораздо усерднее, чем волы.
— Вам не стыдно исполнять воловью работу? — спрашивали гуси у лошадей. — Вам не стыдно исполнять воловью работу?
— А вам не стыдно лентяйничать? — ржали лошади в ответ.
Пока лошади и волы работали в поле, баран расхаживал по двору. Его только что остригли. Он сердился, отталкивал ягнят, задирал цепную собаку и гордо разгуливал, словно хозяин.
— Баран, баран, куда ты дел свою шерсть? — крикнули пролетавшие гуси.
— Отослал на «Драгс» в Норрчёпинг, — ответил баран с протяжным блеянием.
— Баран, баран, куда ты дел свои рога? — допытывались гуси.
Но к своему великому огорчению, баран никогда не имел рогов, и ничем его нельзя было так сильно обидеть, как этим вопросом. Он долго подпрыгивал и в бессильной злобе бодал воздух воображаемыми рогами.
По дороге шел человек и гнал на продажу маленьких поросят. Поросята бежали дружно, держались вместе.
— Ноф, ноф, ноф! Нас рано забрали от отца с матерью! Ноф, ноф, ноф! Что с нами, бедными, будет? — говорили они.
Дикие гуси не стали дразнить несчастных поросят.
— Будет лучше, чем вы думаете! — крикнули они и этим ограничились.
Никогда еще гуси не были в таком веселом настроении. Они не торопились, перелетали от двора к двору и подшучивали над домашними животными.
Проносясь над равниной, мальчик вспомнил сагу, которую ему когда-то довелось слышать. Подробности он успел позабыть и знал только, что там говорилось о платье, которое наполовину было сделано из золотистого бархата, наполовину — из серой дерюги. Но владелец так разукрасил дерюгу жемчугом и бриллиантами, что она больше сверкала и бросалась в глаза, чем бархат.
Мальчик невольно думал о дерюге, глядя на Эстергётланд, который представлял собой большую равнину, окаймленную с севера и с юга горными кряжами, поросшими лесом. Обе горные цепи сияли в утреннем свете, словно одетые золотым покрывалом, а равнина с обнаженными полями была похожа на серую дерюгу.
Однако людям хорошо жилось на этой плодородной равнине, и они постарались ее украсить как можно наряднее. Перед глазами мальчика мелькали города и усадьбы, церкви и фабрики, замки и железнодорожные станции, словно крупные и мелкие драгоценные камни. Черепичные крыши сверкали на солнце, а оконные стекла переливались всеми цветами радуги. Желтые проезжие дороги, блестящие рельсы и синие каналы вились между поселениями, как пестрые ленточки. Линчёпинг окружал свой собор, как жемчужная оправа окружает драгоценный камень, а степные усадьбы казались дорогими булавками или запонками. Узор хотя и не отличался правильностью, но был великолепен, и на него было не наглядеться.
Гуси свернули в сторону Гёта-канала. Там тоже шли весенние приготовления. Рабочие чинили берега и перекрашивали большие ворота шлюзов.
Да, повсюду шла работа, чтобы должным образом встретить весну, и города не составляли исключение. Каменщики и маляры приводили в порядок дома, горничные мыли окна. У пристани выстраивались парусные лодки и пароходы.
От Норрчёпинга гуси полетели вдоль старой горной дороги, где встречались глубокие ущелья и дикие вершины. Вдруг мальчик вскрикнул. Он сидел и болтал ногами, и у него свалился один из деревянных башмаков.
— Белый, Белый! — вопил он. — Я потерял башмак!
Гусь тотчас же опустился на землю, но в это время мальчик увидел, что двое детей, шедших по дороге, подняли его башмак.
— Белый, Белый! — воскликнул мальчик. — Лети назад! Мы опоздали. Я уж не верну свой башмак.
А на дороге стояла девочка Ооса со своим маленьким братом Матсом. Они рассматривали деревянный башмачок, упавший с неба.
— Это дикие гуси его бросили, — сказал маленький Матс.
Она долго стояла и не спускала глаз с находки. Потом она сказала медленно, с расстановкой:
— Помнишь, маленький Матс, когда мы проходили мимо Эведского монастыря, нам сказали в одном дворе, что видели гнома в кожаных штанах и деревянных башмаках, как у простого рабочего? А в Виттшёвле одна девочка сказала, что видела гнома в деревянных башмаках верхом на гусе. И знаешь, маленький Матс, мы сами, возвращаясь к себе в хижину, видели такого человечка, которой тоже сел на гуся и улетел с ним. Может быть, этот самый гном теперь пролетел над нами и потерял свой башмак?
— Наверное, — ответил маленький Матс.
Они вертели башмачок во все стороны и внимательно разглядывали его, — ведь не каждый день можно найти башмак гнома на дороге.
— Постой, маленький Матс! — сказала Ооса. — Сбоку что-то написано.
— Правда, буквы очень мелкие.
— Покажи мне! Ах, здесь написано… здесь написано: «Нильс Хольгерссон из З. Вемменхёга».
— Вот удивительно! — воскликнул маленький Матс.