ГЛАВА XII. БОЛЬШОЙ МОТЫЛЕК
Среда, 6 апреля.
Гуси пролетали над длинным островом, который теперь отчетливо виднелся. У мальчика на душе было легко и весело. Он радовался в такой же мере, как огорчался накануне, когда искал своего гуся.
Остров состоял из внутреннего пустынного плоскогорья, окруженного кольцом плодородной земли. И мальчик вдруг понял смысл разговора, который ему довелось слышать накануне вечером.
Он отдыхал около одной из ветряных мельниц на плоскогорье, как вдруг подошли два пастуха со стадом овец и с собаками. Мальчик не боялся, так как был под лестницей мельницы. Однако пастухи присели на ту же лестницу, и мальчику поневоле нужно было притаиться.
Один пастух был молодой, самой заурядной наружности. Зато другой был странного вида старик. Его большое, костлявое тело как-то не шло к маленькой голове и нежным, тонким чертам лица. Сначала он сидел и молчал, вперив усталый взор в туман. Затем он повернулся к своему спутнику и заговорил с ним. Тот вынул из мешка хлеб с сыром и стал ужинать. Он не отвечал, но слушал терпеливо, словно думал: «Сделаю одолжение, послушаю его».
— Я тебе что-то расскажу, Эрик, — начал старый пастух. — Мне думается, что в былые времена, когда люди и звери были крупнее, водились и большие мотыльки. Жил когда-то мотылек, и были у него крылья шириною с море. Они отливали лазурью и серебром, и все звери останавливались, чтобы посмотреть на мотылька, когда он летел по воздуху. Однако был один недостаток у мотылька — непомерно большое туловище, и потому крылья с трудом носили его. Все обошлось бы благополучно, если б он летал только над землею. Но он вздумал пролететь над Балтийским морем. Он не успел еще далеко отлететь, как поднялась буря и стала трепать ему крылья. Можешь себе представить, Эрик, что значит буря для нежных крыльев мотылька! В минуту они оторвались, закружились, и, разумеется, несчастный мотылек упал в море. Сначала он носился по волнам, но потом застрял на подводных камнях около Смоланда. И там навсегда осталось его большое, длинное туловище. Думается мне, Эрик, если б мотылек лежал на земле, то его тело скоро сгнило бы и рассыпалось в прах. Но в море и на скалах оно постепенно пропиталось известью и затвердело, словно камень. Ты знаешь, что на берегу можно найти немало окаменелостей. Я думаю, то же случилось и с мотыльком. Лежа в Балтийском море, он окаменел и превратился в длинную, узкую скалу.
Он остановился в ожидании ответа, но молодой пастух только кивнул и сказал:
— Продолжай, посмотрим, к чему ты ведешь.
— Заметь себе, Эрик, что остров Эланд, где мы с тобою живем, — не что иное, как бывшее туловище мотылька. Если присмотреться, то ясно видно, что это мотылек. На севере узкая шея и круглая голова, на юге — брюшко, которое сначала расширяется, а потом заостряется.
Он опять замолчал, ожидая, какое впечатление его слова произведут на товарища. Но молодой пастух преспокойно ел и только снова кивнул старику, чтобы он продолжал.
— Когда уж мотылек окаменел, то прилетели по ветру семена и вздумали пустить в скале корни. Однако им было трудно удержаться на обнаженной гладкой поверхности, и долго там, кроме осоки, ничего не росло. Потом появился терн, подсолнух и шиповник. Но даже и теперь гора не совсем заросла и местами сквозит земля. Разумеется, там, где такой тонкий слой земли, нельзя ни пахать, ни сеять. Но если допустить, что пустынная степь и окружающие ее скалы составились из туловища мотылька, то ты вправе спросить меня: откуда же взялась земля под горою?
— Совершенно верно, — сказал молодой пастух, не переставая жевать. — Я только что хотел спросить об этом.
— Не забудь, что Эланд много лет лежал в воде, и за это время около него скоплялось все, что пробивалось волнами: водоросли, песок, раковины. Затем с востока и с запада постепенно стали обрушиваться камни и валуны. От этого получилось пологое побережье, на котором могут расти хлеба, цветы и деревья. Здесь, на твердом теле мотылька, пасутся только овцы, коровы и молодые лошади, здесь живут только пигалицы и нет никаких строений, кроме ветряных мельниц и сложенных из камня шалашей, где в непогоду укрываются пастухи. Зато внизу, на побережье, есть села, рыбацкие деревни и даже целый город.
Он вопросительно взглянул на товарища. Тот уж окончил ужин и сворачивал свой мешок.
— Что ж ты хочешь этим сказать? — спросил он старика.
— Я хотел бы знать только одно, — сказал старый пастух, понижая голос до шепота и всматриваясь в туман своими маленькими глазками, — хотел бы знать только одно: известно ли крестьянам, живущим в береговых селениях, или рыбакам, закидывающим сети в море, или купцам в Боргхольме, или публике, приезжающей летом на морские купанья, или путешественникам, осматривающим развалины Боргхольмского замка, или охотникам, стреляющим по осени куропаток, или художникам, сидящим на травке и рисующим овец и ветряные мельницы, — известно ли хоть одному из них, что этот остров когда-то был мотыльком с большими блестящими крыльями?
— О да! — неожиданно воскликнул молодой пастух. — Кто хоть раз сидел вечером здесь, на краю скалы, слушал, как поют соловьи в кустах, и смотрел на Кальмарский пролив, тот должен был понять, что этот остров не чета другим!
— Мне интересно знать, — продолжал старик, — не хотелось ли кому-нибудь из них придать ветряным мельницам такие большие крылья, чтобы они могли достать до неба; такие большие крылья, чтобы они могли поднять остров из моря и понести его по воздуху, и тогда он летел бы рядом с другими мотыльками.
— Может быть, в твоих словах и есть правда, — сказал молодой пастух. — Иногда в летнюю ночь, когда звезды так высоко сияют над островом, мне кажется, что он хочет подняться из моря и улететь.
Однако, когда старику удалось вызвать молодого на разговор, сам он уже почти не слушал его.
— Хотелось бы мне знать, — сказал он еще тише, — не может ли мне кто-нибудь объяснить, отчего здесь, на скалах, человека охватывает такая тоска? Я ее чувствовал всю жизнь, и мне кажется, что она закрадывается в душу каждого здешнего жителя. Хотел бы я знать, не понял ли еще кто-нибудь истинную причину нашей тоски? А причина та, что этот остров — мотылек, тоскующий по своим крыльям.