ГЛАВА XI. ЮЖНЫЙ МЫС
3—6 апреля.
В южной части Эланда находится старинное королевское поместье Оттенбю. Это большое имение рассекает остров поперек, с одного берега до другого. Любопытно, что во все времена оно было излюбленным пристанищем зверей. В XVII веке, когда короли стали приезжать на Эланд для охоты, остров изобиловал дичью. В XVIII веке там был конский завод и овчарня с сотнями овец. Теперь в Оттенбю нет ни чистокровных скакунов, ни овец. Зато там обитают огромные табуны молодых лошадей для шведской кавалерии.
Во всей округе нет ни одного поместья, которое могло бы служить таким удобным пристанищем для коней. На восточном берегу находится луг в четверть мили длиною, где животные могут пастись и резвиться на свободе. Рядом с ним знаменитая роща из вековых дубов, которая защищает от солнца и от сильного эландского ветра.
Не надо также забывать длинной стены, которая простирается от одного берега к другому и отделяет Оттенбю от остальной части острова. Она показывает животным, где граница королевского поместья, чтоб они знали свое место и не заходили в чужие владения.
В Оттенбю много домашних животных, но и дикие звери, по-видимому, рассчитывают всегда найти здесь кров и приют и потому устремляются сюда целыми стадами. Не только олени, зайцы и куропатки охотно селятся в Оттенбю, но весною и ранней осенью сюда прилетают тысячи перелетных птиц. На болотистом восточном берегу, пониже луга, они устраивают привал, чтобы подкрепиться и отдохнуть.
Когда дикие гуси с Нильсом прибыли на Эланд и, подобно остальным, опустились на берегу около пастбища, туман продолжал окутывать остров. Мальчик был поражен тем, что берег сплошь покрыт птицами.
Берег был песчаный, с прибитыми морем камушками и водорослями. Нильс по своей воле ни за что бы здесь не остановился, но птицы, очевидно, считали это место настоящим раем. Утки и серые гуси щипали травку на лужайке, другие птицы прыгали по берегу, нырки ловили рыбу в воде. Но самое большое движение было на отмелях среди водорослей, близ берега. Там птицы искали червяков и личинок, которые, вероятно, водились в изобилии, так как не слышно было, чтобы кто-нибудь жаловался на недостаток пищи.
Большинство птиц собирались лететь дальше и остановились только передохнуть. Когда предводительница находила, что ее стая достаточно подкрепилась и отдохнула, она говорила:
— Теперь довольно! Пора дальше.
— Нет, еще, еще! Мы совсем не насытились! — кричали ее спутники.
— Вы думаете, можно так наедаться, что и с места не сдвинься? — возражала предводительница.
Она взмахивала крыльями и улетала. Но еще не раз ей приходилось возвращаться, так как она не могла убедить остальных, чтобы они следовали за нею.
В крайних водорослях лежала стая лебедей. Им не хотелось выходить на землю; они отдыхали, покачиваясь на воде. Время от времени они ныряли с головой и доставали себе пищу со дна моря. Если им удавалось найти что-нибудь особенно хорошее, то они громко кричали, и крик их звучал, как труба.
Когда мальчик узнал, что внизу есть лебеди, то побежал к ним. Он никогда не видел диких лебедей, и ему удалось подойти совсем близко.
Не один только мальчик услыхал лебединые голоса, дикие гуси, серые гуси, утки и нырки тоже проплыли между водорослями, окружили кольцом стаю лебедей и стали на них глазеть. Лебеди взъерошили перья, распластали крылья, как паруса, и высоко подняли шеи. Иногда какой-нибудь лебедь подплывал к гусю, нырку или дикой утке и говорил несколько слов. А собеседник даже не решался ответить такой важной птице.
Одному бедовому маленькому нырку надоели все эти церемонии. Быстро нырнул он и скрылся под водою. Вдруг какой-то лебедь вскрикнул и поплыл, так быстро перебирая лапками, что даже вода вспенилась. Затем он остановился и постарался опять принять торжественный вид. Но вот другой лебедь вскрикнул и поплыл, через минуту — третий.
Нырок не мог дольше оставаться под водою и показался на поверхности, маленький, черненький, коварный. Лебеди бросились к нему, но, увидев, что́ это за разбойник, повернули назад, словно считали ниже своего достоинства воевать с ним. Он опять нырнул и стал щипать лебедей за ноги. Им, несомненно, было больно, а все-таки надо было сохранять достоинство. И они нашли для себя выход. Они так захлопали крыльями, что казалось, гром загремел, и довольно долго вприпрыжку двигались по воде, пока не набрали под крылья достаточно воздуха. Тогда они поднялись и улетели. Другим птицам без них стало скучно. Даже те, которых раньше забавляли проказы нырка, теперь бранили его за чрезмерную дерзость.
Мальчик вернулся на берег. Ему хотелось посмотреть, как играют бекасы. По маленьким тельцам, длинным ногам и шеям, по легким, бесшумным движениям их можно было принять за крошечных журавлей, только они были не серого, а коричневого цвета. Они стояли длинным рядом на берегу, где разбивались волны. Когда волна набегала, весь ряд отступал; когда она катилась назад, все бежали за нею.
Наряднее всех птиц были морские утки. Они приходились родственницами обыкновенным уткам: у них тоже было тяжелое, короткое туловище, широкий клюв и плавательные перепонки. Зато одеты они были гораздо красивее. Оперение у них было белое, но вокруг шеи шла желто-черная полоска; крылья отливали зеленым, красным и черным; кончики крыльев были черные, а черно-зеленая голова блестела, как шелк. Когда какая-нибудь из них показывалась на берегу, то другие птицы восклицали:
— Смотрите, смотрите, как она умеет одеваться!
— Если б они не были так хороши, то им не нужно было бы зарываться ногами в землю и они могли бы лежать на песке так же свободно, как другие птицы, — насмехалась коричневая дикая утка.
— Как бы она ни наряжалась, а носа своего не спрячет, — сказал серый гусь. Он намекал на то, что у морских уток на клюве большой бугор, который им портит наружность.
Возле берега над водой летали чайки и морские ласточки и ловили рыбу.
— Что у вас за рыба? — спросил серый гусь.
— Килька, эландская килька, самая лучшая рыба в мире, — сказала чайка. — Не хочешь ли отведать?
Она набрала полный клюв мелкой рыбы и хотела дать ее гусю.
— Фу, неужели ты думаешь, что я буду есть эту гадость?
На следующее утро опять был туман. Дикие гуси ходили по лугу и щипали траву, а мальчик на берегу собирал ракушки. Он думал, что ему, может быть, на другой день придется попасть в такое место, где нет ракушек, и хотел сделать мешочек, чтобы набрать их про запас. На лугу была сухая осока, достаточно гибкая и крепкая, и он стал плести себе из нее ранец. Много часов ушло на эту работу. Зато когда ранец был готов, мальчик остался очень доволен. В полдень дикие гуси неожиданно подскочили к нему и спросили, не видел ли он их белого товарища.
— Нет, не видел, — ответил мальчик.
— Недавно он был с нами, — сказала Акка, — а теперь мы не знаем, где он.
Мальчик вскочил в испуге. Он спрашивал гусей, не видели ли они лиса или орла, не было ли поблизости человека, но гуси ничего подозрительного не заметили. Вероятно, Белый заблудился в тумане.
Так или иначе, но мальчик чувствовал себя глубоко несчастным и побежал его искать. Туман защищал его от посторонних взоров, зато и сам он ничего не видел. Он бежал вдоль берега на юг, к маяку и пушке. Везде галдели птицы, но белого гуся не было. Мальчик зашел даже во двор Оттенбю, обследовал каждый из высоких, старых дубов в роще, но нигде не нашел своего гуся.
Он искал и искал до самих сумерек. С тяжелым сердцем вернулся он назад. Он был подавлен своим несчастьем. Он видел, как глупо было с его стороны надеяться на то, что домашний гусь может безопасно путешествовать по всей стране.
Но что это большое, белое на лугу среди тумана, как не гусь? Белый был цел и невредим и очень радовался, что нашел дорогу к остальным гусям. Туман так сбил его с толку, что он целый день блуждал по острову. Мальчик радостно обнял гуся и просил его беречься и не отставать от других. И гусь торжественно обещал больше никогда этого не делать. Никогда!
Однако на следующее утро, когда мальчик ходил по берегу и собирал ракушки, гуси опять окружили его, спрашивая, не видел ли он Белого.
— Нет, не видел? А его опять нет. Вероятно, он заблудился в тумане, как и накануне, — предположили они.
Мальчик в ужасе побежал его искать. Он нашел такое место, где стена Оттенбю обрушилась, и он свободно мог пролезть. Он осмотрел всю дюну, которая здесь настолько широка, что на ней помещаются поля, луга и крестьянские дворы. Затем он взобрался на плоскогорье, занимающее середину острова, где нет других строений, кроме ветряных мельниц, и нет другой растительности, кроме тощей травки, из-под которой сквозит белый известняк.
Однако гуся нигде не было, и мальчик должен был возвратиться на дюну, так как вечерело. Он был убежден, что теперь окончательно потерял своего товарища, и в отчаянии не знал, что предпринять. Он опять полез на стену, как вдруг услышал подле себя шорох. Оглянувшись, он увидел неясные очертания какой-то фигуры, которая как будто шевелилась на куче камней около стены. Он подошел ближе и увидел, что белый гусь с длинными водорослями в клюве с трудом взбирается на камни. Гусь не видел мальчика, и тот его не окликнул, так как хотел узнать, отчего он уже второй день исчезает.
Причина скоро открылась. На куче камней лежала молодая серая гусыня. При виде Белого она радостно вскрикнула. Мальчик подкрался еще ближе, чтобы услышать их разговор. Тут он узнал, что у серой гусыни повреждено крыло и она не может летать, а спутники ее давно уж умчались и оставили ее одну. Она чуть не умерла с голода, но вчера белый гусь услышал ее зов, пришел к ней и стал приносить ей еду. Оба надеялись, что она оправится до тех пор, когда ему придется покинуть остров. Но гусыня все еще не могла ни стоять, ни ходить. Гусь очень огорчался, хотя утешал ее тем, что они еще долго останутся на острове. Затем он пожелал ей спокойной ночи и пообещал прийти на следующий день.
Мальчик дал гусю отойти, а затем сам влез на камни. Он был сердит и хотел сказать гусыне, что белый гусь принадлежит ему и должен нести его в Лапландию, а следовательно, не может остаться здесь ради нее. Однако, увидев молодую гусыню вблизи, он понял, почему гусь два дня носил ей еду и почему он скрывал, что помогает ей. У нее была чудная головка, шелковистые перья и кроткие, умоляющие глаза.
Заметив мальчика, она хотела убежать, но больное крыло не позволяло ей двигаться.
— Не бойся, — сказал мальчик и в подтверждение своих слов остановился на некотором расстоянии. — Я мальчик с пальчик, попутчик гуся Мортена.
Он стоял и придумывал, что бы сказать. У животных иногда бывает что-то особенно привлекательное, располагающее к ним все сердца. То же было и с серой гусыней. Как только мальчик с пальчик отрекомендовался, она грациозно наклонила голову и шею и заговорила приятным голосом. Мальчик просто ушам своим не верил, что так может говорить гусыня.
— Очень рада, что ты пришел мне помочь, — сказала она. — Я слышала от белого гуся, что нет никого умнее и добрее тебя.
Она произнесла это с чувством такого уважения, что мальчик даже смутился. «Это не может быть птица, — думал он. — Вероятно, это заколдованная принцесса».
Ему очень хотелось ей помочь, и он своими крошечными ручонками стал ощупывать ее крыло. Оказалось, что оно не сломано, а только вывихнуто.
— Ну, крепись! — воскликнул он и принялся вправлять ей крыло. Собственно, для первого раза он сделал это быстро и довольно недурно, но, вероятно, причинил бедной гусыне сильную боль, так как она громко вскрикнула и без чувств упала на камни.
Мальчик перепугался. Он хотел ей помочь, а она вдруг умерла! Одним прыжком он соскочил с камней и убежал. У него было такое чувство, словно он совершил убийство.
На следующее утро воздух очистился от тумана и сделался прозрачным. Акка объявила, что надо продолжать путешествие. Все гуси охотно согласились, только Белый возражал, и мальчик догадывался почему: ему не хотелось расставаться с серой гусыней. Однако Акка на него не обратила внимания и пустилась в путь.
Мальчик сел на спину гуся, и Белый последовал за стаей, хотя медленно и неохотно. Нильс радовался, что они покидают остров. Его мучила совесть, но он не хотел сказать гусю, что произошло, когда он хотел полечить гусыню. «Пусть лучше Мортен ничего не знает», — решил он.
В то же время он удивлялся, что Белый с легким сердцем решается покинуть гусыню. Вдруг Белый повернул назад. Очевидно, воспоминание о серой гусыне охватило его. А путешествие в Лапландию… да бог с ним! Как же лететь с другими, когда она, одинокая и больная, осталась?! В несколько взмахов он долетел до камней. Однако молодой гусыни на камнях не оказалось.
— Пуховочка, Пуховочка, где ты? — кричал гусь.
«Должно быть, ее утянул лис», — думал мальчик.
Вдруг милый голос ответил:
— Я здесь, гусь, я здесь! Я купаюсь.
И серая гусыня вынырнула из воды совершенно живая и здоровая. Она рассказала, как мальчик с пальчик вправил ей крыло и как она выздоровела. Капли воды сверкали на ее шелковистых перьях, и мальчик с пальчик опять подумал, что это, наверно, заколдованная принцесса.