— Не лучше ли нам удалиться, заметил Фикс, заботившийся о безопасности своего „вора“. — Если в спорном вопросе замешана Англия, то мы можем пострадать!
— Английский гражданин.... отвечал Филеас Фогг.
Он не успел докончить начатой фразы, как вдруг за ним раздались неистовые клики: „Ура! ура! Мендибой!“ Толпа избирателей появилась на террасе, для того чтобы с тылу напасть на сторонников Камерфильда.
Мистер Фогг, мистрис Ауда и Фикс очутились между двух огней. Спасаться бегством было поздно. Невозможно было устоять против течения толпы, вооруженной палками со свинцовыми оконечностями и кастетами. Филеас Фогг и Фикс, старавшиеся защитить молодую женщину, подверглись сильнейшим толчкам. Мистер Фогг, сохраняя свое обычное хладнокровие, напрасно прибегал к природному оружию Англичан. Великан с рыжею бородой и загорелым лицом, бывший повидимому предводителем отряда, замахнулся на мистера Фогга своим огромным кулаком, от которого последний мог сильно пострадать, еслибы преданный Фикс не заслонил его собою. На лбу инспектора мгновенно вскочила огромная шишка, и шляпа его превратилась в фантастический убор.
— Yankee! проговорил мистер Фогг, бросая презрительный взгляд на своего противника.
— Englich! отвечал тот.
— Мы видимся с вами не в последний раз!
— Всегда готов к вашим услугам. Ваше имя?
— Филеас Фогг. А ваше?
— Полковник Стамп Проктор.
После этого толпа отхлынула. Фикс был опрокинут, но тотчас же встал. Его дорожное пальто было разорвано на две неравные части, а панталоны походили на нижнюю одежду Индийцев. Но за то мистрис Ауда осталась невредима, и один Фикс пострадал от удара.
— Благодарю вас, сказал Филеас Фогг инспектору, когда они вышли из толпы.
— Не за что́, отвечал Фикс, — но пойдем скорее.
— Куда?
— В магазин чтобы переменить платье.
И действительно перемена костюма была необходима. Платья Филеаса Фогга и Фикса были превращены в лохмотья, как будто они дрались за почтенных Камерфильда и Мендибоя.
Час спустя, снова прилично одетые и причесанные, они возвратились в гостиницу.
Паспарту в отсутствие своего господина вооружился полдюжиной шестиствольных револьверов-кинжалов. При виде Фикса в их обществе, он нахмурил брови, но успокоился, когда мистрис Ауда рассказала ему в нескольких словах о случившемся с ними происшествии. Очевидно Фикс
не был более их врагом. Он держал слово.
После обеда привели экипаж, и наши путешественники отправились на железную дорогу. Садясь в экипаж, мистер Фогг спросил Фикса:
— Вы после того не видали полковника Проктора?
— Нет, отвечал Фикс.
— Я возвращусь сюда, чтобы еще раз увидеться с ним, спокойно проговорил Филеас Фогг. — Английский гражданин не должен прощать подобного обращения.
Сыщик улыбнулся и не отвечал ни слова. Но очевидно было что мистер Фогг принадлежал к числу тех Англичан которые, порицая дуэли в своем отечестве, сами готовы драться в чужой стране для поддержания своей чести.
В три четверти шестого путешественники прибыли на станцию железной дороги; поезд уже готовился к отъезду.
Прежде чем сесть в вагон, Филеас Фогг подошел к одному из служащих.
— Скажите, любезный, спросил он его, — не было ли сегодня какого-нибудь волнения в Сан-Франсиско?
— Нет, отвечал тот, — сегодня происходил митинг по случаю выборов.
— Вероятно по случаю избрания главнокомандующого? спросил мистер Фогг.
— О, нет, по случаю избрания мирового судьи.
После этого разговора, Филеас Фог сел в вагон и понесся в Нью-Йорк.
XXVI. Скорый поезд Тихоокеанской железной дороги.
Ocean to Ocean (от Океана к Океану), говорят Американцы, и эти три слова должны бы служить общим наименованием большой артерии железной дороги пересекающей Американские Соединенные Штаты в наибольшем их протяжении. Но, в действителъности, Тихоокеанская железная дорога разделяется на две отдельные части: на Центрально-Тихоокеанскую, от Сан-Франсиско до Огдена, и Союзо-Тихоокеанскую, между Огденом и Омагой. Там сливаются пять отдельных линий, благодаря которым Омага находится в беспрерывных сношениях с Нью-Йорком. Итак Нью-Йорк и Сан-Франсиско в настоящее время соединены непрерывною металлическою лентой не менее трех тысяч семисот восьмидесяти шести миль длиной. Между Омагой и Тихим Океаном железная дорога пересекает страну еще посещаемую Индийцами и дикими зверями — обширную пространством территорию, в которой мормоны основали колонии, около 1845 года, после того как их выгнали из Иллинойса. В прежние времена, при самых благоприятных условиях, употребляли шесть месяцев на переезд от Нью-Йорка до Сан-Франсиско; теперь употребляют всего семь дней. В 1862 году, не взирая на оппозицию депутатов Юга, желавших провести линию более южную, полотно железной дороги проложено было между сорок первою и сорок второю параллелью. Незабвенный президент Линкольн сам определил в штате Небраске, в городе Омаге начало линии новой сети. Работы немедленно начались и продолжались с американскою деятельностью, чуждою всего бумажного и бюрократического. Быстрота работы ни в каком случае не должна была повредить достоинству исполнения. На равнинах проводилось до полуторы мили в день. Локомотив, пробегавший по рельсам положенным накануне, привозил рельсы для следующого дня и несся по ним по мере того как они укладывались.
От Тихоокеанской дороги отделяются многие ветви в штатах Иовы, Канзаса, Колорадо и Орегона. Оставив Омагу, она идет по левому берегу Платт-Райвера до устья северного рукава, потом следует вдоль южного рукава, пересекает территорию Ларами и горы Вахсата, обходит Соленое Озеро, примыкает к городу этого названия, столице мормонов, углубляется в долину Тюиллы, идет по американской пустыне, по горам Седара и Гумбольдта, через реку Гумбольдта,
Сиерру-Неваду, и спускается через Сакраменто к Тихому Океану, и при всем этом протяжении, нигде, даже посреди Скалистых Гор, она не имеет уклона более чем на 112 футов на милю.
Такова эта длинная артерия, которую поезды проходят в семь дней и которая даст возможность досточтимому Филеасу Фоггу, — по крайней мере он так надеялся, — сесть 11го декабря на ливерпульский пароход в Нью-Йорке.
Вагон занятый Филеасом Фоггом был род длинного омнибуса, который лежал на двух системах из четырех колес, подвижность которых дает возможность проходить по всем изгибам пути. Внутри никаких отделений, два ряда кресел, расположенных по обе стороны перпендикулярно к оси, между которыми оставался проход в гардеробную и другие кабинеты, коими снабжены все вагоны. На всем протяжении поезда вагоны сообщаются между собою посредством платформ, и пассажиры могут разгуливать от одного конца поезда до другого. Так прогуливался кондуктор; так прогуливались продавцы книг и газет, съестныхь припасов, напитков и сигар, на что́ в покупателях недостатка не было.
Путешественники отправились с Оаклендской станции в шесть часов вечера. Тогда наступила уже ночь, ночь холодная, темная, с небом покрытым снеговыми тучами. Поезд двигался не скоро; принимая в расчет остановки, он проходил не более 20ти миль в час, что́, однако, не могло помешать ему пройти Соединенные Штаты в назначенное время.
В вагоне говорили мало. К тому же сон склонил вскоре пассажиров. Паспарту сидел рядом с полицейским инспектором, но не разговаривал с ним. Со времени последних событий отношения их стали значительно холоднее. Фикс не изменился в обращении, но Паспарту соблюдал крайнюю сдержанность и готов был при малейшем подозрении задушить своего прежнего друга.
Спустя час по отходе поезда, пошел снег, но к счастию мелкий, который не мог задержать движения поезда. Из окон видна была только бесконечная белая скатерть, по которой стлался сероватый дым локомотива.
В восемь часов в вагон вошел служитель и объявил что пробил час ложиться спать. Вагон этот был спальный, который в несколько минут преобразовывался в спальню; спинки кресел опускались, матрацы, тщательно упакованные, раскидывались на них, в несколько минут устраивались отдельные помещения, и каждый пассажир имел в своем распоряжении комфортабельную кровать, которую плотные занавески укрывали от всякого нескромного взгляда. Простыни были белые, подушки мягкие. Оставалось только ложиться и спать, что́ и сделал каждый, как будто бы в удобной каюте парохода, между тем как поезд на всех парах несся по штату Калифорнии.
В этой части территории, простирающейся между Сан-Франсиско и Сакраменто, почва довольно ровная. Эта часть железной дороги, под названием Центральной Тихоокеанской дороги (Central Pacific road), имела исходным пунктом Сакраменто и двигалась к востоку, навстречу той которая шла от Омаги. От Сан-Франсиско до столицы Калифорнии линия шла прямо к северо-востоку, вдоль Американской Реки впадающей в залив Сан-Пабло. 120 миль, разделяющие эти два важные города, пройдены были в три часа, и около девяти часов, когда пассажиры только-что заснули, они миновали Сакраменто. Значит они не видали ничего в этом городе, резиденции законодательных палат штата Калифорнии, ни его великолепных набережных, ни широких улиц, ни громадных домов, ни скверов, ни храмов. По выходе из Сакраменто, поезд, миновав несколько станций, вступил в горы Сиерры-Невады. Было семь часов когда они подошли к станции Сиско. Час спустя спальня превратилась в обыкновенный вагон, и путешественники могли из окон любоваться живописным зрелищем этой гористой страны. Путь поезда повиновался капризам Сиерры, проходя то по бокам горы, то вися над пропастью, избегая смелыми поворотами высоких выступов, врываясь в узкие ущелья, казавшияся безвыходными. Локомотив с своим большим фонарем, бросавшим яркий свет вокруг, с своим серебристым колоколом, с своим chasse-vache, выступавшим подобно тарану, смешивал свой свист и рев с ревом водопадов и черный дым свой с черными ветвями сосен.
Тоннелей и мостов на пути очень мало. Рельсы обходят горы, не отыскивая в прямой линии кратчайшей дороги от одного пункта до другого и не насилуя природы.
Часов около 9ти через долину Карсона поезд вступил в штат Неваду, следуя все тому же направлению к северо-востоку. В полдень он оставил Рено, где пассажирам даны были двадцать минут на завтрак. От этого пункта железная дорога поднимается на несколько миль к северу по течению реки Гумбольдта. Затем она склоняется к востоку и не оставляет течения реки до холмов Гумбольдта, дающих ей начало, почти на восточной оконечности штата Невады.
После завтрака мистер Фогг, мистрис Ауда и их сопутники заняли снова свои места в вагоне. Расположившись комфортабельно, они смотрели на разнообразный ландшафт мелькавший у них пред глазами, — обширные луга, горы рисующияся на горизонте, ручьи несущие пенистую воду. Иногда огромное стадо бизонов, группируясь вдали, казалось какою-то подвижною плотиной. Эти бесчисленные стада животных не редко противопоставляют неодолимое препятствие движению поездов. Случалось что тысячи этих животных перебирались сомкнутою колонной по рельсам в продолжении нескольких часов. Локомотив тогда принужден останавливаться и ожидать пока освободится путь.
Это самое и случилось теперь. Около трех часов пополудни стадо бизонов тысяч в десять или двенадцать загородило путь. Локомотив, уменьшив ход, попытался пустить свой таран во фланг громадной колонне, но принужден был остановиться пред непроницаемою массой.
Животные эти, buffalos, как их неточно называют Американцы, двигались спокойным шагом, издавая повременам страшное мычанье. Остановить этого движения не было возможности. Когда бизоны двигаются по какому-нибудь направлению, то ничто не может ни остановить ни изменить их хода. Это поток живого мяса, против которого еще не придумано никакой плотины.
Пассажиры, вышедши на платформы, смотрели на это любопытное зрелище. Но тот кому конечно нужно было ехать скорее всех, Филеас Фогг остался на своем месте и философски ожидал, когда буйволам будет угодно освободить путь. Паспарту приходил в ярость от этого скопления
животных. Он охотно бы употребил против них весь свой арсенал револьверов.
— Ну сторонка! воскликнул он, — простые быки задерживают поезды на железных дорогах, да еще выступают как в процессии, ни мало не торопясь, как будто они не заграждают движения! Чорт возьми! желал бы я знать предусмотрел ли такой случай мистер Фогг в своей программе! А этот машинист не смеет пустить своей машины против стада быков!
Машинист не пытался пробить преграду и поступил благоразумно. Он конечно раздавил бы первых буйволов тараном своего локомотива, но как бы ни сильна была машина, она все-таки скоро остановилась бы, поезд сошел бы с рельсов, и путешествие прервалось бы надолго. Лучше всего было ожидать, с тем чтобы потом наверстать потерянное время удвоенною скоростию. Процессия бизонов продолжалась три часа, и путь освободился только при наступлении ночи. В эту минуту последние ряды стада переходили по рельсам, между тем как первые уже исчезли на горизонте.
Итак было восемь часов, когда поезд прошел дефилеи Гумбольдтовых холмов, и половина десятого, когда он вступил на территорию Утаха, в область большого Соляного Озера, в любопытную страну мормонов.
XXVII. Паспарту проходит курс истории мормонов со скоростью двадцати миль в час.
В ночь с 5го на 6е декабря поезд прошел расстояние в пятьдесят миль по направлению к юго-востоку и затем направился к северо-востоку, к Большому Соленому Озеру.
В девятом часу утра Паспарту вышел на площадку подышать воздухом. Погода была холодная, сырая, но снег перестал идти. Солнечный диск, увеличенный туманом, казался огромною золотою монетой, и Паспарту, глядя на него, высчитывал его стоимость на фунты стерлингов, но скоро это полезное занятие прервано было появлением другого путешественника чрезвычайно странной наружности.
Путешественник этот высокого роста, смуглый, с черными усами, сел в вагон на станции Элько; на нем надеты были черные чулки, черная шелковая шляпа, черный жилет, черные панталоны, белый галстук и перчатки из собачьей кожи. Он напоминал собою духовное лицо. Он ходил по вагонам и к каждой двери приклеивал облатками исписанную бумагу.
Паспарту подошел к двери и прочел приклеенное объявление: почтенный „старейшина“ Вилльям Гитч, мормонский миссионер, пользуясь своим пребыванием на поезде № 48, намерен был прочесть лекцию о мормонизме, между одиннадцатью и двенадцатью часами утра, в отделении № 117,
и приглашал джентльменов желавших ознакомиться с тайнами религии „святых последних дней“ слушать его чтение.
„Я непременно пойду слушать его“, сказал себе Паспарту, имевший только понятие о полигамии мормонов, основании мормонского общества.
Объявление стало вскоре известно по всем вагонам. Изо ста путешественников тридцать заинтересовались предстоявшим чтением и собрались к одиннадцати часам в отделение № 117. Паспарту занял место в первом ряду. Ни его господин, ни Фикс не заблагоразсудили явиться на чтение.
В назначенный час старейшина Вилльям Гитч встал с своего места и воскликнул гневным голосом, как бы отвечая на возражение противника:
— Я говорю вам что Джоэ Смит мученик, что брат его Гирам мученик, и что вследствие преследования пророков союзным правительством, Брайгам Юнг также будет мучеником. Кто осмелится утверждать противное?
Никто не пытался противоречить миссионеру, одушевление которого страшно противоречило обычному спокойствию его физиономии. Но гнев его был понятен в виду тех притеснений которым в последнее время подвергались мормоны. Правительство Соединенных Штатов не без труда ограничило права этих фанатиков, бывших совершенно независимыми от него; оно овладело Утахом, подчинило его законам Союза и заключило в тюрьму Брайгама Юнга, объявив его мятежником и полигамистом. С тех пор ученики пророка с удвоенным рвением распространяют свое учение и, в ожидании случая для противодействия, восстают словом против притеснений конгресса.
Старейшина Вилльям Гитч, как мы видели, хотел воспользоваться для распространения своей веры даже своим путешествием.
Он изложил в присутствии собравшихся пассажиров историю мормонизма со времен библейских, сопровождая свой рассказ громкими возгласами и энергичными жестами: он говорил что в земле Израильской мормонский проповедник из колена Иосифова обнародовал правила новой религии и завещал их своему сыну Морому, что много столетий спустя после того, эта драгоценная книга, первоначально написанная на языке Египтян, переведена была Джозефом Смитом младшим, вермонским фермером, мистическим пророком, появившимся в 1825 году, и что последнему явился небесный вестник среди освещенного леса и вручил правила составленные самим Богом.
В эту минуту некоторые из слушателей, не интересовавшиеся обзором истории мормонизма, вышли из вагона; но Вилльям Гитч продолжал рассказывать остальным, как Смит младший, соединив своего отца, двух братьев и нескольких учеников положил основание религии „святых последних дней“, имеющей последователей не только в Америке, но и в Англии, Скандинавии, Германии, между ремесленниками и между людьми свободных профессий; как основана была колония в Огайо, как выстроен был храм на двести тысяч долларов и как в Киркланде основан был город; как Смит сделался банкиром, и как простой человек показывавший мумии вручил ему папирус содержавший рассказ написанный рукой Авраама и других знаменитых людей.
Рассказ становился несколько длинным; ряды слушателей стали еще более редеть, и в вагоне осталось не более двадцати человек.
Но старейшина, ни мало не смущаясь бегством своих слушателей, рассказал подробно о том „как Джоэ Смит в 1837 году обанкрутился, как его разорившиеся акционеры погрузили его в горячую смолу и обваляли в перьях, как через несколько лет после того его нашли в Миссури, в местечке известном под названием „Независимости“, начальником цветущей колонии, имевшим под своим начальством не менее трех тысяч последователей, и как он
должен был бежать на дальний Запад, преследуемый ненавистью язычников.“
В вагоне оставалось только десять человек, между которыми находился Паспарту, слушавший раскащика с величайшим вниманием. Он узнал что после долгих преследований Смит снова появился в Иллинойсе и в 1839 году основал на берегу Миссисипи Науво-ла-белль, население которого возрасло до двадцати пяти тысяч человек, что Смит сделан был мером, верховным судьей и предводителем колонии, что в 1843 году он явился кандидатом на место президента Соединенных Штатов, и что наконец он был схвачен обманом в Карфагене, заключен в тюрьму и убит шайкой замаскированных людей.
В эту минуту Паспарту оставался один в вагоне, и старейшина, глядя ему прямо в лицо и стараясь подействовать на него своими словами, прибавил что два года спустя после убиения Смита, вдохновенный пророк Брайгам Юнг оставил Науво и поселился у берегов Соленого Озера, и что там, среди прекрасной плодородной местности, расположенной на пути по которому следуют эмигранты отправляющиеся в Калифорнию, новая колония, благодаря полигамизму мормонов, приняла громадные размеры.
— Вот причина зависти конгресса, прибавил Вилльям Гитч, — потому-то солдаты Союза появились в утахской земле, потому наш глава, пророк Брайгам Юнг, заключен в тюрьму вопреки справедливости. Разве мы уступим силе? Никогда. Если нас и изгнали из Вермона, из Иллинойса, из Огайо, из Миссури, из Утаха, мы снова найдем независимую территорию, на которой никто не помешает нам раскинуть шатер. А вы, мой друг, прибавил старейшина, устремив на своего единственного слушателя гневный взгляд, — согласны ли вы также поселиться вместе с нами под защитой нашего знамени?
— Нет, храбро отвечал Паспарту и в свою очередь поспешил удалиться, предоставляя фанатику проповедывать в пустыне.
Во время происходившей беседы, поезд быстро подвигался вперед и к половине первого достиг северо-западной оконечности Большого Соленого Озера. Взорам путешественников представилось обширное внутреннее море, называемое Мертвым морем и имеющее также приток называемый
Американским Иорданом. Великолепное озеро, окаймленное дикими скалами, местами покрытое белыми слоями соли, представляет собою обширное водяное пространство; воды его некогда разливались на более далекое расстояние, но озеро мало-по-малу уменьшилось в объеме и вместе с тем стало глубже.
Соляное Озеро, длиной около семидесяти миль и шириной около тридцати пяти, лежит на три тысячи восемьсот футов выше уровня моря. Вода Соленого Озера, соленая на вкус, содержит в себе до четвертой части твердого вещества. Если выразить вес её цифрой 1.170, то после дистиллировки он уменьшится до 1.000. Рыбы не могут жить в ней; те которые забрасываются в озеро водами Иордана, Вебера и других рек немедленно гибнут; но плотность её не доходит до того чтобы человек не мог в него погрузиться.
Почва у берегов озера, тщательно возделанная, доказывала что мормоны искусные земледельцы; хлева для домашних животных; поля, усеянные пшеницей, маисом, сорго; роскошные луга, заборы из диких роз, кусты акаций и молочайника представились бы взорам путешественников летом, но в то время почва покрыта была тонким слоем снега.
В два часа путешественники остановились на станции Огден. Так как поезд должен был простоять там до шести часов, то мистер Фогг, мистрис Ауда и их два спутника имели достаточно времени для того чтобы съездить в город Святых на небольшом пароходе, служившем для сообщения его со станцией. Двух часов достаточно было для осмотра этого города, выстроенного в американском вкусе, по образцу городов Союза, и напоминавшого собою шахматную доску, перерезанную длинными, правильными линиями.
В три часа путешественники наши уже прогуливались по улицам города, расположенного между Иорданом и возвышенностями Вахсатских гор. Церквей в городе почти не было; дом пророка, здание суда, арсенал составляли достопримечательности его; дома, построенные из синеватого кирпича и украшенные верандами и галлереями, окружены были садами, в которых росли акации, пальмовые и рожковые деревья. Город опоясан был стеной из глины и кремня, построенною в 1853 году. На главной улице, повременам обращавшейся в рынок, возвышалось несколько отелей, украшенных павильйонами, и в числе их Городская Дума Соленого Озера.
Мистер Фогг и его спутники нашли город мало населенным. Улицы были почти пусты, за исключением только той части где находился храм, которого они достигли пройдя несколько кварталов окруженных палисадами. Женщины попадались часто, что́ объясняется семейною жизнью мормонов. Но не все мормоны полигамисты. Они не стеснены никакими обязательствами, и только жительницы Утаха особенно дорожат семейною жизнью, вследствие того что, согласно их религии, мормонский рай недоступен для незамужних женщин. Эти жалкие существа повидимому не пользуются ни счастием, ни благосостоянием. На некоторых из них, вероятно на более достаточных, надеты были черные шелковые кофточки с разрезами у талии, и сверх накинуты были капюшоны или небольшие шали. На других были одни ситцевые платья.
Паспарту, решившийся на всю жизнь остаться холостяком, не без ужаса думал о том что несколько мормонок должны были составлять счастие одного мормона. При своем здравом взгляде на вещи, он более всех сожалел мормона. Ему казалось ужасным в одно и то же время оберегать несколько дам от жизненных искушений и вести их в мормонский рай, с тем чтобы там встретить их в обществе славного Смита, который должен составлять украшение блаженного местопребывания душ. Он положительно считал себя неспособным на такой подвиг и находил, — быть-может он слишком много о себе думал, — что жительницы города Большого Соленого Озера бросали на него взгляды смущавшие его.
По счастию его пребывание „в городе святыхъ“ было не продолжительно. Около четырех часов путешественники наши были уже на станции и снова садились в вагон.
Только-что раздался свисток, и колеса локомотива начали двигаться, раздался возглас: „Постойте, постойте!“
Но поезда нельзя останавливать. Опоздавший джентльмен, просивший остановить поезд, был очевидно мормон. Он бежал сломя голову. По счастию для него станция не была огорожена. Он бросился вслед за поездом, вспрыгнул на подножку последнего вагона и упал в изнеможении на ближайшую скамью.
Паспарту, с волнением следивший за движениями опоздавшого пассажира, вышел посмотреть на него и был в высшей степени заинтересован его похождениями, когда узнал что он был утахский гражданин и бежал вследствие семейного раздора.
Когда мормон несколько пришел в себя, Паспарту решился спросить его сколько у него было жен, так как судя по его бегству, можно было предположит что у него было их не менее двадцати.
— Только одна, милостивый государь, сказал мормон, поднимая руку к небу, — только одна, но и этого слишком довольно!
XXVIII. Паспарту не может добиться чтобы выслушали его разумную речь.
Поезд, оставив Большое Соляное Озеро и Огденскую станцию, поднимался в продолжение часа к северу до Вебер-Райвера, сделав около 900 миль по выходе из Сан-Франсиско. С этого пункта он направился к востоку посреди извилистых масс Вахзаского хребта. В этой части территории, заключающейся между означенными горами и Горами Скалистыми, американские инженеры принуждены были бороться с величайшими трудностями. Вот почему на этом участке субсидия правительства Союза простиралась до 48ми тысяч долларов на милю, тогда как в равнине она не превышала 16 тысяч; но инженеры, как было замечено, не насиловали природы, они хитрили с нею, обходя затруднения, и для достижения большого бассейна на всем протяжении железного пути пробит был только один тоннель длиной в 14 тысяч футов.
У Соленого Озера путь достигал самого высокого своего пункта. Отсюда линия его шла по весьма продолговатому изгибу до долины Биттер-Крика и затем поднималась до пункта водораздела между океанами Атлантическим и Тихим. Источники в этой гористой полосе были многочисленны. Необходимо было осторожно пробираться по деревянным мостам через Мёдди, Грин и другие потоки. Паспарту, нетерпение которого все усиливалось по мере приближения к цели, желал бы выйти поскорее из этой негостеприимной страны. Он опасался промедлений, остановок, и нетерпение его составляло резкую противоположность с невозмутимым спокойствием его господина. Фикс смотрел на дело с более философской точки зрения, зная уже что добыча его не ускользнет у него из рук.
В 10 часов вечера поезд остановился на станции Форт-Брайджер, которую он тотчас же оставил, и двадцать миль далее вступил в штат Вейоминг, прежнюю Дакоту, следуя по всей долине Биттер Крика, откуда вытекает часть вод образующих гидрографическую систему Колорадо.
На другой день, 7го декабря, поезд остановился на четверть часа на станции Грин-Райвер. Снег шел всю ночь, но так как за ним последовал дожд, то он таял и не мог препятствовать движению поезда. Тем не менее дурная погода тревожила Паспарту, так как скопление снегов легко могло задержать их на пути.
— И что́ за фантазия пришла моему господину, говорил он сам себе, — путешествовать зимой! Почему бы не подождать ему лета, чтоб увеличить шансы успеха?
Но в ту минуту когда честный служитель беспокоился о состоянии неба и о понижении температуры, мистрис Ауда испытывала еще более сильную тревогу, происходившую от другой причины. Дело вот в чем: когда пассажиры вышли из вагонов и прогуливались по платформе на станции Грин-Райвер, молодая женщина из своего окна увидела полковника Стампа Проктора, того Американца который так грубо обошелся с Филеасом Фоггом во время митинга в Сан-Франсиско. Мистрис Ауда, не желая чтоб ее заметили, отодвинулась в глубь вагона.
Это обстоятельство произвело сильное впечатление на молодую женщину. Она привязалась к человеку который, несмотря на свою неизменную холодность, ежедневно доказывал ей свою безграничную преданность. Конечно, она не понимала всей глубины чувства внушаемого ей её спасителем, и чувству этому она давала название только благодарности, но без её ведома в нем заключалось нечто более сильное. Оттого-то сердце у нея сжалось когда она увидела грубияна, от которого рано или поздно мистер Фогг хотел потребовать удовлетворения. Очевидно, только случай привел полковника Проктора в этот поезд, но он был тут, и необходимо во что́ бы ни стало помешать его встрече с Филеасом Фоггом.
Когда поезд двинулся снова, мистрис Ауда воспользовалась минутой, когда мистер Фогг заснул, чтобы сообщить о своих опасениях Фиксу и Паспарту.
— Этот Проктор на поезде! воскликнул Фикс. — Успокойтесь, сударыня, прежде чем иметь дело с этим.... с мистером Фоггом, он будет иметь дело со мной! Мне кажется что и в этом случае самые тяжелые оскорбления достались на мою долю.
— Да и я, присовокупил Паспарту, — расправлюсь с ним, хотя он и полковник.
— Мистер Фогг, продолжала мистрис Ауда, — никому не поручит отмстить за него. Он сам сказал что способен нарочно возвратиться в Америку чтоб отыскать этого обидчика. Итак если он увидит полковника Проктора, то мы не можем помешать столкновению, которое поведет к самым прискорбным последствиям. Надо устроить так чтоб он его не видал.
— Вы правы, сударыня, отвечал Фикс, — встреча между ними могла бы все испортить. Победитель или побежденный мистер Фогг мог бы опоздать и…
— И, перебил Паспарту, — это было бы на руку джентльменам Реформ-Клуба. Через четыре дня мы будем в Нью-Йорке! Итак если в течение этих четырех дней мой господин не выйдет из вагона, то можно надеяться что случай не сведет его лицом к лицу с этим проклятым Американцем, чтоб чорт его побрал! Да! мы сумеем этому помешать....
Разговор прекратился. Мистер Фогг проснулся и смотрел в окно, до половины занесенное снегом. Несколько времени спустя, Паспарту шепотом спросил полицейского инспектора:
— Ужь не в самом ли деле вы стали бы за него драться?
— Я сделаю все чтобы привезти его живым в Европу, отвечал Фикс таким тоном который обнаруживал твердо принятое намерение.
Паспарту почувствовал что у него дрожь пробежала по телу, но мнение которое он составил о своем господине не изменилось.
Было ли какое-нибудь средство удержать мистера Фогга в вагоне, чтобы предупредить всякую встречу между ним и полковником? Дело было не трудное, потому что джентльмен был по природе неподвижен и мало любопытен. Во всяком случае Фиксу показалось что он нашел это средство, ибо по прошествии нескольких минут он сказал Филеасу Фоггу:
— Как скучно и медленно тянутся часы на железной дороге.
— Правда, отвечал джентльмен, — но ведь они все-таки проходят.
— На пакетботах, продолжал инспектор, — вы обыкновенно играли в вист?
— Да, отвечал Филеас Фогг, — но здесь это трудно. У меня нет ни карт, ни партнеров.
— Карты мы найдем. В американских вагонах продают что́ угодно. Что касается партнеров, то если мистрис Ауда....
— Конечно, сэр, с живостью отвечала молодая женщина, — я умею играть. Это входит в состав английского воспитания.
— А я, сказал Фикс, — имею претензию играть не дурно в эту игру. Итак мы втроем с деревянным....
— Как вам угодно, сэр, отвечал Филеас Фогг, повидимому довольный возможностью продолжать свою любимую игру даже на железной дороге.
Паспарту отправлен был к „буфетчику“, и скоро возвратился с двумя колодами карт, с марками и со складным ломберным столиком. Все было в порядке. Игра началась. Мистрис Ауда играла не дурно и даже вызвала одобрение со стороны строгого Филеаса Фогга. Что касается инспектора, то он оказался первоклассным игроком, достойным соперником джентльмена.
„Ну, теперь он у нас в руках, сказал Паспарту сам себе. — Он не шевельнется.“
В одиннадцать часов утра поезд достиг пункта водораздела обоих океанов. То было в Пасс-Брайджере, на высоте 7.584 английских футов над уровнем моря, одном из высочайших пунктов которых коснулась линия железной дороги при переходе через Скалистые Горы. Еще около двухсот миль, и путешественники вступят наконец в те обширные равнины которые тянутся до Атлантического океана и которые природа сделала столь удобными для проложения железного пути.
На склоне Атлантического бассейна уже показывались первые ручьи, притоки Норт-Платт-Райвера. Весь горизонт на севере и востоке был покрыт этою обширною, полукруглою куртиной, которая образует северную часть Скалистых Гор, и над которою господствует пик Ларами. Между этим изгибом и железнодорожною линией тянулись обширные равнины, обильно орошаемые. Направо от железной дороги высились первые уступы горного хребта, который кругом идет к югу до истоков реки Арканзаса, одного из главных притоков Миссури.
В половине первого пред путешественниками мелькнул на минуту форт Галлек, господствующий над этою местностью. Еще несколько часов, и переезд через Скалистые Горы будет окончен. Итак можно было надеяться что никакого несчастия не случится с поездом во время переезда по этой опасной стране. Снег перестал. Погода была сухая и холодная. Большие птицы, испуганные свистом локомотива, неслись прочь. Никакое хищное животное, ни волк, ни медведь, не показывались в долине. То была пустыня во всей её необозримой наготе.
После довольно комфортабельного завтрака, поданного в вагоне, мистер Фогг и его партнеры возобновили их нескончаемый вист, как вдруг раздались оглушительные свистки. Поезд остановился.
Паспарту высунул голову в дверцу, но не заметил ничего что́ бы требовало этой остановки. Мистрис Ауда и Фикс могли опасаться что мистер Фогг вздумает спуститься на рельсы, но джентльмен ограничился обращением к своему слуге со следующими словами:
— Посмотрите что́ там случилось.
Паспарту выскочил из вагона. Человек сорок пассажиров и в числе их полковник Стамп Проктор уже вылезли из вагонов.
Поезд остановился пред красным диском, преграждавшим путь. Машинист и кондуктор, спустившись с поезда, горячо спорили с дорожным сторожем, которого начальник лежавшей впереди станции Медисин-Боу выслал навстречу поезду. Пассажиры подошли и приняли участие в споре, и между ними означенный полковник Проктор, отличавшийся громким голосом и повелительными жестами.
Паспарту, подошед к группе пассажиров, услышал что́ говорил сторож:
— Нет никакого средства переехать. Мост в Медисин-Боу расшатался и не выдержит тяжести поезда.
Мост о котором шла речь был висячий, переброшенный через поток на расстоянии мили от места где остановился поезд. По словам сторожа, он угрожал падением, так как многие из проволок лопнули и переехать его было невозможно. Сторож нисколько не преувеличивал опасности, да к тому же, при беспечности Американцев, можно положительно сказать что если они советуют принимать какую-нибудь предосторожность, то было бы безумием не принять её.
Паспарту, не смея известить об этом своего господина, слушал стиснув зубы и неподвижный как статуя.
— Вот тебе раз! воскликнул полковник Проктор. — Ужь не вздумаем ли мы остаться здесь и пустить корни в снегу?
— Полковник, отвечал кондуктор, — на станцию Омага телеграфировали о присылке поезда, но невероятно чтоб он пришел в Медисин-Боу прежде шести часов.
— Шесть часов! воскликнул Паспарту.
— Без сомнения, отвечал кондуктор. — К тому же нам и нужно столько времени чтобы дойти пешком до станции.
— А между тем она только в одной миле от нас, заметил один из пассажиров.
— Да, действительно в одной миле, но на том берегу реки.
— А реку эту разве нельзя переехать в лодке? спросил полковник.
— Невозможно. Овраг наполнен водой от дождей. Это огромный поток, и мы принуждены будем сделать обход в десять миль к северу чтоб отыскать брод.
Полковник разразился проклятиями, адресуя их компании и кондуктору, и Паспарту, вне себя от ярости, готов был от души вторить ему. Тут представлялась преграда материальная, против которой бессильны все банковые билеты его господина.
Впрочем досада была общая между пассажирами, которые, не говоря уже о промедлении, принуждены были сделать пятнадцать миль пешком по равнине покрытой снегом. Все это возбудило такой крик и суматоху что они конечно дошли бы до слуха Филеаса Фогга, еслиб этот джентльмен не был так погружен в свою игру.
Паспарту, однако, поставлен был в необходимость предупредить его, и наклонив голову, он шел уже к вагону, когда машинист поезда, истый Янки, по имени Форстер, возвысив голос, сказал:
— Господа, может-быть нашлось бы средство переехать?
— По мосту? спросил один из пассажиров.
— По мосту.
— С нашим поездом? спросил полковник.
— С нашим поездом.
Паспарту остановился и пожирал слова машиниста.
— Но мост грозит падением! сказал кондуктор.
— Что́ за важность! отвечал Форстер. — Я полагаю что если пустить поезд с наибольшею скоростию, то были бы некоторые шансы перебратъся.
— Чорт возьми! сказал Паспарту.
Но многим пассажирам понравилось это предложение. Оно особенно было по сердцу полковнику Проктору, который нашел его весьма удобоисполнимымь. Он припомнил что бывали инженеры сериозно предлагавшие проезжать по рекам без мостов, пуская поезды с усиленною скоростию и пр. Под конец все заинтересованные в деле приняли мнение машиниста.
— У нас пятьдесят шансов что мы переберемся, говорил один.
— Шестьдесят, отвечал другой.
— Восемьдесят!.. Девяносто на сто....
Паспарту был ошеломлен, хотя он готов был решиться на все чтобы совершить переезд через Медисин-Боу, но попытка ему казалась ужь чересчур „американскою“.
„К тому же, подумал он, остается сделать очень простую вещь, а эти люди и не думают о ней.“ — Послушайте, сказал он, обращаясь к одному из пассажиров, — средство предложенное машинистом мне кажется несколько рискованным, но....
— Восемьдесят шансов! воскликнул пассажир, поворачивая ему спину.
— Знаю, отвечал Паспарту, обращаясь к другому джентльмену, — но простое размышление....
— Без размышления, оно излишне, отвечал Американец, пожимая плечами, — потому что машинист обещает что мы проедем.
— Без сомнения, проедем, отвечал Паспарту, — но было бы может-быть благоразумнее....
— Что́? благоразумнее? закричал полковник Проктор, которого это слово тоже укололо. — Со всею скоростию, вам говорят! Понимаете ли? со всею скоростию!
— Знаю, понимаю... повторил Паспарту, которому никто не давал докончить его фразу, — но было бы если не благоразумнее, так как это слово вам не нравится, то естественнее....
— Что́? Что́ такое? Чего он хочет со своею естественностью? закричали со всех сторон.
Бедный малый не знал как ему договорить.
— Ужь не боитесь ли вы? спросил его полковник Проктор.
— Я боюсь? воскликнул Паспарту. — Ну будь так! Я докажу этим людям что Француз может быть таким же Американцем как они сами!
— В вагоны, в вагоны! кричал кондуктор.
— Да! в вагоны, так в вагоны! повторил Паспарту, — и чем скорее тем лучше! Но никто не помешает моему убеждению что гораздо естественнее было бы перевести всех нас пассажиров пешком по мосту, а потом поезд!...
Но никто не слыхал этого разумного рассуждения, и никто не признал бы его справедливости.
Путешественники скоро разместились по вагонам. Паспарту занял свое место, не сказав ни слова о случившемся. Игравшие в вист погружены были в свое занятие.
Локомотив свистнул неистово. Машинист дал обратный ход поезду, отступая как прыгун который собирается с силами. Затем, по второму свистку, началось движение вперед, потом усилилось; вскоре быстрота стала ужасна; слышно было только ржание локомотива; поршни ударяли 20 раз в секунду; оси дымились под колесами. Чувствовалось что поезд, летевший со скоростью ста миль в час, как бы не касается более рельсов. Быстрота уничтожала тяготение.
И поезд проехал по мосту! То был блеск молнии. Поезд как будто перескочил с одного берега на другой, и машинист успел остановить локомотив только на расстоянии пяти миль за станцией.
Но едва поезд перешел реку, как мост с треском обрушился в пучину потока Медисин-Боу.
XXIX. Различные приключения, случающияся лишь на железных дорогах Союза.
Вечером поезд спокойно продолжал путь, миновал крепость Сандерс, перешел проход Шейнны и подходил к проходу Эванса. В этом месте дорога достигала высшей точки, а именно восьми тысяч девяносто одного фута вышины над уровнем моря. Остававшийся путь до Атлантического
океана пролегал по безграничным равнинам.
От большой артерии дороги шла ветвь к Денвер-Сити, главному городу Колорадо, территории изобилующей серебряными и золотыми рудниками и теперь уже имеющей более пятидесяти тысяч жителей.
До тех пор пройдено было от Сан-Франсиско тысяча триста восемьдесят две мили в трое суток. Четырех суток по всей вероятности достаточно было для достижения Нью-Йорка. До сих пор Филеас Фогг не встречал никаких задержек.
Ночью поезд миновал Вальбагский лагерь, расположенный влево от дороги. В одиннадцать часов поезд достиг Небраски, прошел близь Седжьика и подходил к Джуласбургу, расположенному на южном рукаве Платт-Райвера.
В этом месте, 25го октября 1867 года происходило открытие южной дороги Союза, главным строителем которой был инженерный генерал Д. М. Додж. Здесь сошлись два могучие локомотива, доставившие девять вагонов с пассажирами, в числе которых находился вице-президент, г. Томас Дюрант; здесь раздавались приветственные возгласы; здесь происходило примерное сражение Индийцев, Сиу и Пауниев; здесь сожжен был великолепный фейерверк; здесь, наконец, печатался на переносных типографских станках первый нумер газеты Railway-Pioneer. Таким образом праздновалось открытие этой великой дороги, орудия прогресса и цивилизации, перекинутой через пустыню и предназначавшейся для соединения городов и селений еще не существовавших в то время, и выросших из американской почвы, по призыву локомотива, свист которого своею магическою силой превзошел Амфионову лиру.
В восемь часов утра пройдена была крепость Мак-Ферсон, на расстоянии трехсот пятидесяти миль от Омаги. Дорога следовала по левому берегу извилистого южного рукава Платт-Райвера. В девять часов поезд достиг Норт-Платта, важного города, расположенного между двумя рукавами большой реки, опоясывающими город и сливающимися в один поток, воды которого впадают в Миссури, несколько выше Омаги.
Сто первый меридиан был пройден.
Мистер Фогг и его спутники снова принялись за игру. Никто из партнеров не жаловался на долготу пути, ни даже деревянный. Фикс сначала выиграл несколько гиней, которые он ежеминутно рисковал проиграть, но несмотря на то, он повидимому заинтересован был игрой не менее мистера Фогга. В то утро последний был необыкновенно счастлив. Козыри и онеры сыпались к нему. Расчитывая на меткий удар, он готовился идти в пики, как вдруг из-за
его скамьи послышался голос: