Все плывшие на гоэлетте находились между страхом и надеждой. У всех, за исключением Филеаса Фогга, сердце билось от нетерпения. Гоэлетте необходимо было идти со среднею скоростью по девяти миль в час, а ветер спадал все более и более. То был ветер неправильный, какими-то причудливыми порывами дувший с берега. Они проносились, и море становилось совершенно гладким.
Впрочем судно было так легко, его верхние паруса из тонкой ткани так хорошо пользовались этими капризными порывами, что благодаря береговому течению, в шесть часов Джон Бонсби полагал уже что они только в десяти милях от порта. Полчаса спустя довольно ясно можно было различить Шанхай, его дома, флаги, его пристань, ярко освещаемые косвенными лучами солнца.
В семь часов они были еще в трех милях от Шанхая. Энергическое проклятие вырвалось из уст шкипера.... Премия в двести фунтов ускользала от него. Он посмотрел на мистера Фогга. Мистер Фогг оставался хладнокровен, а между тем дело шло обо всем его состоянии....
В эту минуту длинная черная труба, с выбегающею из нея струей дыма показалась на поверхности моря. То был американский пакетбот выступавший из пристани Шанхая. Он снялся с якоря в положенный час.
— Проклятие! воскликнул Джон Бонсби, отталкивая с отчаянием руль.
— Сигналы! сказал спокойно мистер Фогг.
На носу Танкадеры находилась маленькая бронзовая пушка, служившая для сигналов во время тумана. Ее зарядили тройным зарядом; но в ту минуту когда шкипер хотел приложить горячий уголь на затравку, мистер Фогг сказал:
— Спустите флаг!
Флаг был спущен на половину мачты. То был сигнал о бедствии, и можно было надеяться что, увидев его, американский пакетбот несколько изменит свой ход, чтобы захватить судно.
— Стреляйте! сказал мистер Фогг.
И выстрел маленькой пушки загрохотал в воздухе.
XXII. Паспарту убеждается в том что даже в стране антиподов не мешает иметь при себе деньги.
Карнатик, оставивший Гон-Конг 7го ноября, в половине 7го вечера, летел на всех парах по направлению к японским владениям. Он был наполнен пассажирами и товарами. Лишь две задние каюты оставались незанятыми. Они предназначались для Филеаса Фогга.
На следующее утро матросы, находившиеся на корабельном носу, увидели пассажира, блуждающие взоры, нетвердая поступь, всклоченные волосы которого обратили на себя всеобщее внимание. Пассажир вышел, шатаясь, из каютки и уселся под мачтами.
Пассажир этот был наш приятель Паспарту.
Через несколько минут после ухода Фикса из таверны, двое служителей перенесли Паспарту, спавшого крепким сном, на постель, предназначавшуюся для курильщиков. Но Паспарту и во сне преследовала мысль о неисполнении долга; он спал не более трех часов и проснувшись старался
подавить одуряющее действие опиума. Преследовавшая его мысль придавала ему силы. Он встал с постели и шатаясь, держась за стену, падая и снова вставая, побрел из таверны, движимый каким-то инстинктивным чувством и восклицая как бы сквозь сон: Карнатик! Карнатик!
Пароход, дымившийся и уже готовый к отъезду, был у него пред глазами. Ему надо было сделать лишь несколько шагов для того чтобы до него добраться. Он бросился на подъемный мост, в один миг перебежал его и упал без чувств на носу судна в ту минуту когда Карнатик отвязывал канаты.
Матросы, привыкшие к подобным зрелищам, спустили бесчувственного пассажира в каюту второго класса; Паспарту проспал в ней до следующого утра и проснулся лишь на расстоянии ста пятидесяти миль от китайских владений.
Таким-то образом Паспарту очутился на палубе Карнатика, на которую он вышел для того чтоб освежиться морским воздухом. Последний благотворно подействовал на него. Он начал приводить в порядок свои мысли, что стоило ему большого труда. Но мало-по-малу он припомнил
все что́ случилось с ним накануне, признание Фикса, таверну и проч.
„Должно-быть я хорошо накурился, сказал он себе, — что́ скажет мистер Фогг? Но во всяком случае я не пропустил парохода, а это главное.“
Потом мысли его обратились к Фиксу.
„Что касается этого молодца, думал он, — то я надеюсь что мы от него избавились, и что после сделанного им мне предложения, он не посмел последовать за нами на Карнатик. Сыщик, шпион, следящий за моим господином, подозреваемым в краже денег из Английского
Банка! Экой вздор! мистер Фогг столько же похож на вора, сколько я на убийцу!“
Должен ли был он, Паспарту, сообщить своему господину то что́ он узнал? Следовало ли разъяснить ему какую роль играл Фикс в их путешествии? Не лучше ли было дождаться возвращения в Лондон и там уже рассказать ему что агент английской полиции следил за ним во все время его путешествия? Да, это будет лучше. Во всяком случае вопрос этот надо еще обдумать. Но прежде всего надо найти мистера Фогга и извиниться пред ним за недостойное поведение.
С этим намерениемь Паспарту встал. Море было бурно и пакетбот шел скоро. Едва держась на ногах, верный слуга достиг задней части парохода.
Но на палубе не оказалось ни его господина, ни мистрис Ауды.
„Мистрис Ауда вероятно еще спит теперь, а мистер Фогг должно-быть нашел партию для виста и по своему обыкновению…“
Рассуждая таким образом, Паспарту спустился в залу, но и здесь не было мистера Фогга. Ему оставалось только спросить у буфетчика какую каюту занимал мистер Фогг. Буфетчик отвечал ему что он не слыхал имени пассажира о котором тот его спрашивал.
— Как так? спросил снова Паспарту. — Высокий джентльмен, сериозный, несообщительный и с ним молодая дама.
— На пароходе нет ни одной молодой дамы, отвечал буфетчик. — Посмотрите список путешественников.
Паспарту прочел список. Имени его господина там не значилось.
Он стоял как ошеломленный…
— Мы едем на Карнатике? спросил он у буфетчика.
— Да.
— В Йокагаму?
— Да.
Паспарту подумал было, не ошибся ли он пароходом! Но так как он действительно находился на Карнатике, то его господина на нем не было.
Паспарту в изнеможении опустился в кресла. Сделанное им открытие было для него громовым ударом. Но вдруг он вспомнил что отъезд Карнатика был ускорен, и что он должен был предупредить своего господина, что он его не предупредил, и что по его вине мистер Фогг и мистрис Ауда не попали на пароход!
Да, он был виноват, но еще более его виноват был негодяй который, для того чтобы разлучить его с его господином и задержать последнего в Гон-Конге, довел его до
бесчувствия. Теперь он понял замысел инспектора полиции. Мистер Фогг будет разорен, проиграет пари и быть-может даже будет остановлен и посажен в тюрьму! Паспарту был в отчаянии. О, попадись ему Фикс, он с ним расквитается!
Но мало-по-малу он пришел в себя и стал раздумывать о своем положении, которое было весьма незавидно. Он ехал в Японию. Но каким образом он воротится назад? У него не было ни одного шиллинга, ни одного пенни. Но во всяком случае за переезд в Японию и за стол во время этого переезда было уже заплачено, и ему оставалось еще пять или шесть дней для размышления. Чтобы вознаградить себя за предстоявшее затруднение, он во время пребывания на Карнатике старался есть за троих, за мистера Фогга, за мистрис Ауду и за самого себя. Он ел как будто Япония была пустыней, в которой ему предстояло голодать.
13го числа утром, Карнатик подошел к Йокагамской пристани.
Йокагама один из важнейших портов Тихого Океана, к которому пристают все пароходы почтовые и пассажирские, на пути в Северную Америку, в Китай, Японию и на Малайские острова. Йокагама расположена в заливе Иеддо, неподалеку от обширного города того же имени, второй столицы Японской империи.
Карнатик пристал к гавани между многочисленными судами различных наций.
Паспарту совершенно равнодушно вступил в страну сынов солнца и отправился бродить по городу.
Он увидел себя среди европейского города, с низкими домами, украшенными верандами, опиравшимися на причудливые перистили, с улицами, площадями, магазинами и доками. Здесь, также как и в Гон-Конге или Калькутте, толпились Американцы, Англичане, Китайцы, Голландцы, различные торговцы, выжидавшие случая продать или купить что-либо. Среди них Французы попадались чрезвычайно редко.
Паспарту имел средства выйти из своего затруднительного положения: он мог обратиться к французскому или английскому консулам пребывающим в Йокагаме; но ему не хотелось рассказывать им своих приключений, тесно связанныхь с именем мистера Фогга, и он решился только в крайнем случае обратиться к ним.
Из европейской части города Паспарту перешел в японскую, решившись в случае нужды дойти до Иеддо.
Та часть Йокагамы которая построена во вкусе туземных городов называется Бентеном, по имени морской богини которой поклоняются жители соседних островов. Здесь виднелись повременам густые сосновые и кедровые аллеи, священные ворота, в высшей степени причудливой архитектуры мосты, едва заметные между тростником и бамбуковыми деревьями; храмы приютившиеся под мрачною тенью вековых кедров, здания в которых прозябают буддийские жрецы и последователи Конфуция; бесконечные улицы, на которых во множестве встречались дети с розовыми лицами и румяными щеками, напоминавшие собой рисунки на ширмах, игравшие с коротконогими пуделями и желтоватыми кошками без хвостов, чрезвычайно ленивыми и ласковыми животными.
Движение на улицах не прекращалось ни на минуту; бонзы проходили торжественными процессиями, ударяя в свои однообразные тамбурины; якунины, таможенные и полицейские офицеры, с острыми лаковыми шлемами и двумя саблями, телохранители тайкуна, в бумажных одеждах голубого цвета с белыми полосами, вооруженные ударными ружьями, воины микадо, в шелковых фуфайках, панцырях и кольчугах, и множество других военных встречалось на каждом шагу. В Японии военное сословие пользуется большим уважением, между тем как Китайцы, напротив того, относятся к нему с величайшим презрением. Кроме военных на улицах толпились пилигримы в длинных одеждах, просившие милостыню, и люди с гладко причесанными черными как смоль волосами, с толстыми головами, с длинными туловищами и тонкими ногами, невысокие ростом
и различных цветов, от темно-красного до белого, резко отличавшихся от желтого цвета Китайцев. Между экипажами попадались паланкины, лошади, носильщики, кресла с занавесями, норимоны с лаковыми стенками, мягкие кангосы, похожие на бамбуковые постели. Повременам виднелись маленькие женские ноги, обутые в бумажные башмаки, соломенные сандалии или деревянную обувь; женщины, некрасивые собой, с узкими глазами и высокою грудью, с черными зубами, окрашенными согласно господствующей моде, были одеты в живописный национальный костюм, известный под названием „киримона“ и состоящий из халата подпоясанного шелковым шарфом, завязывающимся позади огромным бантом; последний повидимому из Японии перешел в Европу, так как мы его встречаем между парижскими модами.
Паспарту в продолжении нескольких часов прогуливался среди этой пестрой толпы и разглядывал роскошные, оригинальные лавки, представлявшие собою базары японских золотых и серебряных изделий, ресторации, разукрашенные бандеролями и флагами, но для него недоступные, и чайные дома, в которых подаются полные чашки душистой, горячей жидкости и саки, горячительный напиток извлекаемый из рису, и уютные табачные, в которых курят отличный табак вместо опиума, редко встречающагося в Японии.
Потом Паспарту вышел в поле и увидел себя среди обширных рисовых плантаций. Между различными цветами красовались ослепительные камелии, образовавшие не кусты, а целые деревья, а в огороженных местах росли деревья бамбуковые, вишневые, сливные, яблочные, которые Японцы
разводят более для цветов, чем для плодов, и которые охраняются уродливыми манекенами и трещотками от воробьев, голубей, ворон и других прожорливых посетителей. На величественных кедрах гнездились орлы; к стволамь плакучих ив задумчиво прислонялись цапли; всюду видно было множество ворон, уток, голубей, диких гусей, но более всего журавлей, называемых в Японии „царями птицъ“ и служащих символами счастия и долголетия.
Гуляя по полям, Паспарту увидел в траве несколько фиалок.
„Теперь я поужинаю“, сказал он себе.
Но фиалки оказались без запаха.
„Неудачно“, подумал он.
Хотя наш запасливый путешественник хорошо позавтракал на Карнатике, но после продолжительной ходьбы он сильно проголодался. Он не видал в лавках туземных мясных торговцев мяса овец, коз или поросят; он знал что убивать быков, предназначавшихся исключительно для земледелия, считалось святотатством, вследствие чего он и предполагал что мясо наиболее употребляемое в Европе должно быть редкостью в Японии. Предположение его было
верно, но за недостатком европейского мяса он бы вполне удовольствовался мясом кабана или лани, куропаткой или перепелкой, птицей или рыбой, которыми почти исключительно питаются Японцы. Но делать было нечего; надо было помириться с голодом и отложить до следующого дня помышление о пище.
С наступлением ночи Паспарту возвратился в туземную часть города и долго бродил по улицам, освещенным разноцветными фонарями, разглядывая шутов, привлекавших своими проделками многочисленных зрителей, и астрологов, окруженных толпами слушателей. Набережная освещалась кострами рыболовов, привлекавших рыбу светом горевшей лампы.
Наконец улицы опустели; повременам лишь виднелись патрули, состоявшие из якунинов и их свиты. Эти офицеры, в блестящих одеждах, окруженные свитами, походили на посланников, и Паспарту повторял каждый раз при встрече с ними:
— Опять японское посольство отправляется в Европу.
XXIII. Нос Паспарту удлинняется безмерно.
На следующий день Паспарту, измученный, голодный, сказал себе что надо поесть во что́ бы то ни стало, есть чем скорее, тем лучше. У него оставалось еще одно средство в запасе — продать часы, но он скорее согласился бы умереть с голоду. Теперь или никогда представлялся Паспарту случай употребить в дело сильный, если не звучный, голос, которым наделила его природа. Он знал несколько французских и английских куплетов и решился попробовать спеть их. Он расчитывал что Японцы по всей вероятности были любители музыки, так как у них все совершается под звуки цимбалов, там-тама и барабанов, и они должны были оценить талант европейского виртуоза. Но может-быть еще слишком рано было давать концерты, и неожиданно пробужденные дилеттантки могли певцу и не заплатить монеты с изображением микадо. Итак Паспарту решился подождать несколько часов, но дорогой ему пришло на ум что пожалуй он окажется слишком хорошо одетым для странствующого артиста, и тогда в голове его блеснула мысль променять свое платье на какое-нибудь старое, которое бы более шло к его положению. От такого промена у него непременно должны были остаться деньги, которые сейчас бы можно было употребить на удовлетворение аппетита. Приняв такое решение, он отправился приводить его в исполнение. После долгих розысков, Паспарту нашел наконец туземного торговца старьем, к которому и обратился с своим предложением. Европейское платье понравилось торговцу, и вскоре Паспарту нарядился в поношенную японскую одежду и надел на голову что-то в роде тюрбана, с боками совершенно полинявшими от времени. Но за то в кармане его звенели серебряные монетки.
„Хорошо, подумал он, я воображу себе что теперь карнавал.“
Первым делом Паспарту, превратившагося таким образом в Японца, было взойти в чайный дом скромной наружности, где он позавтракал остатками дичи и обильною порцией рису, так как обед представился ему еще не разрешенною задачей.
„Теперь, сказал он про себя, значительно подкрепив свои силы, — теперь не надо терять голову. Я уже не имею более возможности продать это старое платье за другое еще более японское. Стало-быть нужно поискать средства как можно скорее выбраться из этой Страны Солнца, о которой я сохраню самое плачевное воспоминание.“
Паспарту задумал посетить все пакетботы отправлявшиеся в Америку. Он расчитывал предложить свои услуги в качестве повара или служителя, и вместо всякой другой платы удовольствоваться даровою пищей и даровым проездом. Только бы добраться до Сан-Франсиско, а там он уже как-нибудь выпутается из своего положения. Самое главное было проехать эти четыре тысячи миль по Тихому Океану, отделяющему Японию от Нового Света. Так как Паспарту был не из таких которые медлят исполнением своего намерения, то он и направился к Йокагамской гавани. Но по мере приближения его к докам, проект, показавшийся ему столь не сложным в ту минуту как он задумал его, представлялся ему теперь все более неисполнимым. Почему непременно понадобится повар или служитель на американском пакетботе, и какое доверие может внушить человек наряженный в такой костюм? Какую рекомендацию мог бы он представить? На кого бы он мог сослаться?
Пока он размышлял таким образом, взгляд его упал на огромную афишу, с которою какой-то клоун расхаживал по улицам Йокагамы. Афиша эта, написанная на английском языке, гласила следующее:
Труппа японскихь акробатов
ВИЛЬЯМА БАТУЛЬКАРА.
ПОСЛЕДНИЯ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ,
пред их отъездом в Американские Соединенные Штаты,
ДОЛГОНОСЫХ
Под непосредственным покровительством бога Тингу.
Великолепный спектакль!
— Северо-Американские Соединенные Штаты! воскликнул Паспарту, вот это-то именно мне и нужно....
Он последовал за человеком-афишей и вскоре очутился в японском городе. Четверть часа спустя, он стоял пред просторным балаганом, над которым развевались флаги, между тем как снаружи на стенах его нарисована была без всякой перспективы, но за то яркими красками, целая труппа фигляров. То было заведение почтенного Батулькара, который, нечто в роде американского Барнума, был директором труппы гаеров, фигляров, клоунов, акробатов, эквилибристов, гимнастов, дававших, как говорилось в афише, свои последния представления пред отъездом своим из Страны Солнца в Соединенные Штаты. Паспарту взошел под перистиль, который находился пред балаганом, и спросил мистера Батулькара. Мистер Батулькар сам явился пред ним.
— Что́ вам нужно? спросил он Паспарту, которого сначала принял за туземца.
— Не требуется ли вам служителя? спросил Паспарту.
— Служителя! воскликнул Барнум, поглаживая густую седую бородку окружавшую его подбородок, — у меня их двое, очень верныхь; они никогда еще не покидали меня, служат мне даром, с тем только условием чтоб я их кормил. — Вон они, прибавил он, показывая на свои сильные руки, изборожденные жилами, такими же толстыми как струны у контрбаса.
— Итак я вам ни на что́ не гожусь?
— Ни на что́.
— Чорт возьми! между тем мне бы очень было с руки ехать с вами.
— Ба, ба, ба, сказал почтенный Батулькар, вы столько же Японец сколько я обезьяна! Зачем же вы так одеты?
— Всякий одевается как может.
— Правда. Значит вы Француз?
— Да, Парижанин изь Парижа.
— Стало-быть вы умеете строить гримасы?
— Боже мой, сказал Паспарту, раздосадованный тем что национальность его возбудила подобный вопрос, — мы, Французы, умеем делать гримасы, это правда, но нисколько не лучше Американцев.
— Именно так. Ну если я вас и не возьму в служители, то могу взять вас в клоуны. Вы поймете, друг мой, во Франции показывают иностранных шутов, а за границей — французских.
— А!
— Вы кажется сильны?
— В особенности когда встаю из-за стола.
— Умеете вы петь?
— Да, отвечал Паспарту, который некогда участвовал в уличных концертах.
— Но умеете ли вы петь вниз головой, с вертящимся волчком на подошве левой ноги, и с саблей поставленной вертикально на подошве правой.
— Еще бы не уметь! отвечал Паспарту, припоминая первые экзерциции своей юности.
— В этом, видите, заключается все нужное! отвечал почтенный Батулькар.
Условие было заключено hic et nunc.
Наконец Паспарту нашел себе положение. Он приглашен был все делать в пресловутой японской труппе. Оно было не совсем лестно, но за то он через неделю мог отправиться в Сан-Франсиско.
Представление возвещенное с большим шумом почтенным Батулькаром должно было начаться в три часа, и вскоре громадные инструменты японского оркестра, барабаны и там-тамы, загремели у дверей. Понятно что Паспарту не мог изучить роли, но он должен был служить своими могучими плечами в большей экзерциции „человеческий гроздъ“, исполняемой Долгоносыми чтителями божества Тингу. Эта great attraction представления должна была заключить ряд экспериментов.
Задолго до трех часов зрители наполнили обширный балаган. Европейцы и туземцы, Китайцы и Японцы, мущины, женщины и дети бросались на узкие скамейки и в ложи, расположенные насупротив сцены. Музыканты вошли внутрь балагана, и оркестр яростно гремел на своих там-тамах, гонгах, тамбуринах и флейтах.
Представление это не отличалось от всех прочих акробатических штук. Японцы великие искусники в этом деле, и бесполезно было бы описывать все действия акробатов и гимнастов с лестницами, шарами, бочками и проч. Но главною прелестью представления была выставка этих „Долгоносыхъ“, изумительных эквилибристов, еще неизвестных в Европе.
Эти „Долгоносые“ и составляют особую корпорацию, посвященную специально божеству Тингу. Они были одеты на подобие средневековых героев и с великолепными крыльями на плечах. Но в особенности они отличались огромными носами, которые украшали их лица, и употреблением которое они из них делали. Эти носы были не что́ иное как бамбуковые палки длиной в пять, шесть, даже в десять футов, иногда прямые, иногда изогнутые, иногда гладкие, а иногда бородавчатые. На этих-то носах, крепко утвержденных, и производились чудеса эквилибристики. Дюжина этих поклонников божества Тингу ложились на спину, а товарищи их становились на их носы, подымавшиеся в виде громоотводов, прыгали, скакали с одного на другой и выделывали невероятные фокусы.
В заключение публике специально было объявлено о человеческой пирамиде, в которой пятьдесят „Долгоносыхъ“ должны были изображать колесницу Джагернаута. Но вместо того чтобы составлять эту пирамиду принимая за опору свои плеча, артисты почтенного Батулькара должны были поддерживать друг друга своими носами. Но так как один из тех которые служили основанием колесницы выбыл из труппы, и так как для этого достаточно было быть сильным и ловким, то Паспарту и был назначен на его место.
Конечно Паспарту почувствовал некоторое прискорбие, когда, как бывало в бедственные времена юности, он надел на себя средневековой костюм, украшенный разноцветными крыльями, и когда к лицу ему прикрепили шестифутовый нос! Но как бы то ни было, этот нос был для него средством существования, и он решился воздеть его на себя.
Паспарту вышел на сцену и стал рядом с своими товарищами, которые должны были изображать основание колесницы Джагернаута. Все полегли на землю, подняв носы к небу. Другой отряд эквилибристов стал на эти носы, за ним последоваль третий, потом четвертый, и на этих носах, которые соприкасались только своими остриями, вскоре воздвиглась до самого потолка человеческая пирамида.
Рукоплескания становились все неистовее, оркестр издавал громовые звуки, как вдруг пирамида поколебалась, равновесие расстроилось, одна из опорных точек основания исчезла, и вся пирамида рассыпалась подобно карточному домику....
Виновником этого разрушения был Паспарту, который, оставив свой пост и перебравшись за рампу без помощи своих крыльев, взмостился на галлерею с правой стороны и упал к ногам одного из зрителей с возгласом:
— Это вы, вы, мой господин?
— Вы Паспарту?
— Да, я.
— В таком случае, мой любезный, пойдем вместе на пакетбот.
Мистер Фогг, мистрисс Ауда и Паспарту направились по корридору к выходу из балагана. Но там они встретили почтенного Батулькара вне себя от ярости, требовавшого уплаты за причиненные ему убытки. Филеас Фогг укротил его ярость, бросив ему несколько банковых билетов. В половине 7го, мистер Фогг и Ауда вступили на американский пакетбот, в минуту его отплытия, а за ними следовал Паспарту с крыльями за плечами и с шестифутовым носом, которого он никак не мог сорвать с своего лица.
XXIV. Переезд через Тихий Океан.
Что́ случилось в виду Шанхая — понять не трудно. Сигналы поданные с Танкадеры замечены были йокагамским пакетботом. Капитан, увидев спущенный флаг, направился к гоэлетте. Несколько минут спустя, Филеас Фогг, сполна уплатил Джону Бонсби условленные 550 фунтов. Затем почтенный джентльмен, мистрис Ауда и Фикс взошли на пароход и поплыли в Йокагаму.
По прибытии туда в назначенный час утром 14го ноября Филеас Фогг отправился на Карнатик, и там узнал к великой радости мистрис Ауды, — а может-быть и к своей
собственной, хотя он того и не показал, — что Француз Паспарту действительно прибыл наконец в Йокагаму.
Филеас Фогг, который в тот же вечер должен был отправиться в Сан-Франсиско, тотчас же принялся за розыски своего служителя. Он обращался, но безуспешно, к консулам английскому и французскому, и понапрасну проходив по улицам Йокагамы, потерял уже надежду отыскать Паспарту, как вдруг случай или может-быть род предчувствия заставил его войти в балаган почтенного Батулькара. Конечно он не узнал бы своего служителя в его эксцентрическом костюме, но тот в своем опрокинутом положении усмотрел своего господина в галлерее. Он не мог
воздержаться от быстрого движения, следствием коего было нарушение равновесия и все остальное.
Вот что́ узнал Паспарту из уст самой мистрис Ауды, которая передала ему как совершился этот переезд от Гон-Конга в Йокагаму в обществе Фикса на Танкадере. При имени Фикса Паспарту не моргнул бровью. Он полагал что не наступило еще время сообщить его господину то что́ произошло между ним и полицейским инспектором. Поэтому в рассказе который Паспарту сделал о своих похождениях он обвинял исключительно себя и извинялся только тем что опьянел от опиума в гонконгской таверне.
Мистер Фогг выслушал равнодушно и ничего не отвечал на этот рассказ, потом открыл своему служителю кредит достаточный для того чтоб он мог себе достать на пароходе приличное платье. И действительно не прошло и часа, как честный служитель снял с себя нос и крылья и ничем уже не был похож на поклонника божества Тингу.
Пакетбот совершавший переезд от Йокагамы до Сан-Франсиско принадлежал компании Pacific Mail Steam и носил название Генерала Гранта. То был большой колесный пароход вместимостью в 2.500 тонн, отлично устроенный и весьма быстрый на ходу. Генерал Грант снабжен был тремя мачтами и множеством парусов, значительно содействовавших быстроте его хода. Проходя по 12 миль в час, пакетбот должен был употребить не более 21 дня для переезда через Тихий Океан. Итак Филеас Фогг мог свободно расчитывать что по прибытии в Сан-Франсиско 2го декабря, он будет 10го в Нью-Йорке и 20го в Лондоне, то-есть несколькими часами ранее рокового 21го декабря.
Пассажиров на пароходе было множество, — Англичане, Американцы, целая колония кулиев, направлявшихся в Америку, и несколько офицеров индийской армии, пользующихся отпуском для совершения кругосветного путешествия.
Во время этого переезда не случилось никакого особенного происшествия. Качка на пароходе была незначительна. Тихий Океан оправдывал свое название. Мистер Фогг был так же спокоен и так же мало сообщителен, как и всегда. Его молодая спутница чувствовала что привязывается к нему все сильнее и сильнее. Эта молчаливая натура, столь великодушная и благородная, производила на нее такое впечатление которое было для нея совершенною новостью, и она почти бессознательно предавалась чувству, влияния которого, повидимому, ни мало не ощущал загадочный мистер Фогг.
Помимо этого, мистрис Ауда сильно интересовалась планами джентльмена. Она тревожилась препятствиями, которые могли помешать успеху путешествия. Часто она разговаривала с Паспарту, который отчасти догадывался что́ происходит в сердце мистрис Ауды. Честный малый от души привязался к своему господину и верил в него безусловно; он был неистощим в похвалах честности, великодушию, безмолвному самоотвержению Филеаса Фогга; потом он успокоивал мистрис Ауду относительно исхода их путешествия, повторяя что самое трудное уже пройдено, что они миновали уже фантастические области Китая и Японии, что они возвращаются в цивилизованные страны и наконец что поезда от Сан-Франсиско в Нью-Йорк и трансатлантического парохода из Нью-Йорка в Лондон будет достаточно для окончания этого невозможного при обыкновенных условиях кругосветного путешествия.
Девять дней спустя по отплытии из Йокагамы, Филеас Фогг как раз находился на половине пути. 23го ноября Генерал Грант проходил 180й меридиан, тот самый под которым в восточном полушарии находятся антиподы Лондона. Правда, из 80ти дней предоставленных в его распоряжение мистер Фогг израсходовал уже 52 и на остальной путь ему оставалось только 28. Но надо заметить что если этот джентльмен находился только на половине пути по „разности долготъ“, то в действительности он совершил уже две трети всего пути. И в самом деле, какие изгибы ему приходилось делать от Лондона до Адена, от Адена до Бомбея, от Калькутты до Сингапура, от Сингапура до Йокагамы! Еслибы следовать прямо по 50й (лондонской) параллели, то расстояние было бы всего в 12 тысяч миль, между тем как Филеас Фогг принужден был, вследствие изгибов пути; проехать их 26 тысяч, из коих по это число (23 ноября) он сделал около 17.500. Но теперь путь лежал прямой, и Фикс уже не мог ему воздвигать препятствий.
Оказалось что в этот день, 23го ноября, Паспарту испытал великую радость. Читатели припомнят что этот упрямец хотел непременно чтобы семейные часы его показывали лондонское время и считал неверными часы всех стран где проезжал. Он ни разу не передвигал их, а в
этот день они оказались совершенно верны с хронометром парохода. Паспарту торжествовал, и это совершенно понятно. Ему хотелось знать что́ бы сказал Фикс, еслиб он был налицо. „Этот бездельник наразказал мне кучу историй про меридианы, про солнце и луну! говорил сам себе Паспарту. Ну ужь народец! Еслиб их слушать, то можно бы перепортить все часы! Я был убежден что рано или поздно, а солнце пойдет по моим часам!...“
Но если Фикс и мог объяснить почему часы Паспарту в эту минуту показывали верно, то Паспарту все-таки не понял бы или не допустил бы возможности чтоб они когда-нибудь могли быть не верны. Во всяком случае, еслибы по какому-нибудь сверхъестественному чуду полицейский инспектор в эту минуту неожиданно появился на пароходе, то Паспарту, имевший полное основание питать к нему злобу, несомненно повел бы с ним речь совершенно о другом предмете.
Где же был Фикс в эту минуту?...
Фикс как раз находился на пароходе Генерал Грант.
По прибытии в Йокагаму, полицейский агент, расставшись с мистером Фоггом, которого надеялся встретить в течении дня, тотчас же отправился к английскому консулу. Там он нашел наконец приказ, который, следуя за ним от Бомбея, был отправлен из Гон-Конга с тем самым Карнатиком, на котором, как полагали, он находился. Можно себе представить досаду сыщика! Приказ был уже бесполезен, Фогг выехал из пределов английских
владений, и чтобы задержать его теперь необходимо было добыть акт о выдаче!
„Так и быть! сказал Фикс, несколько успокоившись. — Приказ не годится теперь, но он мне пригодится в Англии. Негодяй этот, судя по всему, намеревается возвратиться на родину, в уверенности что он провел полицию. Хорошо. Я последую за ним туда. Что касается денег, дай Бог чтоб их осталось сколько-нибудь! Но на путешествия, на премии, на процессы, на слонов и на все прочие расходы, мой молодец уже истратил более 5.000 фунтов. Как бы то ни было, Банк богат!“
Приняв решение, Фикс тотчас же занял место на Генерале Гранте. Он находился там, когда мистер Фогг и мистрис Ауда взошли на борт. К великому своему удивлению он узнал Паспарту, несмотря на его средневековой костюм, но счел благоразумным удалиться в свою каюту, чтоб избежать объяснений, которые могли все скомпрометтировать. Благодаря множеству пассажиров он надеялся не встретиться с своимь врагом, как вдруг именно в этот день он столкнулся с ним лицом к лицу на носу парохода.
Паспарту схватил за горло Фикса без всяких объяснений, и к великому удовольствию некоторых Американцев, которые тотчас же подержали пари за него, он осыпал несчастного инспектора целым градом ударов, доказавших превосходство французского бокса пред английским.
По окончании этой операции Паспарту успокоился и как бы почувствовал облегчение. Фикс поднялся в довольно жалком состояниа, и посмотрев на своего противника, холодно спросил его:
— Вы кончили?
— Да, кончил пока.
— Пойдемте же переговорить со мною.
— Чтоб я....
— В интересах вашего господина.
Паспарту, как будто подчиняясь этому хладнокровию, последовал за полицейским инспектором, и оба сели на шканцах парохода.
— Вы меня отколотили, сказал Фикс. — Так и быть. Я этого ожидал. Теперь выслушайте меня. До сих пор я был противником мистера Фогга, теперь я на его стороне.
— Наконец-то! воскликнул Паспарту, — значит вы его считаете честным человеком?
— Нисколько, отвечал холодно Фикс, — я его считаю мошенником.... Тс! не шевелитесь и дайте мне кончить. До тех пор пока мистер Фогг был в английских владениях, я имел интерес его задерживать, в ожидании приказа об аресте. Я все делал для этого. Я направил на него бомбейских жрецов, я напоил вас в Гон-Конге, я разлучил вас с господином, я заставил его опоздать на йокагамский пароход....
Паспарту слушал, сжимая кулаки.
— Теперь, продолжал Фикс, — мистер Фогг повидимому возвращается в Англию. Положим так. Я последую за ним туда. Но на будущее время, я с такою же ревностию буду устранять все препятствия на его пути с какою до сих пор я старался их воздвигать ему. Вы видите что роль моя изменилась, а изменилась она потому что того требуют мои интересы. Прибавлю что ваши интересы одинаковы с моими. Ибо в Англии только вы узнаете находитесь ли вы в услужении у преступника или у честного человека.
Паспарту очень внимательно выслушал Фикса и убедился что Фикс говорит без всякой фальши.
— Ну что́ же, друзья мы теперь? спросил Фикс.
— Друзья? нет, отвечал Паспарту. — Союзники — пожалуй, но с тем что при первой измене с вашей стороны я вам сверну шею.
— Идет! отвечал спокойно полицейский инспектор.
Одиннадцать дней спустя, 3го декабря, Генерал Грант вступил в залив Золотых Ворот и прибыл в Сан-Франсиско.
Мистер Фогг не выиграл и не проиграл еще ни одного дня.
XXV. Взгляд на Сан-Франсиско в день митинга.
В семь часов утра Филеас Фогг, мистрис Ауда и Паспарту вступили на американский материк — если можно так назвать пловучную набережную, к которой они пристали. Такого рода набережные, поднимающияся и опускающияся с приливом или отливом, облегчают нагрузку и выгрузку судов. К ним пристают клипера различной величины, иностранные суда и многоэтажные пароходы плавающие по Сакраменто и его притокам; сюда привозятся товары из Мексики, Перу, Чили, Бразилии, Европы, Азии и островов Тихого Океана.
Паспарту, в изъявление своей радости по случаю вступления на американскую почву, неистово выпрыгнул на набережную, причем поскользнулся на гнилом полу и упал. Смущенный неудачей, он вскрикнул так громко что все бакланы и пеликаны, обычные посетители подъемных набережных, толпившиеся вокруг, разлетелись в испуге.
Мистер Фогг, по выходе на берег, немедленно осведомился о времени отъезда ближайшого поезда в Нью-Йорк. Когда он узнал что поезд должен был отправиться в 6 часов и что следовательно ему предстояло пробыть целый день в столице Калифорнии, он нанял экипаж за три доллара и вместе с мистрис Аудой и Паспарту, поместившимся на козлах, отправился в International-Hôtel.
Паспарту воспользовался своим высоким местом и с любопытством разглядывал большой американский город его широкие улицы, низкие, ровно построенные дома, церкви и храмы англо-саксонской готической архитектуры, огромные доки, величественные деревянные и каменные магазины, напоминавшие собою дворцы, многочисленные экипажи, наполнявшие улицы, и прохожих, Американцев, Европейцев, Китайцев, Индийцев, толпившихся на тротуарах.
Паспарту был чрезвычайно удивлен представлявшимся ему зрелищем. Он ожидал увидеть прежний город 1849 года, город бандитов, поджигателей и убийц, сбежавшихся для завоевания золотых самородков, огромное стечение людей не подразделявшихся на классы, стрелявших золотым порохом, с револьвером в одной руке и с ножом в другой. Но то „счастливое время“ давно прошло. Сан-Франсиско представлял собою огромный торговый город. Высокая башня Городской Думы, с вершины которой дозорные оглядывали город, господствовала над многочисленными улицами, сходившимися под прямым углом, над зеленевшими скверами и над китайским городом, при виде которого можно было подумать что он перевезен был из Небесной Империи. Нигде не видно было ни сомбреросов, ни красных рубашек, в которых щеголяли бывало выходцы, ни украшенных развевающимися перьями Индийцев; повсюду мелькали только шелковые шляпы и черные платья деятельных джентльменов. На некоторых улицах, как например на Монгоммери-Стрит, напоминавшей лондонский Реджент-Стрит, парижский Boulevard des Jtaliens или нью-йоркский Бродвей — встречались роскошные магазины, где красовались произведения всех стран света.
Когда Паспарту прибыл в International-Hôtel, то ему показалось что он не выезжал из Англии. Нижний этаж гостиницы занимал обширный bar, то-есть даровой буфет, в котором бесплатно раздавалось холодное мясо, суп из устриц, сухари и честер, и посетитель должен был платить только за эль, портвейн или херес, еслиб ему вздумалось потребовать один из этих напитков. Такое учреждение показалось Паспарту „вполне американскимъ“.
Ресторан гостиницы был очень комфортабелен. Мистер Фогг и мистрис Ауда заняли места за столом, где прислуживали негры; кушанья подавались в изобилии, на миниатюрных блюдах.
После завтрака Филеас Фогг в сопровождении мистрис Ауды отправился в бюро английского консула для визирования своего паспорта. На улице его ожидал его служитель, чтобы спросить у него разрешения на покупку нескольких дюжин ружей Энфильда или револьверов Кольта. Паспарту слышал о нападениях на поезды Сиусов и Пауниев. Мистер Фогг отвечал ему что он считает подобную предосторожность излишнею, но что он предоставляет ему в этом случае поступить по собственному усмотрению, и затем он направился к консульскому бюро.
Едва Филеас Фогг прошел несколько шагов, как на встречу ему „совершенно неожиданно“ попался Фикс. Инспектор был в высшей степени изумлен своей встречей с ним. Он и мистер Фогг вместе ехали из Японии и не встретились на пароходе! Во всяком случае он, Фикс считал большою честью для себя снова видеть джентльмена которому он был так много обязан и в столь приятном обществе продолжать путь, так как дела заставляли его возвратиться в Европу.
Мистер Фогг в свою очередь отвечал ему такою же любезностью, и Фикс, боявшийся потерять его из виду, попросил у него позволения вместе с ним осмотреть город.
Со стороны мистера Фогга последовало согласие, и они отправились втроем, мистрис Ауда, Филеас Фогг и Фикс, бродить по городу. Вскоре они достигли Монгоммери-Стрита, где толпилось множество народа. Тротуар, даже улица и проложенные по ней рельсы, несмотря на беспрестанно проезжавшие экипажи, подъезды магазинов, окна и крыши домов покрыты были зрителями. В толпе попадались разнощики афиш и развевались знамена и флаги. Всюду раздавались возгласы.
— Ура, Камерфильд! кричали одни.
— Ура, Мендибой! кричали другие.
В городе должен был происходить митинг, как предполагал Фикс, сообщивший свое предположение мистеру Фоггу.
— Не лучше ли, прибавил он, — не вмешиваться нам в эту толпу? Здесь легко можно натолкнуться на драку.
— Действительно, отвечал Филеас Фогг, — побои неприятно получать даже и из политических целей.
Фикс счел нужным улыбнуться замечанию мистера Фогга, и затем, чтобы видеть происходившее не вмешиваясь в толпу, мистрис Ауда, Филеас Фогг и Фикс поместились на верхней площадке лестницы, которая вела на террасу, устроенную в начале Монгоммери-Стрита. Против них, на
другой стороне улицы, между складом каменного угля и петролейным магазином, находилось обширное бюро, к которому повидимому стремилась толпа.
Что́ это был за митинг? Судя по необыкновенному оживлению города, можно было предположить что дело шло об избрании высшого военного или гражданского сановника, правительственного лица или члена конгресса.
Вскоре движение в толпе усилилось; всюду руки поднялись на воздух. Некоторые избиратели, сжимая кулаки, махали ими по воздуху, среди громких криков, для более энергичного подтверждения своего выбора. Толпа кружилась как бы в водовороте. Знамена приводились в движение, и исчезнув, появлялись снова, но уже в виде лоскутьев. Толпа покрывала всю улицу до подножия лестницы, и двигавшияся головы избирателей напоминали собою колебание морских волн. Черные шляпы местами совсем исчезали, местами теряли свою первоначальную форму.
— Митинг этот вероятно решает важный вопрос, заметил Фикс. — Можно подумать что вторично поднято Алабамское дело.
— Может-быть, совершенно спокойно отвечал мистер Фогг.
— Во всяком случае мы знаем что почтенный Камерфильд и почтенный Мендибой два соперника.
Мистрис Ауда, взяв под руку Филеаса Фогга, с любопытством смотрела на необычайное зрелище. Фикс хотел спросить своего соседа о причине народного волнения, как вдруг движение снова усилилось. Громкие возгласы, сопровождавшиеся проклятиями, раздавались со всех сторон. Знамена обратились в орудие драки, каждый прибегал к кулакам. Даже пассажиры омнибусов, проезжавшие в ту минуту, вмешивались в драку. Орудия драки были самые
разнообразные. Сапоги и башмаки описывали в воздухе фантастические круги, а повременам раздавались звуки походившие на выстрелы из револьверов.
Толпа нахлынула к лестнице и заняла первые ступени. Одна из партий была очевидно отброшена, но постороннему зрителю трудно было угадать который из двух соперников, Камерфильд или Мендибой, одержал верх.