Слон пробурчал что-то в изъявление своего удовольствия, потом взяв Паспарту за пояс, и обхватив его своим хоботом, он поднял его до самой своей головы. Паспарту без малейшого страха приласкал животное, которое тихо опустило его на землю, и на пожатие хобота честного Киуни, ответом было крепкое пожатие руки честного малого. Несколько минут спустя Филеас Фогг, сэр-Френсис Кромарти и Паспарту, заняв спокойное помещение в вагоне, в котором самое удобное место предоставлено было мистрис Ауде, полетели на всех парах к Бенаресу. Восемьдесят миль отделяют этот город от Аллагабада, и переезд этот занял два часа времени. Дорогой молодая женщина совершенно пришла в себя: усыпляющие пары курений совершенно рассеялись. Каково было удивление её, когда она увидела себя на железной дороге, в вагоне, одетою в европейское платье и окруженною путешественниками совершенно ей незнакомыми. Прежде всего спутники её окружили ее попечениями и подкрепили её силы несколькими каплями питья, затем генерал рассказал ей её историю. Он выставил в ярком свете самоотвержение Филеаса Фогга, который не задумался подвергнуть опасности собственную жизнь для её спасения, и развязку события, которой они обязаны были находчивости Паспарту. Мистер Фогг во все время рассказа не проговорил ни слова. Паспарту, ужасно сконфуженный, повторял что „не стоит и говорить об этомъ“....
Мистрис Ауда с жаром благодарила своих спасителей, скорее слезами нежели словами. Её прекрасные глаза красноречивее слов выражали её благодарность. Потом когда она припомнила сцены сотти и воображение её нарисовало пред ней индийскую землю, где столько опасностей ожидали ее впереди, она затрепетала от страха. Филеас Фогг понял что́ происходило в душе мистрис Ауды, и чтоб успокоить ее, предложил ей, очень холодно впрочем, отвезти ее в Гон-Конг, где она пробудет до тех пор пока дело это не уляжется. Мистрис Ауда с признательностию приняла его предложение. В Гон-Конге именно находился один из её родственников, Парсис как и она, один из значительнейших негоциантов города, который вполне английский, хотя и занимает пункт на китайском берегу. В половине первого пополудни, поезд остановился на станции Бенарес. Браминские легенды утверждают что город этот построен на месте древнего Кази, который некогда висел в пространстве между зенитом и надиром, подобно гробу Магомета. Но в эту более реалистическую эпоху, Бенарес, Афины Индии, по свидетельству ориенталистов, прозаически стоял на земле, и Паспарту мог с минуту поглядеть на его коричневые стены, на его плетневые хижины, придававшие ему унылый вид, без малейшого местного колорита. Там-то приходилось остановиться сэр-Френсису Кромарти. Войска к которым он должен был присоединиться расположены были в нескольких милях к северу от города. Генерал стал прощаться с Филеасом Фоггом, желая ему возможного успеха и выражая надежду что он будет продолжать свое путешествие менее оригинальным, но за то более выгодным для себя образом. Мистер Фогг слегка пожал пальцы своего спутника. Приветствия мистрис Ауды были гораздо задушевнее. Она говорила что никогда не забудет сколько она обязана сэр-Френсису Кромарти. Что касается до Паспарту, то последний удостоился настоящого рукопожатия со стороны генерала. Весь взволнованный, он спрашивал себя, где и когда он будет в состоянии оказать ему какую-нибудь услугу? Затем они расстались.
От самого Бенареса, железнодорожная линия шла отчасти долиною Гангеса. Сквозь стекла вагона, при довольно ясной погоде, мелькала разнообразная местность Бегара, горы покрытые зеленью, поля с рожью, маисом и рисом, озера и пруды, населенные зеленоватыми аллигаторами, хорошо содержимые селения, все еще зеленеющие леса. Несколько слонов, зебу с огромными горбами купались в водах священной реки, а также, несмотря на позднее время года и уже холодную температуру, целые вереницы Индусов обоего пола ревностно исполняли свои священные омовения. Эти правоверные, ожесточенные враги буддизма, суть горячие приверженцы браминской религии, воплощающейся в трех лицах: Вишну, Шивы и Брамы. Но какими глазами Брама, Шива и Вишну должны были взирать на эту Индию, ныне британизованную, когда пароход пролетал шумя колесами и возмущал священные воды Гангеса, вспугивая чаек, летающих по его поверхности, и черепах ползающих по берегам и благочестивый народ распростертый вдоль берегов же. Вся эта панорама проносилась как молния, и часто облако белого дыма скрадывало подробности её. Путешественники едва могли различить форт Гунар, в двадцати милях к юго-востоку от Бенареса, бывший некогда крепостью Бегарских раджей; Газепур с его значительными фабриками розовой воды; могилу лорда Корнваллиса, возвышающуюся на левом берегу Гангеса; укрепленный город Буксар; Патну, большой промышленный и торговый город, где находится главный рынок опиума в Индии; Монгир, более чем европейский город, английский подобно Манчестеру и Бирмингаму, славящийся своими железными заводами, своими фабриками железных инструментов и холодного оружия, высокие трубы которого застилали черным дымом небеса Брамы, словом, то было путешествие в стране сновидений. Потом наступила ночь, и посреди рыкания тигров, медведей, волков, разбегавшихся при виде локомотива, поезд летел со всевозможною быстротой, и уже не видно было более ничего из чудес Бенгалии, — ни Голконды, ни развалин Гоура, ни Муршедабада, некогда бывшого столицей, ни Бордвана, ни Гугли, ни Шандернагора, этого французского пункта индийской территории, на котором Паспарту с гордостью увидел бы развевающееся знамя своей родины. Наконец в семь часов утра, они достигли Калькутты. Пакетбот отплывавший в Гон-Конг должен был сняться с якоря только в полдень. Филеас Фогг имел пред собой еще пять часов времени. Согласно своему вычислению, этот джентльмен должен был прибыть в столицу Индии 25го октября, двадцать три дня спустя после отъезда из Лондона, и он очутился здесь в назначенный день. Стало-быть они приехали не раньше и не позднее. К несчастью, два дня, выигранные им на пути от Лондона до Бомбея, были потеряны, как уже известно читателю, при переправе через Индийский полуостров, но надо полагать что Филеас Фогг об них не пожалел.
XV. Мешок с банковыми билетами облегчается еще на несколько тысяч фунтов.
Поезд остановился у станции. Паспарту вышел из вагона первый, и за ним последовал мистер Фогг, помогавший своей молодой спутнице сойти на платформу. Филеас Фогг намеревался прямо отправиться на гонконгский пароход, чтоб устроить там комфортабельно мистрис Ауду, которую он не хотел оставлять пока она будет находиться в стране столь для нея опасной.
В ту минуту когда мистер Фогг готовился выйти из станции, к нему подошел полисмен и сказал:
— Мистер Филеас Фогг?
— Точно так.
— А этот человек ваш слуга? продолжал полисмен, указывая на Паспарту.
— Да.
— Пожалуйте за мною оба.
Мистер Фогг не сделал ни малейшого движения которое бы выразило что его удивила подобная остановка. Агент этот был представителем закона, а для каждого Англичанина закон есть дело священное. Паспарту с своими французскими привычками вздумал было рассуждать, но полисмен коснулся его своею палочкой, а Филеас Фогг сделал ему знак что он должен повиноваться.
— Эта молодая дама может следовать за нами? спросил мистер Фогг.
— Беспрепятственно, отвечал полисмен.
Полисмен проводил мистера Фогга, мистрис Ауду и Паспарту к палькигари, нечто в роде четвероместной кареты, запряженной парою лошадей. Она двинулась, и в продолжении 20ти-минутного переезда никто не произнес ни слова. Экипаж проехал сначала по „черному городу“, с узкими улицами, по обеим сторонам которых тянулись ряды шалашей, служащих приютом туземному населению, грязному и покрытому лохмотьями, потом по „европейскому городу“, обстроенному каменными домами, окруженными группами кокосовых пальм, и по которому, несмотря на ранний час, уже разъезжали щеголеватые всадники и великолепные экипажи.
Экипаж остановился у дома простой наружности, но видимо не предназначенного для частного жилища. Полисмен проводил своих пленников в комнату, окна которой были с железными решетками, и сказал им:
— В половине 9го вы явитесь пред судьею, мистером Обадиа.
Потом он запер дверь и удалился.
— Вот мы и попались! воскликнул Паспарту, падая на стул.
Мистрис Ауда обратилась тотчас же к мистеру Фоггу и голосом обнаруживавшим сдерживаемое волнение, сказала ему:
— Вы должны оставить меня, сэр! Вас преследуют за меня, за то что вы меня спасли!
Филеас Фогг отвечал что это невозможно. Нельзя допустить чтобы причиной задержки было её освобождение. Каким образом истцы осмелились бы предъявить свою жалобу? Тут есть недоразумение. Мистер Фогг присовокупил что ни в каком случае не оставит молодой женщины и проводит ее в Гон-Конг.
— Но пароход отходит в полдень! заметил Паспарту.
— До полудня мы будем на пароходе, спокойно отвечал невозмутимый джентльмен.
Это было сказано так определенно что Паспарту не мог не сказать сам себе: „Чорт возьми, должно-быть так! До полудня мы будем на пароходе!“ Но в глубине души он был далеко в том не уверен.
В половине 9го дверь комнаты отворилась. Снова появился полисмен и ввел пленников в соседнюю залу. То была камера судьи, наполненная уже довольно многочисленною публикой, состоявшею из Европейцев и туземцев.
Мистер Фогг, мистрис Ауда и Паспарту сели на скамью насупротив кресел назначенных для судьи и секретаря. Судья этот, мистер Обадиа, тотчас же вошел в сопровождении секретаря. То был толстый, почти круглый человечек. Он снял парик висевший на гвозде и ловко надел его на себя.
— Первое дело! сказал он, — но потом подняв руку к голове, прибавил: — Э! да это не мой парик!
— Точно так, мистер Обадиа, это мой, отвечал секретарь.
— Любезный мистер Ойстерлоф! Каким образом вы хотите чтобы судья мог постановить дельный приговор в секретарском парике?
Произошел обмен париков. Во время этих переговоров Паспарту кипел нетерпением, ибо стрелка, как ему казалось, двигалась с необыкновенною быстротой на больших часах судейской камеры.
— Первое дело! повторил снова судья Обадиа.
— Филеас Фогг! произнес секретарь Ойстерлоф.
— Здесь! отвечал мистер Фогг.
— Паспарту!
— Здесь! отвечал Паспарту.
— Хорошо! сказал судья Обадиа. — Вот уже два дня, обвиняемые, как вас ожидают со всеми бомбейскими поездами.
— Но в чем же нас обвиняют? спросил с нетерпением Паспарту.
— Вы сейчас узнаете, отвечал судья.
— Г. судья, сказал тогда мистер Фогг, — я английский подданный и имею право…
— А разве нарушено было подобающее вам уважение? спросил мистер Обадиа.
— Нисколько.
— Хорошо! Введите истцов.
По приказанию судьи дверь отворилась и судебный пристав ввел трех индусских жрецов.
— Так и есть! пробормотал Паспарту, — это негодяи собиравшиеся сжечь нашу молодую даму!
Жрецы стояли пред судьей, и секретарь громким голосом прочел жалобу в оскорблении святыни, формулованную против мистера Филеаса Фогга и его слуги, обвиняемых в осквернении места посвященного браминской вере.
— Вы слышали? спросил судья мистера Фогга.
— Слышал, отвечал мистер Фогг, смотря на часы, — и признаюсь.
— А, вы признаетес?..
— Признаюсь и ожидаю чтоб эти три жреца также признались что́ они намерены были сделать в пагоде Пиладжи.
Жрецы посмотрели друг на друга. Они, казалось, не поняли слов обвиняемого.
— Конечно! воскликнул с горячностию Паспарту, — в пагоде Пиладжи, пред которою они собирались сжечь свою жертву.
Новое недоумение жрецов и глубокое изумление судьи Обадиа.
— Какую жертву? спросил он. — Кого сжечь? Посреди города Бомбея.
— Бомбея! воскликнул Паспарту.
— Конечно, дело идет не о пагоде Пиладжи, а о пагоде Малебар-Гилля в Бомбее.
— И в качестве улики вот башмаки святотатца, присовокупил секретарь, выставляя у себя на бюро пару башмаков.
— Мои башмаки! воскликнул Паспарту, который, вне себя от изумления, не мог удержаться от этого возгласа.
Не трудно догадаться почему ошиблись и господин, и слуга. Дело в бомбейской пагоде они забыли, а за него именно их и призвали пред калькутского судью.
И действительно, агент Фикс понял всю выгоду которую он мог извлечь для себя из этого злополучного дела. Отсрочив свой отъезд на 12 часов, он отправился на совещание с жрецами Малебар-Гилля; он обещал им взыскание большой пени, зная что правительство строго наказывает за подобные проступки, потом со следующим поездом отправил их в погоню за святотатцами.
В промежуток времени пока наши путешественники спасали молодую вдову, Фикс и Индусы прибыли в Калькутту, прежде Фогга и его слуги, которых судьи, предупрежденные телеграммой, должны были задержать при выходе из вагона. Можно представить себе отчаяние Фикса, когда он узнал что Филеас Фогг не приезжал еще в Калькутту! Он должен был предполагать что его „воръ“, остановившись на одной из станций Peninsular-Railway укрылся в северных провинциях. В продолжении 24х часов Фикс с смертельным беспокойством выжидал его на станции. Какова же была его радость, когда в это утро, он увидел его выходящим из вагона, правда в сопровождении молодой женщины, присутствия которой он никак не мог объяснить себе. Он тотчас же отправил к ним полисмена, и вот каким образом, мистер Фогг, Паспарту и вдова раджи Бунделькундского были приведены к судье Обадиа.
А еслибы Паспарту был не так занят своим делом, то он заметил бы в углу камеры сыщика, следившого за прениями с интересом, который не трудно понять, ибо в Калькутте, также как и в Бомбее и в Суэзе, у него еще не было приказа о задержании.
Судья Обадиа записал в протокол признание, вырвавшееся у Паспарту, который отдал бы все на свете, чтобы воротить свои опрометчивые слова.
— Факты признаны? спросил судья.
— Признаны, холодно отвечал мистер Фогг.
— Принимая в соображение, продолжал судья, — что́ индийский закон имеет в виду одинаково строго и равномерно покровительствовать всем религиям населений Индии, и что вышереченный Паспарту сознался в осквернении святотатственною ногой помоста пагоды Малебар-Гилля в Бомбее, 20го октября, присуждается означенный Паспарту к пятнадцатидневному тюремному заключению и к пене в 300 фунтов.
— Триста фунтов! воскликнул Паспарту, который тронут был только пеней.
— Молчать! резко заметил судебный пристав.
— И, продолжал судья Обадиа, — принимая в соображение что не доказано материально, чтобы не было соглашения между слугой и господином, что во всяком случае последний должен подлежать ответственности за действия служителя, состоящого у него на жалованье, означенный Филеас Фогг
присуждается к восьмидневному тюремному заключению и к пене 150 фунтов. Секретарь! другое дело!
Фикс в углу своем таял от удовольствия. Филеас Фогг задержан в Калькутте на восемь дней — в это время приказ о задержании будет непременно получен!
Паспарту не мог опомниться. Этот приговор был раззорением для его господина. Потеря пари в 20.000 фунтов, и все это потому только что он, как истый зевака, забрался в эту проклятую пагоду!
Филеас Фогг, владея совершенно собою, как будто приговор и не касался до него, не шевельнул даже бровью. Но в то время когда секретарь готовился перейти к другому делу, сказал:
— Предлагаю залог.
— Это ваше право, ответил судья.
Фикс почувствовал что у него мурашки заходили по спине, но он успокоился, услышав что́ судья, „принимая в соображение что Филеас Фогг и его слуга иностранцы“, назначил на каждого огромную сумму в тысячу фунтов.
Мистеру Фоггу приходилось выплатить 2.000 фунтов, если он желал освободиться от наказания.
— Я плачу, сказал этот джентльмен, и из мешка, бывшого в руках у Паспарту, он вынул связку банковых билетов и положил их на бюро секретаря.
— Сумма эта будет вам возвращена по выходе из тюрьмы, сказал судья, — а теперь вы свободны.
— Пойдем, сказал Филеас Фогг своему слуге.
— Да хоть бы мне отдали мои башмаки! воскликнул с яростью Паспарту.
Башмаки ему отдали.
— Дорого-таки они стоят, бормотал он, — по тысяче фунтов каждый! Да еще ноги жмут.
Паспарту с самым жалким видом последовал за мистером Фоггом, который предложил свою руку молодой женщине. Фикс надеялся еще что его вор ни в каком случае не решится потерять двух тысяч фунтов и что он отсидит свои восемь дней в тюрьме. Поэтому он и бросился в след за Фоггом.
Мистер Фогг взял карету, в которую тотчас же сел вместе с мистрис Ауда и с Паспарту. Фикс побежал за каретой, которая вскоре остановилась у набережной.
В полумиле от берега на рейде стоял Рангун с флагом обозначающим отплытие. Пробило одиннадцать часов. У мистера Фогга оставался час впереди. Фикс видел как он вышел из кареты и сел в лодку с мистрис Аудой и с своим слугой. Сыщик топнул ногой о землю и воскликнул: „Проклятый! уезжает! Две тысячи фунтов ни почем! Щедр, как вор! О, я буду следить за ним до конца света, если понадобится, но судя по тому как он путешествует, у него скоро ничего не останется от украденной суммы.“
Полицейский инспектор рассуждал основательно. И в самом деле, с тех пор как Филеас Фогг оставил Лондон, он уже издержал на путешествие, на премии, на покупку слона и на судебный залог до 5.000 фунтов, и на такую сумму уменьшился капитал проценты с которого были обещаны сыщикам при возвращении похищенного.
XVI. Фикс повидимому еще не знает того о чем с ним говорят.
Рангун, один из пакетботов которые Полуостровная и Восточная Компания употребляет для рейсов по морям Китайскому и Японскому был железный винтовой пароход вместимостью до тысячи семисот семидесяти тонн, с номинальною силой четырехсот лошадей. По скорости он не уступал Монголии, но далеко не был так комфортабелен, и мистрис Ауда не могла пользоваться вполне покойным помещением, как бы того желал Филеас Фогг. Но путешествие могло продлиться не более одиннадцати или двенадцати дней, и к тому же молодая женщина оказалась очень неприхотливою спутницей.
В первые дни переезда мистрис Ауда ближе познакомилась с Филеасом Фоггом. Она при всяком удобном случае выказывала ему живейшую признательность. Флегматичный джентльмен выслушивал ее повидимому с величайшим равнодушием, не обнаруживая ни малейшого волнения ни в голосе, ни в обращении. Он заботился об удобствах молодой женщины. В известные часы он аккуратно являлся если не разговаривать, то по крайней-мере слушать ее. Он был с ней чрезвычайно учтив, хотя движения его напоминали автомата. Мистрис Ауда смотрела на него с недоумением; Паспарту передал ей некоторые подробности об экцентричности своего господина и сообщил ей о пари
побудившем его предпринять кругосветное путешествие. Мистрис Ауда улыбнулась, но Филеас Фогг спас ей жизнь, и чувство благодарности не допустило бы ее переменить о нем мнение.
Мистрис Ауда подтвердила трогательный рассказ индийского проводника. Она действительно принадлежала к племени занимающему первое место между племенами туземцев. Многие Парсисы-негоцианты составляют себе состояние в Индии посредством торговли хлопком. Один из таких негоциантов, сэр-Джемс Джеджибой возведен был английским правительством в дворянское достоинство, а мистрис Ауда была родственницей этого богача, жившого в Бомбее. В настоящее время она ехала в Гон-Конг, к родственнику сэр-Джемса, достопочтенному Джеджибу. Могла ли она надеяться найти у него убежище и покровительство? Мистер Фогг уверял ее что она может быть спокойна, что все устроится математически. Таково было его собственное выражение.
Понимала ли молодая женщина это ужасное слово? Мы не беремся решить этот вопрос. Но большие глаза её при этом разговоре устремились на мистера Фогга; большие глаза её были „прозрачны как священные озера Гималайские!“ Но мистер Фогг, по обыкновению, остававшийся непроницаемым, не был способен броситься в подобное озеро!
Первая часть переезда совершилась благололучно. Погода была благоприятна. На протяжении всего залива известного под названием Бенгальских Брассов Рангун не встретил никаких препятствий на своем пути. Вскоре взорам пассажиров представилась живописная вершина Саддль-Пик, возвышавшаяся на две тысячи четыреста футов над Большим-Андаманом, главным островом группы этого имени.
Пароход подошел довольно близко к острову, но диких Папуазов, населяющих его, не было видно. Это племя стоит на самой низкой степени развития, но тем не менее многие ошибочно причисляют его к людоедам.
Андаманские острова представляли собою чрезвычайно живописное зрелище. Обширные пальмовые, бамбуковые, мускатовые, тиковые леса, высокий папоротник и мимозы покрывали берега, а из-за них виднелись вершины гор. У берегов летали тысячи саланган, гнезда которых составляют любимое кушанье жителей Небесной Империи. Но это пестрое зрелище, представляемое группой Андаман, быстро пронеслось мимо пассажиров Рангуна, направившагося к Малаккскому проливу, чрез который ему предстояло вступить в Китайское море.
Что́ же делал во время описываемого нами переезда инспектор Фикс, столь неожиданно вовлеченный в кругосветное плавание? При отъезде из Калькутты и в начале плавания он удачно укрывался от взоров Паспарту, и надеялся остаться незамеченным до самого прибытия в Гон-Конг. Его присутствие на Рангуне не могло не возбудить подозрений в Паспарту, предполагавшем что он находится в Бомбее. Но обстоятельства заставили его возобновить знакомство со служителем мистера Фогга.
Все надежды, все желания полицейского инспектора сосредоточивались в настоящее время на одной точке земного шара: на Гон-Конге. Здесь он должен был во что́ бы то ни стало остановить вора, иначе последний мог ускользнуть от него навсегда.
Действительно Гон-Конг был последним английским владением по которому проходил предстоявший путь. Китай, Япония, Америка представляли безопасные убежища для Филеаса Фогга. В Гон-Конге же, по получении приказа об аресте, очевидно следовавшого за ним, Фикс безо
всякого затруднения мог остановить Фогга и предать его в руки местного правосудия. Но за Гон-Конгом простого приказа уже будет недостаточно; без акта о выдаче нельзя будет остановить вора, который воспользуется замедлением, чтоб окончательно скрыться, так что еслибы задержание его в Гон-Конге не состоялось, то Фикс не мог бы более надеяться на исполнение своих надежд.
„Итак, говорил говорил себе Фикс, проводивший целые дни в своей каюте, если мне не удастся арестовать этого мошенника в Гон-Конге, то я должен как-нибудь задержать его отъезд. Он ускользнул от меня в Бомбее, узкользнул в Калькутте, и если он ускользнет в Гон-Конге, то моя репутация пропала! Во что́ бы ни стало, он должен быть задержан. Но к какому средству прибегнуть, в случае если надо будет замедлить отъезд этого проклятого Фогга?“
Последнее затруднение навело Фикса на мысль признаться во всем Паспарту и открыть ему кто был его господин, который вероятно не сделал его своим соучастником. Паспарту из опасения также попасть в руки правосудия, конечно, принял бы его сторону. Но во всяком случае к подобному средству можно было прибегнуть только в крайности. Одно слово Паспарту могло расстроить все его планы.
Полицейский инспектор пришел в большое затруднение, когда увидел на Рангуне в обществе Филеаса Фога мистрис Ауду.
Кто была эта женщина? Какие обстоятелъства свели ее с Фоггом? Очевидно он встретил ее на пути из Бомбея в Калькутту. Но в каком месте? И простая ли случайност свела Филеаса Фогга с молодою путешественницей? Не было ли целью путешествия этого джентльмена по Индии свидание с его очаровательною собеседницей? Что последняя была очаровательна Фикс знал очень хорошо, потому что он внимательно разглядывал ее во время заседания Калькутского трибунала!
Не трудно себе представить до какой степени полицейский инспектор заинтересован был этою встречей. Не было ли тут преступного похищения? Мысль эта засела в голове Фикса, и он быстро сообразил всю пользу которую он мог извлечь для себя из подобного обстоятельства. Была ли похищенная особа замужем или нет, во всяком случае похититель, остановленный в Гон-Конге, не мог бы одними деньгами избавиться от преследования правосудия.
Но разрешение дела нельзя откладывать до прибытия Рангуна в Гон-Конг. Этот Фогг имеет проклятую привычку перескакивать с одного судна на другое, так что прежде чем возможно будет предать его в руки правосудия, он может исчезнуть из виду.
Следовательно необходимо было заранее предупредить английские власти и приготовить их к задержанию рангунского пассажира, не дожидаясь высадки на берег. Подобное же предупреждение было возможно вследствие того что пакетбот должен остановиться в Сингапуре, а из Сингапура на китайский берег проведен телеграф.
Но прежде чем предпринять что-либо, Фикс решился расспросить Паспарту. Он предполагал что его не трудно будет заставить разговориться и решился нарушить свое инкогнито. Но Рангун уже 1го ноября, следовательно на другой день, должен был пристать к Сингапуру, и Фиксу приходилось немедленно привести в исполнение свое намерение.
В тот же день он решился выйти из своей каюты и вышел на палубу с намерением предупредить изумление Паспарту. Последний прогуливался взад и вперед на носу парохода, как вдруг инспектор явился пред ним с восклицанием:
— И вы, сэр, также едете на Рангуне!
— Мистер Фикс также путешествует! отвечает Паспарту, крайне удивленный при виде своего прежнего спутника, с которым он расстался в Бомбее. — Вы предполагали остаться в Бомбее, и вдруг мы снова встречаемся на пути в Гон-Конг! Вы вероятно также намереваетесь совершить
кругосветное путешествие?
— О, нет, отвечает Фикс, — я намерен остаться в Гон-Конге, по крайней мере на несколько дней.
— Но как же я ни разу не видал вас со времени отъезда из Калькутты? спросил Паспарту, удивленный повидимому.
— Я был нездоров, я страдал морскою болезнью и до сих пор не вставал с постели. Бенгальский залив оказывается менее благоприятным для моего здоровья чем Индийский Океан. А что́ поделывает ваш господин, мистер Филеас Фогг?
— Он совершенно здоров и так же неизменен, как предположенный им путь. Мы не опоздали ни на один день! А, мистер Фикс, вы еще не знаете что с нами едет молодая дама!
— Дама? повторил полицейский, с видом величайшого недоумения.
Но Паспарту не долго оставлял его в недоумении. Он рассказал ему о приключении в Бомбейской пагоде, о приобретении слона за две тысячи фунтов, о сотти, о похищении Ауды, о приговоре калькуттского судьи и об освобождении с преставлением залога. Фикс, знакомый с последнею частью рассказа, выслушал его до конца как будто не имел ни малейшого понятия о сообщаемых ему событиях, между тем как Паспарту с наслаждением делился своими приключениями со внимательным слушателем.
— Не имеет ли ваш господин намерения увезти свою спутницу в Европу? спросил Фикс по окончании рассказа.
— О, нет, мистер Фикс. Мы везем ее в Гон-Конг к её родственнику, богатому гонконгскому негоцианту.
— Нечего делать! подумал сыщик, стараясь скрыть свою досаду. — Хорошо бы выпить по рюмке джину, мистер Паспарту.
— С удовольствием, мистер Фикс. Надеюсь что можно выпить и больше, по случаю нашей встречи на Рангуне!
XVII. Дело идет о различных предметах во время переезда из Сингапура в Гон-Конг.
С тех пор Паспарту часто встречался с Фиксом, но последний избегал его и более не пытался с ним разговаривать. Он раза два мельком видел мистера Фогга, который часто посещал большую залу Рангуна, для беседы с мистрис Аудой или для игры в вист, попрежнему составлявшей для него потребность.
Паспарту между тем размышлял о странной случайности вторично сводившей его господина с Фиксом. И действительно нельзя было не удивляться тому что этот почтенный джентльмен встречается с ними в Суэзе, едет вместе с ними на Монголии, высаживается в Бомбее, снова попадается им на Рангуне и также едет в Гон-Конг, не уклоняясь ни на шаг от пути его господина. Странное стечение обстоятельств! Что́ нужно было этому Фиксу? Паспарту готов был побиться об заклад на свои туфли, которые он тщательно берег, что этот Фикс уедет из Гон-Конга вместе с ними и, по всей вероятности, на одном с ними пакетботе.
Паспарту мог бы продумать целую вечность и все-таки не мог бы угадать какое поручение возложено было на полицейского агента. Ему не могло придти в голову что Филеаса Фогга преследуют как вора. Но так как человеческой натуре свойственно отыскивать объяснение всему для него непонятному, то и Паспарту внезапно напал на предположение весьма правдоподобное. Фикс должен был быть агентом товарищей мистера Фогга по Реформ-Клубу, желавших убедиться в том что он действительно предпринял кругосветное путешествие, согласно условиям пари.
„Да, да, говорил себе преданный служитель, чрезвычайно довольный своею проницательностъю. Это шпион! Как недостойно прибегать к подобным мерам! Мистер Фогг такой честный, такой почтенный человек! Посылать за ним шпиона! О, господа члены Реформ-Клуба, это вам не обойдется даром.“
Паспарту был в восторге от сделанного им открытия; он решился не сообщать ничего своему господину, который мог бы оскорбиться недоверием своих противников. Но Фикса он намерен был при случае допросить.
В среду, 30го октября, Рангун среди дня вступил в Малаккский пролив, отделяющий полуостров Малакку от Суматры. Маленькие острова, в высшей степени живописные и утесистые, заслоняли собою большой остров.
На другой день, в четыре часа утра, на несколько часов ранее против положенного срока, Рангун достиг Сингапура, где он должен был запастись углем.
Филеас Фогг записал это раннее прибытие на приход, и на этот раз вышел на берег, так как мистрис Ауда изъявила желание прогуляться.
Фикс, которому каждое движение Фогга казалось подозрительным, следовал за ним издали. Он боялся чтобы преследуемый им вор не вздумал поселиться в стране не подвластной Англии, и тем расстроить все его надежды.
Что касается Паспарту, то он, подсмеиваясь над проделками Фикса, отправился за необходимыми покупками.
Остров Сингапур не представляет величественного зрелища. Он не велик и не имеет гор, но перерезан прекрасными дорогами. Мистрис Ауда и Филеас Фогг поместились в красивом экипаже, запряженном маленькими бойкими лошадками, и понеслись между непроницаемою зеленью высоких пальм, перемешанных с кустами гвоздики. Местами перцовый кустарник заменял колючие европейские заборы, мускатные деревья распространяли в воздухе приятный аромат, пальмы-сого и высокие папортники дополняли картину тропической растительности. Повременам между деревьев показывались обезьяны, и из лесной чащи раздавалось рычание тигров.
После двухчасовой прогулки, мистрис Ауда и её спутник, который повидимому не обращал ни мало внимания на окружающие его предметы, возвратились в город, представлявший собою огромное собрание массивных, некрасивых домов, окруженных восхитительными садиками, изобилующими деревьями мангу, ананасами и другими плодами.
В десять часов вечера они возвратились на пароход, под наблюдением инспектора, который, для того чтобы не терять их из виду, также принужден был нанять экипаж.
Паспарту ожидал их на палубе Рангуна. Он купил несколько десятков мангу, нежный, белый плод которых чрезвычайно вкусен; снаружи они величиною с яблоко, и внешняя оболочка их коричневого цвета с наружной и ярко-красного с внутренней стороны. Паспарту поднес их мистрис Ауде, которая очень мило его поблагодарила.
В одиннадцать часов, Рангун, снабженный углем, снова отправился в путь, и несколько часов спустя пассажиры уже теряли из виду высокие горы Малакки, леса которой изобилуют самыми красивыми тиграми на всем земном шаре.
Сингапур лежит на расстоянии тысячи трехсот миль от острова Гон-Конга, небольшой английской территории у берегов Китая. Филеас Фогг мог употребить на этот переезд не больше шести дней, чтобы попасть на пароход отправлявшийся 6го ноября из Гон-Конга в Йокагаму, один из главных портов Японии.
В Сингапуре Рангун наполнился пассажирами, Индусами, Цейлонцами, Китайцами, Малайцами и Португальцами, которые большею частью занимали места второго класса.
С последнею четвертью луны погода изменилась. Море было бурно. Но сильный ветер по счастью дул с юго-запада и благоприятствовал плаванию парохода. Капитан прибегал к парусам, и Рангун летел вдвое быстрее с помощью паров и ветра. Таким образом он пронесся мимо
берегов анамских и кохинхинских.
Но такое плавание было чрезвычайно утомительно для пассажиров и гибельно действовало на их здоровье. Рангун, как и вообще все пароходы Восточной Компании плавающие по Китайскому морю, имел весьма важный недостаток; он слишком глубоко сидел в воде при полном грузе, „тонулъ“, как выражались моряки. Вследствие этого в дурную погоду капитан Рангуна должен был принимать известные
предосторожности и ложиться в дрейф, уменьшая силу пара. Подобная потеря времени повидимому нисколько не тревожила Филеаса-Фогга, между тем как Паспарту выходил из себя от нетерпения. Он обвинял и капитана, и механика, и всю компанию и посылал к чорту всех тех которые, не зная дела, берутся перевозить путешественников. Быть-может нетерпение его увеличивалось воспоминанием о газовом рожке горевшем на его счет в Савиль-Роу.
— Вы, кажется, с нетерпением ожидаете прибытия в Гон-Конг? спросил у него однажды полицейский.
— Конечно, отвечал Паспарту.
— Вы вероятно предполагаете что мистер Фогг боится пропустить йокагамский пароход?
— Еще бы!
— Значит, вы теперь верите в действительность кругосветного путешествия?
— Положительно верю; а вы, мистер Фикс?
— Что касается меня, то я ему не верю.
— Притворщик! отвечал Паспарту, бросая лукавый взгляд на своего собеседника.
Последнее восклицание Паспарту заставило полицейского задуматься. Оно не на шутку его встревожило. Не узнал ли французский слуга кто он? Но каким образом он узнал то что́ было тайной для всех кроме него, Фикса? А между тем Паспарту назвал его так не без задней мысли.
В другой раз Паспарту высказался яснее, он не мог долее скрывать своей догадки.
— По прибытии в Гон-Конг, сказал он однажды своему спутнику, — мы вероятно должны будем расстаться с вами, мистер Фикс?
— Право не знаю! отвечал Фикс, приведенный в замешательство подобным вопросом: — быть может…
— О, возразил Паспарту, — я буду совершенно счастлив если вы нас не оставите! Агент Восточной Компании должен довести до конца свое дело. Вы намеревались остаться в Бомбее, а между тем мы вас встречаем на пути в Китай! До Америки недалеко отсюда, а от Америки до Европы два шага!
Фикс внимательно следил за своим собеседником, который добродушно смотрел на него, и счел за лучшее рассмеяться вместе с ним. Но Паспарту хотелось помучить его и он спросил: „выгодно ли его ремесло?“
— И да, и нет, отвечал Фикс, преодолевая свое смущение. — Но иногда попадаются и выгодные дела. Конечно путешествие мне ничего не будет стоить.
— О, в этом я не сомневался! воскликнул Паспарту, сопровождая восклицание новым взрывом хохота.
По возвращении в свою каюту, Фикс стал раздумывать о положении дел. Цель его путешествия очевидно не была уже тайной. Француз угадал в нем сыщика. Но сообщил ли он эту догадку своему господину? Был ли он его соучастником? Может-быт Фогг еще ничего не знал, и дело еще не было проиграно? Полицейский несколько часов просидел в своей каюте, в раздумье, то отчаяваясь в удачном исходе дела, то снова надеясь на успех.
Но мало-по-малу он успокоился и решился быть откровенным с Паспарту. Если в Гон-Конге обстоятельства будут неблагоприятны, то прежде чем Фогг успеет оставить английскую территорию, он во всем признается Паспарту. Если слуга был соучастником своего господина, то он должен был все знать, и в таком случае дело было проиграно, если же служитель не принимал участия в воровстве, то конечно он не мог принять сторону вора.
Таковы были взаимные отношения двух спутников Филеаса Фогга, который по обыкновению сохранял свое величественное спокойствие. Он с математическою точностью совершал свою орбиту вокруг света, не обращая внимания на обращавшиеся около него астероиды.
А между тем поблизости находилась звезда, которая повидимому должна была, по выражению астрономов, произвести некоторые пертурбации в сердце означенного джентльмена. Но увы! Красота мистрис Ауды не действовала на него, к великому удивлению Паспарту, а если пертурбации действительно были, то их труднее было заметить, чем пертурбации которые привели к открытию Нептуна.
Паспарту с каждым днем все более и более удивлялся своему господину, тем более что глаза молодой женщины выражали столько признательности! Решительно Филеас Фогг способен был на геройский поступок, но не на нежные чувства! Что же касается путешествия, то никакие случайности не способны были взволновать его. За то Паспарту постоянно волновался. Однажды, прислонившись к мачте, он смотрел как могучая машина ускоряла ход, когда вследствие неровной качки, винт показывался над поверхностью вод. Пар, выходивший из клапанов, сердил нетерпеливого зрителя.
„Клапаны не довольно обременены! восклицал он. — Мы не двигаемся с места! Ну Англичане! О, еслибы пароходом управляли Американцы: наверно ехали бы скорее, хотя бы пришлось не плыть, а подпрыгивать.“
XVIII. Мистер Фогг, Паспарту, Фикс отправляются по своим делам.
Последние дни плавания погода стояла довольно дурная. Ветер значительно усилился. Он дул с северо-запада и задерживал ход пакетбота. Рангун качался беспрестанно, и пассажиры имели полное право злиться на эти длинные одуряющие волны, приносимые ветром из открытого моря. 3го и 4го ноября ветер перешел почти в бурю. Рангун принужден был уменьшить пары и лишь лавировал между волнами. Все паруса были убраны, и лишними оказывались даже снасти, скрипевшие под напором вихря. Быстрота движения пакетбота, само собою разумеется, значительно уменьшилась, и можно было с достоверностью сказать что он придет в Гон-Конг опоздав по крайней мере на двадцать часов против положенного времени, и даже более, в случае еслибы буря не утихла. Филеас Фогг со своим обычным бесстрастием глядел на бешеную стихию, которая, казалось, непосредственно с ним вела борьбу. Лицо его ни на минуту не омрачилось, а между тем двадцати-часовая задержка могла расстроить все его путешествие, заставив его опоздать к отъезду парохода в Йокагаму. Но этот человек, которого природа как будто забыла наделить нервами, не испытывал ни скуки, ни нетерпения. Казалось будто буря эта входила в его программу, будто она была предугадана им заранее. Мистрис Ауда, беседовавшая с своим спутником об этом невыгодном для него промедлении, нашла его столь же спокойным как и прежде. Что же касается Фикса, то он глядел на эти вещи совершенно иными глазами. Буря, напротив того, была ему по вкусу. Удовольствию его не было бы границ, еслибы Рангун принужден был искать себе спасения в какой-нибудь гавани. Все эти задержки были ему по душе, так как они могли заставить мистера Фогга провести несколько дней в Гон-Конге. Конечно он был несколько болен от этого, но что́ за важность все на свете болезненные припадки? и в то время как тело его страдало в конвульсиях морской болезни, дух его упивался бесконечною радостью.
Можно себе представить какая худо скрываемая злоба наполняла душу Паспарту во все время этого испытания. До сих пор дела шли так хорошо. Вода и суша, казалось, благоговели пред его господином. Пароходы и железные дороги повиновались ему. Соединенные силы пара и ветра благоприятствовали его путешествию. Разве непременно должен был пробить наконец час невзгоды? Паспарту не чувствовал ног под собой, как будто эти двадцать тысяч фунтов пари должны были пропасть из его собственного кармана. Эта буря бесила его, сводила его с ума, и он бы охотно стал бичевать непокорное море. Фикс старательно скрывал от него свое личное удовольствие, и хорошо делал, потому что еслибы Паспарту угадал тайное удовольствие Фикса, то последнему пришлось бы плохо. Паспарту во все время шквала оставался на палубе. Он не в состоянии был сидеть внизу, он лазил на рангоут, удивляя собой весь экипаж, и помогал всюду с ловкостью обезьяны. Сто раз обращался он с расспросами к капитану, к офицерам, к матросам, которые не могли удержаться от смеха, при виде его расстроенной физиономии. Паспарту непременно хотел знать сколько времени продлится буря. Тогда его отсылали к барометру, который не решался подняться. Паспарту тряс его, но ничто не помогало, ни тряска, ни ругательства, которыми он осыпал безответный инструмент.