Паспарту проснулся и смотрел в окно; ему не верилось что он едет по стране Индусов, в вагоне Great Peninsular Railway. Действительность казалась ему неправдоподобною. Локомотив, направляемый рукой английского машиниста и согреваемый английским углем, несся между бумажных, кофейных, мускатовых плантаций, между полей засеянных гвоздикой и красным перцем; дым, исходивший из него, извивался спиралью между высокими пальмами, под тенью которых укрывались живописные селения и повременам фантастические храмы, разукрашенные всеми чудесами причудливости индийской архитектуры. Местами виднелись обширные поляны, изобилующие змеями и тиграми, пугавшимися свистка локомотива, и леса, до сих пор еще населенные слонами, задумчиво смотревшими на проносившийся мимо них поезд.
Проехав станцию Маллиагаум, наши путешественники достигли злополучной территории, которая так часто орошалась кровью поклонников богини Кали. Вдали виднелись прекрасные пагоды Эллоры и бывшая столица свирепого Ауренг-зеба, Аурунгабад, ныне главное место одной из провинций отложившихся от королевства Низама. Некогда этою страной, по которой теперь ехали наши путешественники, управлял Ферингеа, известный под названием предводителя Тугов и короля удушителей; подданные его поклонялись богине смерти и ежегодно приносили ей человеческие жертвы, но без пролития крови, и было время когда в стране их на каждом шагу можно было отрыть труп. Английское правительство приняло энергические меры против этого варварского обычая, но до сих пор не может еще окончательно искоренить его.
В половине первого пополудни, поезд остановился на станции Бургампур, где Паспарту купил себе чуть не на вес золота туфли, вышитые бусами, которые он тотчас же надел с очевидным удовольствием.
Путешественники наши наскоро позавтракали и отправились снова к станции Ассургур по берегу Тапти, небольшой речки, впадающей в Камбайский залив, близь Сурата.
Читателям не излишне будет узнать мысли занимавшие Паспарту. До прибытия в Бомбей, он надеялся что этим и ограничится их путешествие. Но с тех пор как они неслись на всех парах через Индию, мысли его приняли другой оборот. Вся живость его натуры снова к
нему возвратилась. Он поверил в возможность осуществления планов своего господина, поверил в действительность пари и в возможность кругосветного путешествия и условного срока. Он уже опасался задержек; он так сочувственно относился к пари своего господина, как будто сам принимал в нем участие, и содрагался при мысли что накануне еще он придавал ему так мало значения. Он не был флегматиком, подобно мистеру Фоггу, и сильно волновался за него. Он беспрестанно пересчитывал дни проведенные ими в пути, проклинал остановки поезда и in petto порицал мистера Фогга за то что он не обещал премии машинисту. Он не понимал различия между пароходом и поездом железной дороги, скорость которого не может измениться по произволу.
Вечером поезд достиг Сютпурских гор, отделяющих территории Кандейшскую от Бунделькундской.
22го октября, в восемь часов утра, на расстоянии пятнадцати миль к востоку оть станции Роталя, поезд остановился среди обширной поляны, окаймленной хижинами поселян и ремесленников. Кондуктор прошел вдоль вагонов и объяснил что поезд не идет далее.
Филеас Фогг взглянул на сэр-Френсиса, изумленного этою остановкой посреди леса.
Паспарту, удивленный не менее своего соседа, бросился из вагона, и тотчас же воротившись воскликнул:
— Сэр! дальше нет железной дороги.
— Что́ это значит? спросил сэр-Френсис Кромарти.
— Железная дорога здесь оканчивается.
Генерал вышел из вагона. Филеас Фогг медленно последовал за ним; они оба подошли к кондуктору.
— Где же мы находимся? спросил сэр-Френсис Кромарти.
— В селении Кольби, отвечал кондуктор.
— Мы здесь должны остановиться?
— Конечно. Дорога еще не окончена....
— Как! дорога не окончена?
— Нет еще. Она здесь прерывается на пятьдесят миль и снова возобновляется только с Аллагабада.
— Как же в газетах объявлено было о совершенном окончании пути?
— Что́ прикажете делать, генерал? газеты ошиблись.
— Но вы даете билет от Бомбея до Калькутты! воскликнул раздраженный сэр-Франсис Кромарти.
— Конечно, возразил кондуктор, — но путешественникам известно что от Кольби до Аллагабада они не могуть ехать по железной дороге.
Сэр-Френсис Кромарти был взбешен. Паспарту, едва не бросившийся на кондуктора, не смел взглянуть на своего господина.
— Сэр-Френсис, спокойно проговорил мистер Фогг, — если вы желаете переправиться в Аллагабад, то нам не мешает подумать каким образом мы совершим это путешествие.
— Мистер Фогг, тут дело идет о промедлении, которое может повести к расстройству ваших планов.
— Вы ошибаетесь, сэр-Франсис, промедление было мною предвидено.
— Неужели вы знали что дорога....
— Конечно нет. Но я предвидел что рано или поздно может последовать остановка. Планы мои нисколько этим не расстроятся. Я могу промешкать два дня. 25го числа, в полдень, из Калькутты должен идти пароход в Гонконг. Сегодня еще 22е число, и мы имеем достаточно времени, чтобы добраться до Калькутты.
Невозможно было возражать на такой убедительный довод.
Действительно железная дорога прерывалась у Кольби. Что касается газет, то они иногда напоминают собою часы забегающие вперед; так и на этот раз они возвестили прежде времени об окончании пути. Большей части путешественников известна была предстоявшая остановка и они поспешили, по выходе из вагонов, запастись различными экипажами, которые возможно было достать в селении: тележками, колесницами, напоминавшими собою величественные пагоды, паланкинами, пони и т. п. Все экипажи были быстро разобраны, так что мистер Фогг и сэр-Френсис Кромарти напрасно искали в целом селении какого-либо способа предвижения.
— Я иду пешком, сказал Филеас Фогг.
Паспарту при этих словах сделал многозначительную гримасу и посмотрел на свои прекрасные, но слишком легкие туфли. По счастию, он открыл новый способ передвижения.
— Сэр, сказал он с некоторым колебанием, — я кажется нашел способ для продолжения пути.
— Какой?
— Слона! Слона, принадлежащого Индийцу который живет шагах во ста отсюда.
— Пойдем, посмотрим слона, отвечал мистер Фогг.
Пять минут спустя мистер Фогг, сэр-Френсис Кромарти и Паспарту приблизились к хижине, окруженной двором. В хижине жил Индиец, а на дворе помещался его слон. По просьбе наших путешественников, Индиец повел их смотреть слона.
Слон его был еще не совсем приручен; хозяин его хотел воспитать его не для перевозки тяжестей, а для боя. С этою целью он намеревался постепенным ожесточением кроткого от природы нрава животного, довести его до того состояния ярости которое по-индусски называется муч, и для этого намеревался в течении нескольких месяцев кормить его исключительно сахаром и маслом. Подобный способ ожесточения может показаться невероятным, но он успешно употребляется в дело воспитателями слонов. К счастию, слон о котором мы говорим только несколько дней тому назад подвергнут был диэте, и муч еще не обнаруживался.
Киуни — так звали слона — как и все животные его породы мог долго и скоро идти не утомляясь, и Филеас Фогг решился прибегнуть к нему за неимением другого экипажа.
Но в Индии слоны становятся редки и потому они очень дороги. Особенно дороги самцы, употребляемые для боя в цирках. Прирученные слоны размножаются редко, так что охота представляет единственное средство добывать их. Последние здесь пользуются тщательным уходом, и на просьбу мистера Фогга уступить ему на несколько часов слона, Индиец отвечал отказом.
Фогг настаивал на своей просьбе и сначала предложил хозяину слона по десяти фунтов в чась, цену весьма значительную. Но хозяин не согласился и на предложенные ему потом двадцать, и даже сорок фунтов. Паспарту подпрыгивал при каждом новом набавлении цены. Но Индиец оставался непреклонным.
А между тем предложение было чрезвычайно выгодно. Еслибы слон совершил путешествие в Аллагабад в течении пятнадцати часов, то оно доставило бы его хозяину 600 фунтов!
Тогда Филеас Фогг, не терявший своего обычного спокойствия, предложил Индийцу продать ему слона за тысячу фунтов.
Но Индиец не хотел продавать слона! Быть-может он предугадывал возможность еще более выгодной сделки.
Сэр-Френсис Кромарти отвел в сторону мистера Фогга и убеждал его не надбавлять более цены не обдумавши хорошенько. Филеас Фогг отвечал ему что он не имеет обыкновения делать что-либо необдуманно, и что дело шло о том чтобы выиграть пари в двадцать тысяч фунтов, что слон был ему необходимо нужен, и что он намерен был приобрести его, еслиб ему даже пришлось заплатить за него в двадцать раз более, чем он стоил в действительности. Мистер Фогг снова обратился к Индийцу, узкие глаза которого, заблестевшие при мысли о деньгах, свидетельствовали что он ожидал лишь набавления цены. Филеас Фогг постепенно увеличивал ее, сначала до двухсот, потом до пятисот, потом до восьмисот, и наконец до двух тысяч фунтов (15.000 рублей). Паспарту, обыкновенно румяный, от волнения был бледен как полотно.
На две тысячи фунтов Индиец согласился.
— Клянусь моими туфлями, воскликнул Паспарту, — дорого же он ценит мясо своего слона!
Торг был окончен, и путешественникам оставалось только найти проводника. Один молодой Парсис с умным лицом предложил им свои услуги. Мистер Фогг согласился и обещал ему хорошее вознаграждение.
Слон немедленно был приведен и навьючен. Парсис был искусным карнаком, то-есть вожаком слона. Он набросил на спину слона покрывало, походившее на попону, и к бокам его привесил два седалища, чрезвычайно неудобные.
Филеас Фогг расплатился с Индийцем банковыми билетами, хранившимися в пресловутом мешке, который как будто сросся с Паспарту. Затем мистер Фогг предложил сэр-Френсису Кромарти доехать с ним вместе до Аллагабада. Генерал согласился на его предложение, так как один лишний человек не мог обременить громадного животного.
В Кольби куплены были съестные припасы. Сэр-Френсис Кромарти поместился на одном из седалищ, Филеас Фогг на другом. Паспарту уселся верхом на покрывале, между своим господином и генералом. Парсис взобрался на шею животного, и в девять часов слон оставил селение и направился в чащу пальмового леса, по которому пролегал кратчайший путь.
XII. Филеас Фогг и его спутники пускаются в леса Индии.
Проводник, с целью сократить предстоящий путь, оставил вправо полотно дороги, над проведением которой уже работали. Полотно это, извивавшееся между причудливыми разветвлениями Виндиасских гор, вело не кратчайшим путем, какой необходим был для Филеаса Фогга. Парсис, хорошо знакомый с дорогами и тропинками страны, полагал выиграть миль двадцать, перерезав лес поперег, и все общество доверилось ему. Филеас Фог и сэр-Френсис Кромарти, зарытые по горло в свои корзины с подушками, испытывали сильные толчки от неровной походки слона, которого карнак заставлял идти скорым шагом. Но это неудобство они переносили с равнодушием истых Британцев, причем редко говорили между собой и едва могли видеть друг друга. Что касается Паспарту, то последний, сидя на спине животного, и непосредственно принимая все толчки, остерегался, по приказанию своего господина, держать язык между зубами, в противном случае он рисковал бы его откусить себе. Ему стоило неимоверныхь усилий сохранить равновесие своего тела. Несмотря на это, он шутил, смеялся, делая невольные прыжки, доставал из своего мешка кусок сахару и подавал смышленому Киуни, который брал его концом хобота, ни на минуту не замедляя при этом своего ровного хода. После двухчасовой езды, проводник остановил слона и дал ему часок отдохнуть. Животное стало обкусывать ветки и кусты, утолив пред тем свою жажду в соседнем болоте.
Сэр-Френсис Кромарти не сетовал на эту стоянку — он чувствовал себя разбитым. Мистер Фогг казался таким бодрым, как будто только-что встал с своей постели.
— Он просто из железа скован! сказал генерал, поглядывая с удивлением на своего спутника.
— Из литой стали, возразил Паспарту, занимавшийся приготовлением несложного завтрака.
В полдень, проводник подал знак к отъезду. Страна вскоре приняла дикий вид. Огромные леса сменились тамариндовыми кустарниками и малорослыми пальмами, затем потянулись обширные бесплодные равнины, усеянные тощими кустиками и огромными глыбами сиенита. Вся эта часть верхнего Бунделькунда, редко посещаемая путешественниками, заселена народом фанатическим, закоснелым в самых ужасных обрядах индусской религии. Английское владычество не могло правильно утвердиться на почве подчиненной влиянию раджей, до которых трудно было добраться в их неприступных жилищах, среди Виндиасских гор. Несколько раз встречались им шайки дикихь Индусов, которые гневными взорами провожали быстро удалявшееся животное. К тому же Парсис насколько возможно избегал их, считая встречу с подобными людьми не совсем для себя безопасною. В этот день им немного попадалось зверей; только несколько обезьян, разбегавшихся с тысячью ужимок и с кривляньем, которыми от души забавлялся Паспарту. Между прочим одна мысль тревожила его: что́ будет делать мистер Филеас Фогг со слоном, когда приедет в Аллагабад? Возъмет ли его с собой? Нет, это невозможно. Плата за переезд вдобавок к покупной цене была бы уже чересчур разорительна. Может-быть его продадут или отпустят на свободу? Это почтенное животное заслуживает особенного внимания. Еслибы так случилось что мистер Фогг подарил слона ему, Паспарту, то это бы его сильно озадачило. Эти мысли не переставали его озабочивать. В восемь часов вечера, главная цепь Виндиасов была уже пройдена, и путешественники остановились у подножия северного склона, в каком-то
полуразрушенном здании.
В этот день они сделали двадцать пять миль, и оставалось еще столько же, чтобы достигнуть Аллагабада. Ночь была холодная. Парсис развел огонь из сухих ветвей, теплота которого была неоцененна для путешественников. Ужин состоял из съестных припасов купленных в Кольби. Путешественники ели как только могут есть люди измученные, разбитые. Разговор, начавшийся отрывочными речами, перешел в звонкое храпение. Проводник остался стеречь Киуни, который заснул стоя, опершись на ствол толстого дерева. Ночь не ознаменовалась никаким событием. Только рыкание леопардов и пантер, к которому примешивался пронзительный хохот обезьян, нарушали повременам тишину. Но хищники ограничились криками и не обнаружили никаких враждебных замыслов относительно наших путешественников. Сэр-Франсис Кромарти спал мертвым сном, как храбрый офицер, изнуренный усталостью. Паспарту в своем тревожном сне переживал скачки последнего дня. Что же касается мистера Фогга, то он отдыхал так же спокойно как в своем мирном жилище в Савиль-Роу. В шесть часов утра, они снова двинулись в путь. Проводник надеялся в тот же вечер добраться до Аллагабада. Таким образом мистер Фогг должен был потерять лишь часть сорокавосьмичасового времени, остававшагося у него в запасе при начале путешествия. Путешественники спустились с последнего склона Виндиасов. Киуни снова пошел своею быстрою иноходью. К полудню, проводник повернул мимо селения Ка́ленджера, расположенного на берегу Кани, одного из притоков Гангеса. Он избегал селений, находя более безопасности в пустынных местностях, где впервые стали попадаться следы бассейна вышеупомянутой громадной реки. Аллагабад находился не более как в двенадцати милях расстояния к северо-востоку. Снова сделали стоянку, под купой банановых деревьев, плоды которых, столь же здоровые
как хлеб, и по свидетельству путешественников, столь же сочные как сливки, пришлись как нельзя больше кстати. В два часа проводник вступил в чащу густого леса, который
приходилось пересекать на расстоянии многих миль. Он предпочитал дорогу лесом. Как бы то ни было, до сих пор не случилось никакой неприятной встречи, и путешествие по-видимому должно было окончиться без приключения, как вдруг слон, с выражением какой-то тревоги, внезапно остановился. Тогда было четыре часа.
— Что́ такое случилось? спросил сэр-Френсис Кромарти, высовывая голову из-за своей корзины.
— Не знаю, г. офицер, отвечал Парсис, прислушиваясь к смутному шуму, доносившемуся из-за густой зелени.
Несколько минут спустя, шум этот сделался еще явстеннее. Слышалось какое-то хотя еще отдаленное смешение человеческих голосов и медных инструментов. Паспарту вслушивался всем существом своим. Мистер Фогг ждал терпеливо, не произнося ни слова. Парсис спрыгнул на землю, привязал слона к дереву и углубился в самую густую чащу леса. Через несколько минут он вернулся, говоря:
— Процессия браминов, направляющихся в эту сторону. Если возможно, то постараемся от них скрыться.
Проводник отвязал слона и отвел его в чащу, советуя путешественникам отнюдь не сходить на землю. Сам он был наготове быстро ухватиться за животное, еслибы бегство сделалось необходимым. Но он полагал что толпа пройдет не заметив его, так как густые ветви совершенно скрывали его от глаз. Нестройный шум голосов и инструментов приближался. Однообразное пение сливалось со звуками барабанов и цимбалов. Вскоре голова процессии показалась из-за деревьев, в пятидесяти шагах от пункта занимаемого мистером Фоггом и его спутниками. Они хорошо могли рассмотреть сквозь ветки любопытный персонал этой религиозной церемонии. Впереди всех подвигались жрецы, с митрами на головах и в длинных расшитых галунами одеждах. Их окружали мущины, женщины, дети, которые пели нечто в роде погребальных псалмов, прерываемых в равные промежутки времени звуками там-тама и цимбалов. За ними, на колеснице с огромными колесами, которых спицы и шипы представляли собой переплетенных змей, появилась отвратительная статуя, — ее везли две пары зебу, богато убранных. У этой статуи было четыре руки, тело окрашено было в темно-красный цвет, глаза блуждающие, волосы всклоченные, язык высунутый, губы намазанные соком лавзонии и бетела. Вокруг её шеи извивалось ожерелье из мертвых голов; вокруг её стана был пояс из отрезанных рук. Она стояла во весь рост на опрокинутом гиганте без головы. Сэр-Френсис Кромарти узнал эту статую.
— Это богиня Кали, пробормотал он, — богиня любви и смерти.
— Смерти, положим, но любви — нет! сказал Паспарту тихим голосом. — Что́ за отвратительная старуха.
Парсис зна́ком велел ему замолчать.
Вокруг статуи волновалась, бесновалась в судорогах группа старых факиров, расписанных полосами из охры, покрытых крестовидными насечками, из которых каплями точилась кровь; такие исступленные фанатики, при больших индусских церемониях, бросаются под колесницу Джагернаута. Позади их, несколько браминов, во всем великолепии восточных костюмов, влекли женщину, едва державшуюся на ногах. Женщина эта была молода и бела как Европейка. Её голова, шея, плечи, уши, руки, большие пальцы на ногах увешены были драгоценностями, ожерельями, браслетами, пряжками, кольцами. Туника, вышитая золотом и покрытая легкою кисеей, обрисовывала её стан. Вслед за молодою женщиной — как бы для ужасного контраста — стражи, вооруженные мечами наголо и длинными дамасскими саблями, несли на паланкине мертвеца. То был труп старика, облаченного в пышную одежду раджи, как и при жизни, с тюрбаном на голове, вышитым жемчугами, в платье сотканном из шелку и золота, в кашмировом поясе с алмазами, и во всем своем великолепном вооружении индусского государя. Шествие замыкали музыканты и аррьергард фанатиков, крики которых по-временам покрывали оглушительный гром инструментов. Сэр-Френсис Кромарти с необыкновенно печальным видом смотрел на эту пышную церемонию и, обратясь к проводнику, сказал:
— Это сутти?
Парсис сделал утвердительный знак и положил палец на губы. Длинная процессия медленно тянулась между деревьев, и скоро последние ряды её исчезли в глубине леса. Мало-по-малу пение затихло. Послышались еще крики в отдалении, и наконец за всем этим гамом последовала ненарушимая тишина. Филеас Фогг услышал слово произнесенное сэр-Френсисом Кромарти, и лишь только процессия исчезла, он спросил у него:
— Что́ означает слово сутти?
— Сутти, мистер Фогг, отвечал генерал, — есть не что́ иное как человеческая жертва, но жертва добровольная. Эта женщина, которую вы сейчас видели, будет сожжена завтра при первых лучах света.
— Ах, негодяи! воскликнул с негодованием Паспарту.
— А этот труп? спросил мистер Фогг.
— Государя её супруга, отвечал проводник, он был независимый раджа в Бунделькунде.
— Каким же образом, продолжал Филеас Фогг, между тем как в голосе его не было слышно ни малейшого волнения, — эти варварские обычаи еще существуют в Индии, и Англичане не могут их искоренить?
— В большей части Индии, отвечал сэр-Френсис Кромарти, — жертвы эти более уже не приносятся. Но мы не имеем никакого влияния на эти дикие местности, в особенности же на территории Бунделькунд. Весь северный склон Виндиасов бывает театром убийств и непрестанных грабежей.
— Несчастная, бормотал Паспарту, — ее сожгут живую!
— Да, отвечал генерал, — сожгут, а еслибы не сожги, то вы не можете себе представить в какое положение повергли бы ее ближние. Ей бы обрили волосы, кормили бы ее несколькими горстями рису, все бы отвернулись от нея, глядели бы на нее как на нечистое существо, и она бы умерла в каком-нибудь углу как паршивая собака. Перспектива такого ужасного существования, скорее нежели любовь или религиозный фанатизм, побуждает несчастных идти на казнь. Иногда же жертвоприношение это бывает действительно добровольное, и необходимо энергическое вмешательство правительства чтобы воспрепятствовать ему. Таким образом несколько лет тому назад, когда я жил в Бомбее, одна молодая вдова пришла к губернатору просить позволения сжечь себя вместе с телом мужа. Как вы можете представить себе, губернатор отказал ей. Тогда вдова оставила город, нашла убежище у независимого раджи, и все-таки принесла себя в жертву.
Во время рассказа сэр-Френсиса, проводник покачивал головой, а когда тот кончил, он сказал в свою очередь:
— Сожжение которое будет происходить завтра при восходе солнца не добровольное.
— Откуда вы знаете это?
— История эта всем известна в Бунделькунде.
— А между тем эта несчастная повидимому не выказывает ни малейшого сопротивления, заметил сэр-Френсис.
— Это оттого что ее окурили дымом конопли и опиума.
— Но куда же ведут ее? спросил сэр-Френсис.
— В пагоду Пилладжи, в двух милях отсюда; там она проведет ночь в ожидании сожжения.
— А сожжение это последует?...
— Завтра, на рассвете.
Проговорив эти слова, проводник вывел слона из густой чащи и влез на шею животного. Но в ту минуту как он собирался погнать его своим особенным свистом, мистер Фогг остановил его, и обратясь к сэр-Френсису Кромарти, сказал:
— Как бы нам спасти эту женщину?
— Спасти эту женщину? мистер Фогг! воскликнул генерал.
— У меня еще двенадцать часов впереди. — Я могу посвятить их на это.
— Браво, да вы человек великодушный! сказал сэр-Френсис Кромарти.
— Иногда, отвечал просто Филеас Фогг, — когда у меня есть на то свободное время.
XIII. Паспарту доказывает снова что счастие улыбается смельчакам.
План был смелый, исполненный затруднений, может-быть неисполнимый. Мистер Фогг рисковал своею жизнью или, по крайней мере, свободой, но он не поколебался. К тому же в сэр-Френсисе Кромарти он нашел отважного помощника.
Что касается Паспарту, то он был готов, — на него положиться было можно. Мысль его господина воодушевляла его. Он чувствовал что под этою ледяною оболочкой скрывается сердце и душа. Он начинал любить Филеаса Фогга.
Оставался проводник. Чью сторону он примет в деле? Не будет ли он за Индусов? Необходимо было обеспечить себе, если не содействие его, то крайней мере нейтралитет. Сэр-Френсис Кромарти прямо предложил ему этот вопрос.
— Господин офицер, отвечал проводник, — я Парсис и женщина эта также. Располагайте мною.
— Хорошо, проводник, сказал мистер Фогг.
— Во всяком случае, знайте, продолжал Парсис, — что мы рискуем не только нашею жизнью, но можем подвергнуться страшным мучениям, если нас захватят. Итак делайте как знаете.
— Решено, отвечал мистер Фогг. — Я полагаю что нам лучше всего действовать ночью?
— И я так думаю, сказал проводник.
Тогда этот бравый Индус сообщил несколько подробностей о жертве. То была Индиянка, знаменитая красотой, из племени Парсисов, дочь богатых бомбейских негоциантов. Она получила в Бомбее совершенно английское воспитание, и по её манерам и образованию ее можно было принять за европейскую даму. Имя её было Ауда. Она осталась сиротой и насильно была выдана замуж за старого Бунделькундского раджу. Через три месяца она овдовела. Зная участь ее ожидавшую, она бежала, была тотчас же захвачена снова, и родственники раджи, которые были заинтересованы в её смерти, осудили ее на сожжение, от которого, повидимому, ей невозможно было освободиться.
Рассказ этот еще более утвердил мистера Фогга и его товарищей в их великодушном решении. Положено было что проводник направит слона к пагоде Пилладжи, к которой они приблизятся как возможно более.
Полчаса спустя, они остановились в чаще леса, в пятистах шагах от пагоды, которой нельзя было видеть оттуда; но вопли фанатиков можно было различит явственно. Тогда путешественники принялись обсуждать как бы им удобнее добраться до жертвы. Проводнику была известна эта пагода Пилладжи, в которой, как он утверждал, была заключена молодая женщина. Можно ли было проникнуть в нее в одну из дверей, когда вся толпа будет погружена в сон, следующий за опьянением, или же нужно проделать отверстие в стене? Решить это предстояло на месте и в минуту действия. Но несомненно было только то что похищение должно было совершиться этою же ночью, а не на рассвете, когда жертву поведут на казнь. В ту минуту уже никакое человеческое вмешательство не могло бы спасти ее.
Мистер Фогг и его товарищи стали ждать ночи. Как только стемнело, около шести часов вечера, они решились произвести рекогносцировку около пагоды. Тогда замолкали уже последние крики факиров. По своему обычаю эти Индийцы должны были быть погружены в тяжелое опьянение от ганга, жидкого опиума смешанного с настоем конопли, и тогда может-быт возможно было бы пробраться к ним.
Парсис, указывая дорогу мистеру Фоггу, сэр-Френсису Кромарти и Паспарту, без шума двигался лесом. Пробравшись ползком под ветвями, они вышли на берег маленькой речки, и там при свете железных факелов, в которых горели смолистые ветви, они увидели груду сложенных дров. То был костер, сделанный из дорогого сандального дерева, уже пропитанный душистым маслом. На верхней его части лежало набальзамированное тело раджи, которое должно было быть сожжено вместе с его вдовой. Во ста шагах от костра возвышалась пагода, башни которой поднимались над лесом.
— Идите сюда, сказал проводник шепотом, и удвоивая предосторожности, он вместе сь своими путниками неслышно пробирался по высокой траве.
Молчание прерывалось только шелестом ветра между ветвями.
Вскоре проводник остановился у входа на лужайку. Несколько факелов освещали это место. Земля покрыта была спящими, погруженными в опьянение. Можно было подумать что то поле битвы усеянное мертвыми телами. Мущины, женщины, дети, все это лежало вместе.
На заднемь плане между массой деревьев, храм Пилладжи смутно виднелся. Но, к великой досаде проводника, телохранители раджи, освещенные смолистыми факелами, охраняли двери и расхаживали с саблями наголо. Можно было предполагать что внутри храма жрецы также не спали.
Парсис не пошел далее. Он понял что невозможно силой ворваться в храм, и отвел назад своих спутников.
Филеас Фогг и сэр-Френсис Кромарти поняли также что всякая попытка с этой стороны была бы невозможна. Они остановились и начали говорить в полголоса.
— Подождем, сказал генерал, — теперь только восемь часов, и может-быть часовые эти также заснут.
— Правда, это может случиться, отвечал проводник.
Филеас Фогг и его товарищи легли под деревом и решились ждать. Как долго им показалось время! Проводник оставлял их повременам и осматривал опушку леса. Телохранители раджи все охраняли двери пагоды, и в окнах её виднелся также свет.
Так прождали они до полуночи. Положение не изменилось. Стало очевидно что на усыпление стражи нечего было расчитывать. Вероятно их миновало опьянение гангом. Итак следовало действовать иначе и проникнуть в пагоду через отверстие в стене. Оставался вопрос, так ли же тщательно
охраняли жрецы жертву, как телохранители двери пагоды?
Переговорив последний раз со своими товарищами, проводник сказал что он готов идти; за ним последовали и его спутники. Они сделали довольно большой обход чтобы добраться до пагоды с задней её стороны.
Около половины первого, они подошли к самым стенам, не встретив никого. С этой стороны не было никакого караула, но правду сказать что не было также ни дверей, ни окон. Ночь была темная. Луна, находившаяся тогда в своей последней четверти, едва поднималась на горизонте покрытом густыми тучами. Высота деревьев увеличивала еще темноту. Недостаточно было добраться до стены, необходимо было проделать в ней отверстие. Для этой операции у Филеаса Фогга и его товарищей не было решительно ничего, кроме их карманных ножей. К счастию стены храма состояли из смешения кирпича и дерева, которое пробить было не трудно. Стоило вынуть первый кирпич, и дело бы пошло скоро. Путешественники, не мешкая, принялись за работу, делая как можно менее шума. Парсис с одной стороны, Паспарту с другой трудились чтобы проделать отверстие в два фута шириной. Работа кипела, как вдруг внутри храма раздался крик, на который извне отвечали другими криками. Паспарту и проводник приостановились. Ужь не открыли ли их? Не ударили ли тревогу? Благоразумие побуждало их удалиться, что́ они и сделали. Они укрылись снова в чаще, в ожидании чтоб улеглась тревога, если она была действительно произведена, и готовые приняться снова за свое дело.
Но, к несчастию, стражи появились у задней части пагоды и расположились там, так что доступ к ней сделался невозможен и с этой стороны. Трудно представить себе досаду этих четырех человек, встретивших такую преграду своему делу. Теперь, когда они не могли уже добраться до жертвы, каким образом они спасут ее? Сэр-Френсис грыз себе кулаки с досады. Паспарту выходил из себя и проводник едва в состоянии был его сдерживать. Невозмутимый Фогг выжидал, не обнаруживая ни малейшого волнения.
— Нам остается только отправиться? спросил в полголоса генерал.
— Больше нам и делать нечего, отвечал проводник.
— Подождите, сказал Фогг. — Ведь мне надо быть в Аллагабаде к полудню.
— Чего же вы надеетесь? спросил сэрь-Френсис Кромарти. — Чрез несколько часов рассветет, и…
— Случай, ускользающий от нас, может представиться в последнюю минуту.
Генерал пристально посмотрел в лицо мистера Фогга. На что же надеялся этот холодный Англичанин? Хотел ли он в минуту казни броситься на помощь молодой женщине и вырвать ее из рук палачей? То было бы безумием, и как допустить чтобы человек потерял голову до такой степени? Тем не менее сэр-Френсис согласился ожидать развязки этой страшной драмы. Проводник отвел своих товарищей в сторону, где, закрываемые лесною чащей, они могли однако наблюдать за группами погруженными в глубокий сон.
В это время Паспарту, расположившись на древесных ветвях, обдумывал план который сначала как молниа сверкнул в его уме, а потом упорно возвращался к нему и наконец совершенно им овладел. Он сначала сказал себе: „Какое безумие!“ А теперь повторял: „А почему бы и нет? Это единственное средство, а с такими невеждами!..“ Паспарту не формуловал иначе своей идеи, но вскоре с ловкостию змеи пополз под нижними ветвями, которые почти касались земли.
Часы проходили, и наконец показались первые признаки рассвета. Темнота однако все еще была глубокая.
Наступала роковая минута. Толпа начала как будто воскресать из мертвого усыпления. Группы оживились, раздались звуки там-тама. Послышались снова песни и крики. Наступил час в который несчастная должна была умереть.
И действительно, двери пагоды отворились. Изнутри её блеснул яркий свет; мистер Фогг и сэр-Френсис Кромарти могли увидать жертву, которую, посреди множества огней, влекли за руки два жреца. Им казалось даже что, стараясь стряхнуть с себя тяжесть опьянения, несчастная, по инстинктивному чувству самосохрания, пыталась вырваться из рук своих палачей. Сердце сэр-Френсиса встрепенулось; он конвульсивным движением схватил за руку Филеаса Фогга и почувствовал что рука эта держит открытый нож.
В эту минуту толпа заколебалась. Молодая женщина впала снова в то бесчувствие в котором ее поддерживали пары конопли. Она прошла между факирами, сопровождавшими ее своими фанатическими воплями. Филеас Фогг и его спутники, вмешавшись в задние ряды толпы, следовали за нею.
По прошествии двух минут, они достигли берега реки и остановились шагах в пятидесяти от костра, на котором уже лежало тело раджи. В полумраке они рассмотрели жертву простертую без движения рядом с трупом её мужа.
К костру приблизили факел, и дрова пропитанные маслом вспыхнули мгновенно. В эту минуту сэр-Френсис Кромарти и проводник схватили Филеаса Фогга, который, в порыве безумного человеколюбия, бросился к костру… Но Филеас Фогг уже оттолкнул их, как вдруг сцена изменилась. Раздался крик ужаса, и вся толпа в невыразимом страхе пала ниц на землю.
Старый раджа не умер; он вдруг поднялся с костра, схватил молодую женщину на руки и спустился с нею на землю, посреди огня и дыма, что придавало ему вид какого-то страшного призрака!
Факиры, стража, жрецы, вне себя от ужаса, лежали не шевелясь, лицом к земле, не смея поднять глаз на такое чудо.
Бездыханная жертва лежала на сильных руках, которые несли ее, повидимому не чувствуя никакой тяжести. Мистер Фогг и сэр-Френсис Кромарти одни изо всей толпы остались на ногах. Парсис лежал преклонив голову. И Паспарту, конечно, был не менее озадачен!
Воскресший раджа приблизился к месту где стояли мистер Фогг и сэр-Френсис Кромарти и тихо произнес:
— Бежим скорее!
То был сам Паспарту, проскользнувший к самому костру незаметно, благодаря густому дыму его окружавшему. То был Паспарту, вырвавший молодую женщину из рук смерти! То был Паспарту, сыгравший свою роль необыкновенно счастливо и шедший так тихо и величественно посреди толпы обезумевшей от страха!
В одну минуту все четверо исчезли в лесной чаще, и слон скорою рысью нес их от театра их подвигов. Но крики, вопли и даже пуля, пробившая шляпу Филеаса Фогга, свидетельствовали что хитрость их была открыта.
И действительно, когда толпа поднялась с земли, то увидела на костре полуобгоревшее тело раджи. Жрецы, по миновании страха, поняли что совершено было дерзкое похищение. Они тотчас же бросились в лес; за ними последовала стража и дала залп из ружей, но похитители неслись быстро и скоро были уже вне всяких выстрелов.
XIV. Филеас Фогг проезжает всю великолепную долину Гангеса не удостоив её ни единым взглядом.
Отважное похищение удалось вполне. Час спустя, Паспарту смеялся еще своему успеху. Сэр-Френсис Кромарти крепко пожал ему руку; господин его сказал ему: „хорошо“, что в устах этого джентльмена равнялось высшей похвале. В ответ на все это Паспарту говорил что честь этого дела принадлежит его господину, ему же принадлежит только смешная мысль, и он хохотал, вспоминая что в продолжении нескольких минут он, Паспарту, прежний гимнаст и отставной пожарный, играл роль старого набальзамированного раджи, умершого мужа прелестной женщины. Что же касается до молодой Индианки, то она не сознавала ничего вокруг нея происходившого. Укутанная в дорожные одеяла, она покоилась в одной изь корзин. Между тем слон, верно руководимый Парсисом, быстро шагал посреди темного еще леса. Час спустя после того как они оставили пагоду Пилладжи, он уже очутился в обширной равнине. В семь часов они остановились. Молодая женщина все еще находилась в бесчувственном состоянии. Проводник дал ей выпить несколько глотков воды с примесью водки, но это усыпление должно было продлиться еще несколько времени. Сэр-Френсис Кромарти, хорошо знакомый с действием опьянения производимого дымом конопли, нисколько не тревожился на этот счет. Но если выздоровление молодой Индианки не озабочивало генерала, за то он далеко не так спокоен был за её будущее. Он не колеблясь сообщил Филеасу Фоггу что если мистрис Ауда останется в Индии, то она неизбежно попадется снова в руки своих палачей. Эти фанатики распространены по всему полуострову, и без сомнения, не взирая на английскую полицию, они сумеют возвратить себе свою жертву где бы она ни находилась — в Мадрасе ли, в Бомбее или Калькутте. В подтверждение своих слов сэр-Френсис Кромарти приводил такой же факт, не задолго пред тем случившийся. По его мнению, молодая женщина только вне Индии могла быть в полной безопасности. Филеас Фогг отвечал сэр-Френсису что примет к сведению его замечания и что хорошенько все это обдумает. Около десяти часов проводник объявил что приехали на станцию Аллагабад. Там начиналась прерванная железная дорога, поезды которой менее чем в сутки проходят пространство от Аллагабада до Калькутты. Филеас Фогг явится туда во́-время чтобы поспеть на пакетбот, который отправлялся только 25го октября в двенадцать часов дня в Гон-Конг. Когда молодую женщину отнесли в комнату на станции, Паспарту поручено было закупить разных вещей для её туалета, как-то: платье, шаль, меховую одежду и т. д., словом, что́ только он найдет. Господин открывал ему безграничный кредит. Паспарту тотчас же отправился и обегал все улицы города. Аллагабад это „град Божий“, один из городов наиболее почитаемых в Индии, вследствие положения своего при слиянии двух священных рек, Гангеса и Джумны, воды которых привлекают богомольцев со всего острова. Всем известно что в легендах Рамайяны говорится будто Гангес берет свое начало в небе, откуда по воле Брамы он сходит на землю. Делая закупки, Паспарту успел в то же время осмотреть город, некогда защищенный великолепною крепостью, которая в настоящее время служит государственною тюрьмой. Нет уже торгового, промышленного движения в этом городе, некогда им славившемся. Паспарту, тщетно искавший модного магазина, как будто бы он был в Реджент-Стрите, нашел только у одного старого несговорчивого Еврея необходимые для него вещи: платье из шотландской материи, широкий плащ и великолепную шубу, за которые не колеблясь заплатил семьдесят пять фунтов. Затем торжествующий возвратился на станцию. Мистрис Ауда начинала приходить в себя. Влияние курений, которому подвергли ее жрецы Пиладжи, проходило мало-по-малу, и прекрасные глаза её начинали смотреть кротко и сознательно. Когда царь-поэт Усаф Уддаул воспевает прелести царицы Агменагары, то он выражает это в следующих словах: „Её блестящие волосы, правильно разделенные на две половины, окаймляют гармоническое очертание её нежных, гладких щек, сияющих белизной и свежестью. Её черные брови имеют форму и могущество стрел Камы, бога любви, и под её длинными шелковистыми ресницами, на черном зрачке её больших ясных глаз плавает, как на священных озерах Гималая, чистейшее отражение небесного света. Мелкие, ровные, белые зубы её блистают из-за улыбающихся губ подобно каплям росы в полураспустившейся чашечке гранатового цветка. Её крошечные уши с симметричными изгибами, её розовые руки её маленькие ноги, круглые и нежные подобно почкам лотоса, сияют блеском прекраснейшого цейлонского жемчуга, великолепнейших алмазов Голконды. Её тонкий, гибкий стан, который одною рукой можно охватить, переходит на боках в изящную своими выгибами полноту, её роскошная грудь, цветущая юностью, соединяет в себе все драгоценнейшие сокровища мира, и под шелковистыми складками туники она кажется изваянною из чистого серебра божественною рукой Виквакармы, бессмертного ваятеля.“
Но помимо всего этого поэтического велеречия, достаточно будет сказать что мистрис Ауда, вдова Бунделькундского раджи, была прелестная женщина во всем европейском значении этого слова. Она удивительно чисто говорила по-английски, и проводник не преувеличивал сказав что эта юная Парси совершенно преобразилась с помощью воспитания.
Между тем поезд готовился оставить Аллагабад. Парсис ждал. Мисгер Фогг отсчитал ему условленную плату, не прибавив ни фартинга, чему несколько удивился Паспарту, который хорошо знал как обязан был его господин этому верному проводнику. Действительно Парсис добровольно рисковал своею жизнью в деле Пиладжи, и еслибы в последствии Индусы узнали об этом, то ему трудно было бы укрыться от их мести. Оставалось еще разрешить вопрос касательно Киуни. Что следовало сделать со слоном купленным за столь дорогую цену? Но Филеас Фогг уже принял решение касательно этого пункта.
— Парсис, сказал он проводнику, — ты был верен и услужлив. Я заплатил за твою службу, но не за твою преданность. Хочешь взять себе этого слона? Дарю его тебе.
Глаза проводника заблистали.
— Ваша милость дарит мне целое состояние! воскликнул он.
— Возьми, проводник, отвечал мистер Фогг, — и я еще останусь твоим должником.
— Слава Богу! закричал Паспарту. — Бери, друг Парсис. Киуни животное храброе и честное.
Затем подойдя к слону, он подал ему несколько куссков сахару, приговаривая:
— Кушай, Киуни, кушай дружок мой!