Это был самый великолепный грот, какой только можно вообразить себе. Пол был ровный и сухой, покрытый мелким кремнем; там не было и признаков пребывания ядовитых животных, никакого худого запаха, никакой сырости на стенах. Узкий вход составлял единственный недостаток этой пещеры, но, этот недостаток служил к большей моей безопасности. Я был восхищен своим открытием и перенес в пещеру все, что нужно было сохранить, особливо аммуничные вещи и орудия для защиты. В теперешнем моем положении я сравнивал себя с древними гигантами, которые обитали в неприступных пещерах. Здесь я мог скрываться, если дикие нападут на меня или будут преследовать и выгонять меня из моих старых укреплений, силою почти невозможно было взять меня. В это время шел двадцать третий год моего пребывания на острове. Я привык жить на нем и если бы не страх от диких, то я бы с радостию провел дни моей жизни и умер бы в этом гроте, в котором дал могилу бедному старому козлу. У меня в настоящее время было довольно много разных предметов для развлечения. Я учил говорить моего попугая, а он так научился, что его непрестанные разговоры доставляли мне большое удовольствие во все время моего с ним житья. Что касается до моих кошек, то они так размножились, что я принужден был убить множество их из ружья, оставил только при себе двух, самых любимых. Моего верного и веселого компаниона, моей собаки, уже не было на свете; она, прослужив мне 16 лет, умерла от старости. Остальное мое семейство состояло из двух коз, которых я приучил к себе и кормил из своих рук, и двух попугаев, которые тоже говорили, но далеко не так хорошо, как мой старый попугай. Кроме того у меня было несколько морских птиц, но я не знал их названия. Я поймал их на берегу моря и обрезал им крылья. Они жили и несли яйца в небольшом леску, который я насадил своими руками недалеко от моих укреплений. Я был бы вполне доволен, еслиб не было диких.
XX
Приезд диких на остров. Напрасные приготовления Робинзона к обороне. Разные планы для нападения на диких. Новые следы варварского пиршества. Улучшение укреплений.
Был декабрь месяц — обыкновенное время моей жатвы, и я цельные дни был занят уборкою хлеба. Однажды, незадолго до восхода солнечного, я увидел разведенный на берегу огонь в полумиле от меня. Я тотчас же побежал в свой грот, зарядил пистолеты и ружья и решился защищаться до последней капли крови. Я дожидался неприятеля более двух часов, наконец осмелился выдти из грота. Взобравшись ползком на вершину утеса, я увидел чрез зрительную трубку девять человек диких, сидевших кругом небольшого огня. Они не грелись, потому что погода была теплая, а вероятно приготовляли себе кушанье из человеческого мяса. Две лодки их были втащены на берег. Тогда было время прилива, и по видимому они дожидались отлива, чтобы возвратиться домой. Это несколько успокоило меня. Я заключил, что они приезжают и отъезжают постоянно в одно и то же время, и что следовательно я могу заниматься своими делами безопасно во время морских отливов.
Как я думал, так и случилось. Лишь только стала убывать вода, они сели в лодки и отправились в путь. Вооружившись по своему обыкновению, я пошел на тот холм, откуда я в первый раз заметил следы ужасных пиршеств этих каннибалов, и увидел еще три лодки, которые были уже далеко в море и плыли по тому же направлению, как и первые две. Спустившись с холма и пришел на то место, где за несколько дней пред сим нашел черепа и кости человеческие, я опять увидал новые остатки от недавно расстерзанного и съеденного человека. Я так был озлоблен этим варварством, что положил твердое намерение напасть с оружием на первую толпу этих дикарей, не смотря на число их.
Вероятно, что дикие очень редко приезжали на мой остров, потому что я в следующие после сего целые пятнадцать месяцев не заметил ни малейших следов их приезда. В течение этого времени я был непрестанно в страхе и тревожном состоянии духа, и трудился над улучшением своих укреплений.
Я постоянно был занят мыслию — жестоко отомстить диким за их бесчеловечие, и составлял разные планы нападения на них. Последнее посещение их моего острова внесло много беспокойства и горести в мою жизнь. Когда я по какой-нибудь необходимости осмеливался выходить из моего убежища, то это делалось с величайшими предосторожностями. Я обращал строгое внимание на все предметы, которые попадались мне на глаза. Какое счастье было для меня, что я разместил своих коз по отдельным табунам и тем избавил себя ходить на охоту и стрелять из ружья. Правда, что одним выстрелом можно было привести в ужас и обратить в бегство целую толпу диких, но ведь они пришли бы опять в большем числе, на сотнях лодок, и что же бы тогда со мною сталось? Однако я был довольно счастлив, что не видал их до мая месяца двадцать четвертого года моей уединенной жизни. В этом месяце у меня с ними была замечательная стычка, о чем я расскажу читателям в своем месте.
XXI
Буря. Корабль, разбитый о подводные камни. Поездка Робинзона на корабль, на котором он находит собаку и разные вещи. Он переносит их в свое жилище.
Однажды — это было в первой половине мая месяца — поднялась сильная буря с громом и молнией. Она началась вечером и продолжалась всю ночь. Я лежал в постели. Вдруг мне послышался с моря шум, похожий на выстрел из пушки. Вставши поспешно, я взошел по лестнице на скалу. В эту минуту показался на море огонек, и за ним раздался второй пушечный выстрел с той стороны моря, где я на моем боте был увлечен течением морским.
Я сначала думал, что это какой-нибудь корабль, который находится в опасности и выстрелами требует помощи от другого корабля, шедшого с ним вместе. Набравши сухих ветвей, я развел большой огонь на верху скалы. Огонь вероятно был замечен, потому что едва поднялось пламя, как последовал третий выстрел, а потом еще несколько выстрелов и все с одной и той же стороны моря. Целую ночь я поддерживал огонь, а когда рассвело и небо прояснилось, я увидел что-то похожее на корабль, в большом расстоянии от острова.
Все утро я старался рассмотреть, что это такое, и так как предмет все находился на одном и том же месте, то я и заключил, что это корабль, остановившийся на якоре. Желая более удовлетворить свое любопытство, я, взяв с собою ружье, пошел на южный берег острова, влез на самую высокую из скал и увидел, что это был действительно корабль, разбитый о подводные камни в том самом месте, где я во время своего путешествия едва не погиб. Смотря на корабль, я воображал себе всю ту пользу, которую могу получить от него. Более всего я утешал себя надеждою, что непременно несколько человек спаслись на шлюпке и пристали к берегам острова: чрез это я имел бы сотоварищей и большую помощь при обороне от диких. В этом предположении я ходил по разным сторонам острова, но, к несчастию, не нашел ни одного человека. Несколько дней спустя, было выброшено из моря на берег тело одного корабельного матроса, но я не мог узнать к какой нации он принадлежал. Он был одет в матросской куртке, на нем была рубашка из белого полотна, плохие панталоны и стоптанные башмаки, а в кармане несколько табаку, три золотые и две серебряные монеты и трубка, которая для меня была драгоценнее золота и серебра.
Море успокоилось, у меня явилось сильное желание побывать на корабле в той надежде, что не найду ли там какого нибудь живого существа, которому я мог спасти жизнь. Если же не найду людей, думал я, то найду что-нибудь полезное для себя. Эта мысль не давала мне покою ни на минуту.
Я приготовил все к моему путешествию. Взял несколько хлеба, большую бутылку свежей воды, полную корзину сушеного винограда, рису, две дюжины пирожков, сыру, горшок козьего молока и зонтик. Потом, спустившись к боту, вычистил его и положил туда всю свою провизию. Я был совсем готов выступить в море, но, взглянув на разбитый корабль, вспомнил о той опасности, которой я уже подвергался и могу вторично подвергнуться ей по причине скрытых подводных камней, морского течения и ветра, которые в одно мгновение могут навсегда разлучить меня с моим любезным островом. Эта мысль до того меня устрашила, что я решился оставить свое намерение. Втащив свой бот в небольшую бухту, я сел на землю и находился между страхом и желанием ехать к кораблю. Долго я сидел неподвижно на одном месте. Настал прилив и я по неволе должен был отсрочить свой отъезд на несколько часов. Во время отлива я заметиль морское течение, которое направлялось в северную сторону и следовательно благоприятствовало моему возвратному пути. Это открытие ободрило меня, и я положил непременно на следующий день отправиться к кораблю как только настанет отлив.
Ночь я провел на своем боте, а поутру рано, когда начался отлив, пустился в море, направляя свой путь к северу, прямо к кораблю, к которому и прибыл чрез два часа. Моим глазам представилось плачевное зрелище. Корабль, который судя по его устройству был испанский, глубоко втиснулся между двух скал. Корма и часть корпуса корабельного были разбиты волнами. Он так ударился сильно носом о подводные камни, что главная мачта и другие были изломаны, но однако бугспорт был цел.
Когда я взошел на палубу, то первый предмет, попавшийся на глаза мои, была собака, которая, увидав меня, принялась жалобно выть. Это животное было почти полумертво от голода и жажды. Я дал ей кусок хлеба, который она съела с жадностию, потом налил ей немного воды. На всем корабле, кроме этой собаки никого не было. В одной из кают я нашел двух мертвых матросов, которые лежали обняв друг друга. Вероятно, вода, хлынувшая вдруг, залила их и задушила. Весь груз корабельный был поврежден морскою водою. Там находилось несколько бочек, должно быть с виноградным вином или водкою. Они были так велики и тяжелы, что я не мог приподнять их. Там лежало еще два сундука, которые я взял и, не рассматривая с чем они, положил их в свой бот. Впоследствии, судя по найденным вещам и бумагам на корабле, надобно было думать, что он шел в Буенос-Айрес или в Рио де-ла-Плата, и оттуда должен был отправиться в Гаванну, и наконец в Испанию. Кроме двух сундуков, я нашел боченок с какою-то жидкостию (её было более двух ведер), и с великим трудом спустил его в мой бот. В одной комнате было несколько ружей и большой рог с 4 или 5 фунтами пороху. Ружья и рог с порохом тоже положены были на бот. Кроме всего этого, я захватил с собою лопатку для угольев, щипцы, в которых я очень нуждался, два медные котелка, сковороду и шоколадницу. Со всей этой поклажей и с собакой я и возратился к вечеру чрезмерно усталый на остров.
Переночевав на своем боте, я перенес на другой день мое новое имущество в свой грот. В двух сундуках оказалось много разных предметов, для меня очень полезных. Там находился погребок с разными прекрасными ликерами, в бутылках, украшенных серебром, из которых каждая содержала в себе до четырех кружек напитка. Я в нем нашел две банки варенья, так хорошо закупоренные, что вода никак не могла попасть туда. В этом сундуке было еще несколько хороших рубашек, галстухов разных цветов, полдюжины белых платков из тонкого полотна и четыре полотенца. На дне сундука лежали три мешечка с золотыми монетами, и несколько разных дорогих вещиц. Во втором сундуке было разное старое, поношеное платье, четыре пары чулок, две пары башмаков и три флакона пороху.
Я очень сожалел, что не мог проникнуть во внутренность корабля, залитую водою. Я там бы вероятно нашел много разных вещей, нужных и полезных мне, которые бы я взял и сложил на хранение в грот, а потом отвез бы их в мое отечество, если Провидению угодно будет возвратить меня туда со временем.
Сложив все в безопасное место, я возвратился в свое старое жилище и нашел в нем все в том же порядке, в каком и оставил его. Я опять попрежнему начал жить и заниматься домашними делами. Несколько времени я наслаждался спокойствием, но всегда был, так сказать, как бы на страже, и редко выходил из дому. Когда же и выходил то всегда вооруженный с головы до ног, что мне было очень тяжело и скоро приводило в изнеможение. По сие время я прожил на острове двадцать четыре года.
XXII
Желание Робинзона ехать в свое отечество. Дикие опять приезжают на остров. Робинзон спасает одного из пленных. Признательность к Робинзону этого пленного. Робинзон называет его Пятницею.
Можно было бы сказать, что я жил совершенно спокойно в течение двух лет, еслибы не тревожили меня разные планы, чтобы оставить остров и возвратиться в свое отечество. То хотел я на своей лодке переплыть к тому материку, который лежал против моего острова; то думал предаться на произвол ветра, как это сделал, спасаясь из плена в Сале.
Долго размышляя и за и против разных предположений, я пришел к тому убеждению, что нужно завладеть каким нибудь дикарем или лучше пленным, который из благодарности за свое спасение будет мне другом и покажет путь к матерой земле. Однако я видел большое затруднение в том, что для этого надобно уничтожить целую толпу диких; а такой подвиг казался мне немыслим. Но как бы то ни было, я решился караулить моих врагов во время их высадки на берег и действовать, соображаясь с обстоятельствами, которые представятся мне тогда.
С этою целию я часто хаживал на тот берег, где они обыкновенно останавливались; но в продолжение 18 месяцев никого не встречал. Эти напрасные и довольно утомительные путешествия нисколько не отвратили меня от принятого мною плана; но еще более усилили мое желание встретиться с дикими. Как прежде я убегал этих каннибалов, так точно теперь искал их. Столько надеялся я на свое знание и силы, что желал бы себе подчинить троих, даже диких, привести их в совершенную мне покорность и лишить их всякого средства вредить мне.
Наконец случай представился. Однажды утром я приметил на берегу от 5 до 6 лодок, но диких уже в них не было. По моему рассчету, каждая из этих лодок могла поместить в себе 6 человек, а потому всех приехавших должно быть около 30 человек. И так, мне предстояло бороться с тридцатью человеками. Такой неравный бой поколебал меня на некоторое время. Я внимательно прислушивался ко всякому шуму и, влезши на пригорок, находившийся недалеко от моего жилища, увидел чрез зрительную трубу, что диких действительно было столько, сколько я предполагал, т. е. до 30 человек. На берегу был разведен большой огонь для приготовления пиршества. Они плясали кругом огня, делая разные странные телодвижения, прыжки, скачки и кувырканья, как у них заведено было обычаями.
Спустя минуту времени, они вытащили из лодки двух несчастных, чтоб их разрезать на куски. Один из них, оглушенный ударом топора, упал замертво на землю. Трое дикарей бросились на него, изрезали на куски, чтобы готовить свой адский обед. Между тем другой несчастный стоял неподалеку и каждую минуту ожидал себе подобную злую участь. Когда дикие делили между собой мясо убитого, этот несчастный, видя удобный случай к своему спасению, распутал потихоньку веревки, которыми были связаны у него руки и ноги, и вдруг с быстротою серны бросился бежать, прямо в ту сторону, где находился я.
Признаюсь, что я очень испугался, увидев это, но вместе с тем и радовался, что может быть как-нибудь смогу спасти этого несчастного. Я боялся того, что вся толпа диких бросится за беглецом, но однако этого не случилось, и только трое погнались за ним. Пленный имел большое преимущество в искусстве бегать пред своими врагами, и еслиб его бегство продолжалось с такою же силою, то он чрез полчаса скрылся бы совсем у них из глаз.
Между ним и моею крепостию находился небольшой залив. Несчастный, подбежав к нему бросился стремительно в воду, быстро переплыл на другую сторону залива и пустился опять бежать. Когда трое его неприятелей подбежали к тому же месту, то только двое бросились в воду, а третий возвратился назад, вероятно потому, что не умел плавать. Эти двое диких умели плавать несравненно хуже против своего пленника.
Теперь самый удобный случай, подумал я и, сошел поспешно с холма, взял свое ружье и побежал к берегу, стараясь остановить бегущого своим криком; но он, почитая меня тоже врагом своих, продолжал бежать. Тогда я медленными шагами стал приближаться к двум дикарям, которые, увидав меня, остановились в изумлении. Я стремительно бросился на одного из них и ударом ружейного приклада повалил его замертво на землю.
Второй дикий, видя своего товарища убитым, стал натягивал свой лук; но я предупредил его и выстрелом из ружья убил на повал своего врага. Пленный, услышав этот выстрел, оцепенел от страха и не мог более сделать ни одного шага. Я махал ему дружелюбно рукою и разными знаками приглашал его подойти ко мне; но он не доверяясь, то приближался ко мне на несколько шагов, то опять удалялся, вероятно боясь сделаться вторично пленником и быть убитым подобно двум его неприятелям. Наконец, когда я ему сделал третий знак с самым ласковым выражением лица, то он несколько ободрился и начал тихо подходить ко мне, падая чрез каждые 10 или 12 шагов на колени, чтобы показать тем свою покорность. Когда я подошел к нему, он упал на землю, целовал ее и, взяв мою ногу, положил ее себе на голову, чтобы выразить тем свою преданность, и что он желает быть моим рабом. Я поднял его и старался ласками успокоить его. В это время я заметил, что дикий, которого я положил на землю ударом приклада, был еще жив и старался подняться с земли. Я показал это своему пленнику. Он от страха произнес несколько слов, которых я хотя не понимал, но которые доставили мне несказанное удовольствие, потому что я не слыхал человеческого голоса уже 25 лет. Потом он указал мне на мою саблю и знаками просил, чтоб я отдал ее ему. Я исполнил его желание. Тогда он в одно мгновение подбежал к своему врагу и одним ударом сабли отрубил ему голову. После этого он возвратился ко мне, смеясь и прыгая, чтоб тем выразить свое торжество, и с разными жестами, значение которых я не понимал, положил к ногам моим саблю и отрубленную голову дикого.
Ему казалось странным и необыкновенным то, как я мог убить дикого на таком дальнем расстоянии. Указывая на убитого, он просил у меня позволения рассмотреть его. Когда он подошел к трупу, то удивление его все более и более увеличивалось; он всячески рассматривал убитого, поворачивал его с одного бока на другой и обращал большое внимание на рану в груди, из которой совсем почти не шло крови. Удовлетворив свое любопытство, он подошел ко мне и положил к ногам моим лук и стрелы убитого. Я приказал ему идти за мной, выражая знаками боязнь свою, что все прочие дикие, оставшиеся на берегу, скоро придут сюда. Тогда он мне отвечал тоже знаками, что надобно спрятать убитых в землю. Потом он поспешно выкопал две ямы в песке и зарыл в них трупы.
Приняв эту предосторожность, я повел его со мною, но не в крепость, а в грот, потому что он был ближе. Там я дал ему хлеба, кисть винограду и воды. Все это ему очень нравилось. После сего я указал ему для отдыха кучу рисовой соломы и покрывало.
Этот дикий был молодой человек, лет двадцати пяти, высокого роста и хорошо сложен собою. Все его члены были хорошо развиты и показывали в нем человека ловкого, проворного и сильного. Его мужественный вид не имел и тени жестокости, напротив, в его чертах лица, особливо когда он улыбался, виднелись кротость и нежность, свойственные европейцам. Его черные как смоль волосы были длинны, но не вились маленькими кудрями. Лоб у него был возвышенный, глаза блестели и были полные огня. Цвет лица его был не черный, но смуглый, темно оливковый. Он имел очень красивое правильное лице, тонкие губы и зубы, правильно расположенные и белые как слоновая кость.
Уснувши или, точнее сказать, подремавши с полчаса мой дикий проснулся и вышел из грота. Я в это время доил моих коз в загородке, находившейся недалеко от моего жилища. Он несколько минут искал меня, потом, увидав, что я дою коз, прибежал ко мне и бросился к ногам моим со всевозможными знаками признательности. Он опять положил мою ногу на свою голову, что означало его клятвенное обещание всегда быть мне покорным. Я назвал его Пятницею, в воспоминание того дня, в который он был спасен мною. Он везде следовал за мною, смотрел внимательно на все, что я делал, и старался во всем подражать мне. Это очень меня забавляло. Я дал ему молока в горшке, и он не знал что с ним делать. Я взял другой горшок с молоком, обмакнул в него хлеб и ел, запивая молоком. Когда я подносил горшок ко рту, то и он тоже делал; я кусал хлеб, и он кусал свой хлеб; когда я садился или вставал, делая какое-нибудь движение головою или рукою, то и он все тоже делал. Молоко ему очень нравилось и он ел его с большим аппетитом. Наконец наступила ночь, и я провел ее спокойно вместе с моим слугою Пятницею.
XXIII
Сожжение остатков после пиршества диких. Робинзон одевает Пятницу и строит ему шалаш. Робинзон показывает Пятнице действие ружья. Он отучает его от употребления в пищу человеческого мяса. Пятница хороший помощник Робинзону.
На следующий день поутру я приказал Пятнице знаком, чтоб он следовал за мною. Проходя мимо того места, где были зарыты два трупа диких, он стал мне показывать знаками, что надобно их выкопать и съесть. Я принял тогда на себя строгий вид, выражал ему мое отвращение от этой пищи, представлял что меня даже тошнит от одной мысли об этом, и приказал ему сейчас же отойти от могилы. Он беспрекословно повиновался. Мы взошли на холм, чтобы узнать, оставил ли неприятель мой остров. Я посмотрел в зрительную трубу и не видал ничего на берегу, ни диких, ни лодок.
Не вполне удовлетворенный этим, я отправился на самое место пиршества. Пятница шел рядом со мною, с моею саблею в руке, лук и стрелы были у него за спиною, а в другой руке он нес мушкет, который я ему дал. Прибыв на место, я увидел такое страшное зрелище, что кровь застыла в жилах моих и волосы стали дыбом на голове моей; но на Пятницу оно не произвело никакого впечатления. Там валялись черепа, полуоглоданные кости от рук и ног человеческих, ребра и целые куски человеческого мяса, которого дикие не доели.
Пятница взяв 4 камушка, объяснил мне тем, что вчера было привезено сюда 4 пленника, из которых трое съедены, а он четвертый остался, что между этими дикими и его нацией было большое сражение, и что с той и другой стороны взято множество пленных, которых всех ожидала одинакая участь.
Я велел Пятнице собрать кости и мясо в одну кучу, обложить сухими ветвями и сжечь на огне. Когда все это было сделано, мы возвратились домой, где я занялся платьем для Пятницы, потому что он был совершенно нагой. Прежде всего надел я на него рубашку и панталоны парусинные. Он дозволял мне это делать с какою-то боязнию, потом надел на него камзол из козьей кожи и дал ему шапку из заячьего меха, фасон которой был довольно красив. Пятнице по непривычке было очень неловко в этом платье, которое хотя и было ему очень впору, но оно его связывало как бы оковами. Впрочем он был очень рад, что одет точно также как и я. Когда однажды он в своей одежде посмотрелся в воду, то изо всех сил захохотал сам на себя, и снял тотчас же свой камзол и шапку; но я погрозил ему и показал вид, что не доволен его поступком. Тогда он опять надел скинутое платье. Он однако скоро привык к своей одежде и находил, что лучше быть в ней, нежели ходить голым.
После сего надобно было подумать о том, где поместить моего нового слугу. Спать с ним вместе я еще опасался, потому что он мог сделаться неблагодарным ко мне и посягнуть на мою жизнь. Я ничего лучше не мог придумать, как поставить ему шалаш между моею крепостью и гротом. Я взял все необходимые предосторожности, чтобы он не мог проникнуть в мое жилище без моего позволения, и сверх того каждую ночь уносил в свой замок все ружья и пистолеты. Как они заряжаются, я не показывал ему и старался скрывать от него это. Впрочем эти предосторожности оказались излишними, потому что Пятница всегда был моим верным и неизменным слугою и другом.
Я был в восхищении от своего нового сотоварища, всячески старался образовать его, начал учить его говорить по-английски, и он оказался самых лучшим учеником в свете. Я разговаривал с ним беспрестанно при всех моих занятиях, во время доения коз, пахания земли и за столом. Пятница со вниманием слушал мои уроки; но только затруднялся в произношении слов.
Неделю спустя после того, как я стал жить вместе с Пятницею, я захотел возбудить в нем отвращение к его каннибальской пище, приготовив для него кушанье из мяса диких коз. На следующий день я повел его в тот мой табун, который был окружен почти со всех сторон густым лесом. Пришедши туда, я увидел одну козу, лежавшую в тени под деревом с двумя козлятами. Я подозвал к себе Пятницу, сделал ему знак, чтоб он стоял смирно, не двигаясь; и в это мгновение, выстрелил и убил козленка. Бедный дикий, который уже знал из опыта, как издали был убит из ружья один из его неприятелей, снова приведен был в сильный страх и дрожал как лист. Не обращая глаз в ту сторону, где находился козленок, чтобы посмотреть, убит он или нет, Пятница заботился только о себе самом. Лишь только раздался выстрел, он поспешно раскрыл свой камзол и внимательно рассматривал, нет ли у него на груди раны. Воображая, что я решился избавиться от него, он бросился ко мне в ноги и, обнимая колена мои, долго говорил мне.что-то, но я ничего не понял, а только догадывался, что он просил у меня не отнимать у него жизнь.
Чтобы вывести бедняка из заблуждения, я взял его за руку и, улыбаясь, поднял его потом, указывая на козленка, сделал ему знак, чтоб он шел туда и принес это ко мне. В то время, когда Пятница занимался рассматриванием, как это животное было убито, я снова успел зарядить свое ружье. Когда Пятница пришел с козленком, я, показывая ему на ружье, потом на сидевшую за дереве птицу и на землю, прицелился и выстрелил. Мой дикий опять пришел в страх, и не видав, как я заряжал ружье, считал его за неисчерпаемый источник огня и смерти. После этого в продолжении долгого времени он всегда подходил к ружью с глубочайшим почтением, боялся дотронуться до него и часто разговаривал с ним как с живым существом. Впоследствии, когда Пятница научился говорить по-английски, я узнал от него, что он упрашивал ружье не убивать его.
Когда Пятница ходил за убитой птицей, я зарядил опять свое ружье, но, не желая более пугать дикого, отправился после сего с ним и добычей в свое жилище.
Вечером этого же дня я приготовил из козленка суп и угостил им Пятницу. Видя, как я ел, он подражал мне и знаками показывал, что ему очень нравится это кушанье. Ему казалось странным, что я ел говядину с солью. Чтобы объяснить мне, что соль ему не нравится, он положил её несколько в рот, потом тотчас же выплюнул и сделал гримасу. Я сделал напротив, положил кусок мяса без соли себе в рот, и тотчас же выбросил его вон. Впрочем, он впоследствии привык к употреблению соли, и ничего без нея не ел.
На следующий день я угощал Пятницу жареным мясом козленка, которое я приготовлял на вертеле. Оно так понравилось ему, что он показывал мне знаками, что никогда не будет есть человеческого мяса, которое ему чрезвычайно опротивело.
Однажды я молотил хлеб по своему (т. е. вынимал зерна руками) и провеивал его; Пятница помогал мне и делал то же самое, что и я. Он научился также месить хлебы, печь их и делать пироги, одним словом, чрез несколько времени он служил и помогал мне во всех моих занятиях.
XXIV
Разговор Робинзона с Пятницею о его земляках и о вере. Робинзон просвещает Пятницу учением христианским. Прежняя шлюпка. Желание Робинзона ехать в отечество Пятницы. Он и Пятница строят большую барку. Пятница — хороший матрос.
Теперь нас было двое, а потому и сеять хлеба нужно было более. Я с Пятницею вспахал пространство земли, гораздо большее против прежнего, засевал его рожью и рисом и обнес другим тыном. Мой дикий помогал в этих делах не только с прилежанием и ловкостию, но и видимым удовольствием, потому что знал, что все это делается частию и для него. Пятница стал уже порядочно говорить и понимать по-английски, знал название всех предметов, которые находились у нас, и всех тех мест, куда я посылал его за чем-нибудь.
Однажды я, желая узнать, сожалеет ли он о своей родине, спросил у него, как он попался в плен. Он отвечал, что его отечество сильно, воинственно и победоносно; но что они, будучи в малом числе, напали на многочисленную толпу неприятелей и были взяты в плен. «Мои соотечественники», прибавил он, «тоже едят своих военнопленных, и я сам был однажды на этом острове и участвовал в пиршестве».
— Жалко ли тебе своих земляков? спросил я.
— Нет, отвечал Пятница, я не жалею их, а жалко мне только отца моего, старика, которому теперь плохо без меня.
Продолжая разговаривать, я узнал от Пятницы, что в некотором расстоянии от берега каждое утро бывает один и тот же ветер и одно и то же течение морское, а вечером ветер и течение прямо противоположны первым. Дикие знают это и пользуются этими течениями при приезде на остров и при отъезде с него. Я впоследствии узнал, что этот феномен происходит от реки Ореноко в устьях которой находился мой остров. Мне также сказал он, что его соотечественники называются караибами, и что за ними более месяца (так Пятница выражался о странах, лежащих к западу) живут белые люди с бородами (вероятно, испанцы).
Среди разнообразных разговоров я старался посеять в душе Пятницы семена Христианской веры. Однажды я спросил у него: «кто создал море, землю, леса и проч.» Он отвечал мне: «их сотворил старик Бенакмуке, который жил за долго прежде всего живущого, и существующого на свете, и который очень стар, гораздо старше моря, луны и звезд».
Я желал дать ему понятие об истинном Боге, Который управляет всех в мире, что этот Бог всемогущ, может нам дать все и может все отнять у нас. Пятница слушал меня с большим вниманием и удовольствием. Я рассказывал ему об Иисусе Христе, приходившем для искупления нашего. Говорил ему также, что должно молиться Богу непрестанно, что Он, хотя находится на небесах, но слышит молитвы наши и исполняет их, если это нужно и полезно нам.
— Этот Бог, сказал Пятница, превосходит нашего Бенакмуке. Бенакмуке живет не на небесах, а на высоких горах, и если ему что говорить отсюда, то он ничего не услышит. Надобно идти на эти горы, если кому нужно разговаривать с ним.
— А ты часто ли разговаривал с ним? спросил я у Пятницы.
— Ни разу, отвечал он, потому что молодым людям не дозволяется это; но прилично только оакавам нашим. Они ходят к нему и говорят ему: оа! и потом приносят ответ.
Пятница иногда своими вопросами приводил меня в замешательство. Как-то зашла речь о диаволе, Пятница вдруг спросил у меня: почему же Бог, Который сильнее диавола, же убьет это чудовище? Я не мог дать ему надлежащого ответа и сказал только, что наказание диаволу будет во время преставления света. Я был мало учен и без всяких рассуждений верил всему тому, чему повелевала верить Церковь, а потому не мог давать поучений с надлежащими доказательствами, но не смотря на эти мои недостатки, могу уверить всякого, что я в короткое время сделал Пятницу добрым христианином, даже может быть лучшим, нежели каким я сам был.
В таких и тому подобных упражнениях провел я с моим Пятницею три года. Признаюсь, я считаю это время самым счастливейшим для меня из всей моей жизни на острове.
Когда я совершенно уверился в расположении и преданности ко мне моего Пятницы, я рассказал ему все свои приключения, открыл ему тайну употребления пороха и пуль, научил как стрелять, и сверх всего этого подарил ему большой нож. Этому подарку он был чрезмерно рад.
Однажды я пошел с ним на берег и показал ему ту шлюпку, которую не мог я вынуть из песку. Лишь только он взглянул на нее, то очень удивился и стал пред нею в каком-то раздумье.
— О чем ты думаешь? спросил я у него.
— Я видел, отвечал он, точно такую шлюпку у моих соотечественников.
После сего он сделал подробное описание той шлюпки и прибавил: мы спасли белых людей, которые были на этой шлюпке. Она была полна ими. На ней находилось семнадцать человек.
Этот рассказ наполнил опять мою голову новыми химерами. Я сначала воображал, что экипаж того корабля, который был разбит близь моего острова, пересел в шлюпку и по счастию пристал к берегам, где жили соотечественники Пятницы. Я спросил у Пятницы, что же сделалось с этими белыми? Он уверял меня, что они живут в его отечестве более четырех лет и получают жизненные припасы от диких.
— Почему же твои соотечественники не съели их? спросил я у Пятницы.
— Потому, отвечал он, что они сделались нашими братьями, а мы едим только своих неприятелей во время войны.
После сего у меня явилась мысль приготовить непременно барку и ехать на ней в отечество Пятницы, к тем белым, которые живут там. Я искал дерева, из которого можно бы было устроить эту барку и которое было бы недалеко от берега. Мой дикий скоро нашел такое дерево. Оно мне было неизвестно, но Пятница знал его свойство и уверял меня, что именно из этого дерева строятся барки. Он изъявил желание выжечь это дерево; но когда я показал ему употребление долота, топора и железных клиньев, то он ловко принялся за них и спустя месяц после тяжких трудов, окончил свою работу. Барка была очень прочно и красиво сделана, особливо когда мы топорами дали ей извне форму настоящей шлюпки. В течение 7 или 8 дней мы спустили ее в воду помощию рычагов и катков.
Я очень удивлялся тому, с какою ловкостию мой дикий управлял баркою и поворачивал ее, не смотря на то, что она была довольно велика. Теперь оставалось мне приделать к ней мачту с парусом и руль, и снабдить ее якорем и канатом. Руль, парус, якорь и канат я выбрал из старых вещей, которые перенес с корабля и которые хранились у меня бережно. Что же касается до мачты, то ее сделал, по моим указаниям, Пятница из молодого ровного кедра.
Мы работали около двух месяцев, чтобы снарядить свою барку совсем, как следовало. Теперь оставалось показать Пятнице, как нужно действовать рулем и парусами, потому что он этого совершенно не знал. Он был чризмерно удивлен, видя, как я ловко поворачивал мою барку и туда и сюда, и управлял ею по своему желанию, особливо когда я переменял направление паруса, который надувался с той стороны, в которую я держал путь. Несколько упражнений достаточно было для Пятницы, чтобы узнать все это, и чрез неделю он сделался очень хорошим матросом. Вскоре после сего наступило дождливое время и мы отложили свое путешествие до ноября или декабря месяца.
XXV
Дикие снова приезжают на остров. Робинзон и Пятница нападают на них. Спасенный от смерти испанец. Совершенное поражение диких. Отец Пятницы. Робинзон угощает своих гостей кушаньями из мяса козленка.
Шел 27 год моего пребывания на острове. Настало наконец сухое время, и я в продолжение двух недель постоянно был занят приготовлением нужной провизии для нашего путешествия. Однажды утром я послал Пятницу на берег за черепахами, мясо и яйца которых составляли вкусную пищу. Не прошло и пяти минут после его ухода, как он возвратился опять с величайшею поспешностию, расстроенный, в чрезмерном испуге и еще издали кричал мне: «три лодки, три лодки! много, много людей!»
Я старался его успокоить, но это мало действовало на него. Он был уверен, что дикие приехали на остров именно только для того, чтобы поймать его и наказать за прежний побег.
— Будь сильнее и благоразумнее, Пятница! сказал я ему. Ведь мне угрожает такая же опасность, как и тебе. Если они возьмут тебя, то нисколько не будет пощады и мне. И так, приготовимся к обороне. Следуй только во всем моему примеру и мы одержим верх.
Пятница успокоился, протянул свою правую руку ко мне и сказал: «я умру, если господин мой прикажет мне умереть.»
После этого мы выпили с ним по доброй рюмке рому, чтобы придать себе больше храбрости и утвердить заключенный между нами союз. Я дал ему пистолет и два заряженных ружья, а сам взял с собою остальные пистолеты, саблю и 4 ружья, заряженные кусками нарубленного железа. Вооружившись таким образом, мы отправились в поход.