Я взошел на холм и увидел в зрительную трубу, что диких было около 20 человек. Они пристали к берегу на трех лодках и привезли с собою трех пленных. Место, избранное ими, было недалеко от небольшого, но густого леса, простиравшагося почти до самого моря. Это открытие меня очень порадовало, потому что я мог сделать там засаду, незаметную для неприятеля, а потом, в случае нужды, и вылазку. Со всевозможною осторожностию мы пробрались через лес и подошли к диким так близко, что только одна небольшая роща отделяла нас от них в расстоянии полвыстрела. Я велел Пятнице взлесть на дерево и посмотреть, что делают дикие. Он исполнил это и передал мне, что они сидят кругом огня и едят мясо пленника, что в нескольких шагах от них лежит еще один связанный, до которого скоро дойдет очередь, и что этот последний с бородою и белым лицом, и похож на тех, которых его единоземцы приняли к себе за несколько лет тому назад.
Это донесение, особливо о белом пленнике с бородою, привело меня в ужасный гнев и озлобление против бесчеловечных каннибалов. Я сам влез на дерево и действительно увидел лежащого на песке человека, связанного по рукам и ногам. По его одежде я сейчас узнал в нем европейца. Трое диких отделились от толпы и подошли к лежавшему пленнику, чтобы убить его и потом лакомиться его мясом.
Слезши поспешно с дерева, я сказал Пятнице: теперь не надобно терять времени; делай все то, что я буду делать, и мы справимся с извергами.
Я взял свой мушкет и прицелился в диких; Пятница сделал тоже с своим ружьем. Стреляй! сказал я ему. Вслед за этим раздались два выстрела: Пятница превзошел меня в искусстве стрелять, потому что он убил двух и ранил трех диких, а я убил только одного и ранил двух.
Все дикие вскочили с земли в смятении и страшном испуге, не зная, откуда был этот смертоносный гром. Не давая им ни минуты опомниться, мы вторично выстрелили в них. Еще было убито двое диких, а ранено очень много. Они от испуга и от боли бегали и туда и сюда, не зная что делать; кровь текла из ран их, и минуту спустя двое из них упали замертво на землю.
Положив на землю разряженные ружья, я взял мушкет и велел Пятнице следовать за мною. Мы выбежали из лесу и с криком бросились на диких. Наше внезапное появление привело их еще в больший страх. — Я подбежал к связанному пленнику, который лежал между морем и местом пиршества. Палачи, которые были уже готовы убить его, оставили свою жертву в ту минуту как раздались первые два выстрела, побежали к берегу и бросились в лодку. Трое других диких последовали за ними. Я закричал Пятнице, чтобы он стрелял в них. Он подбежал к ним довольно близко и выстрелил. Я думал сначала, что он убил их всех, потому что они все упали, но спустя несколько минут трое из них встали. Между тем как мой слуга и товарищ уничтожал неприятеля, я ножем разрезал веревки, которыми был связан европеец, и видя, что он от слабости не мог даже сидеть, я дал ему выпить глоток рому и предложил ему кусок хлеба. Я узнал от него, что он испанец. Когда он подкрепил себя несколько, я дал ему пистолет и саблю. Он взял их с выражением признательности, и это оружие как бы придало ему новые силы и храбрость. Он встал поспешно и бросился с яростию на своих врагов и, ловко владея саблею, убил двоих диких. В это время Пятница проворно сбегал в лес и принес оттуда разряженные ружья. Когда я заряжал их, один из диких напал на испанца с большим деревянным ножем. Испанец хотя был слаб, но защищался храбро и нанес противнику своему две раны в голову. На помощь к этому дикому прибежал другой, схватил сзади испанца и, бросив его на землю, старался отнять у него саблю. Испанец, не теряя присутствия духа, выпустил из рук свою саблю и, достав пистолет, выстрелил и убил наповал дикого. Пятница, взяв одно из заряженных мною ружей, погнался за двумя дикими и ранил их обоих. Они побежали и скрылись в лесу. Пятница погнался и туда за ними и убил одного из них прикладом ружья, а другой, который чрезвычайно быстро бегал, ускользнул от него и, подбежав к берегу, бросился стремглав в море. Он вскоре догнал лодку с тремя своими земляками и сел с ними вместе. Таким образом из целой толпы диких только четверо спаслись от рук наших.
Мне хотелось догнать убежавших. Я бросился в лодку и велел Пятнице следовать за мною. Как удивился я, когда увидел в этой лодке еще одного пленного, у которого тоже были связаны руки и ноги. Прежде всего я освободил его от веревок и старался поднять его на ноги, но он не мог ни встать ни говорить, а только жалобно стонал и горько плакал, думая что пришли вести его на смерть.
Пятница, вошел в лодку и взглянув на пленного, бросился вдруг к нему, обнимал его, плакал, смеялся бил в ладони, плясал и прыгал как съумасшедший. Я спросил у него о причине таких странных поступков. Он отвечал мне: это мой отец, мой отец! Пятница был так рад, что совершенно забыл о врагах своих и о друзьях: он то скакал к отцу в лодку, то выпрыгивал из нея, то опять садился вместе с отцом своим, ласкался к нему, прижимал его голову к груди своей и растирал ему руки и ноги, опухшие от веревок, чтобы уменьшить боль в них.
Этот случай помешал нам гнаться за неприятелями нашими, что и было к нашему благополучию, потому что через полчаса после этого поднялась на море страшная буря с вихрем продолжавшаяся всю ночь. Дикие убежавшие на лодке, вероятно погибли или снесены были в другую сторону, так как ветер им был совершенно противный.
Желая поподчивать своих новых гостей, я велел Пятнице сбегать домой и принести чего нибудь съестного. Он тотчас же отправился и чрез несколько минут возвратился, принеся с собою сушеного винограда, пирогов, черепашьих яиц и воды. Он все это наложил перед отцем своим, нисколько не думая ни обо мне, ни об испанце, который тоже имел нужду в подкреплений сил своих. Испанец изнемог до такой степени, что лежал на траве под тению дерева, не двигаясь с места и едва открывая глаза. — Я велел Пятнице растирать ему руки и ноги ромом, что и помогло ему.
Лишь только мои гости оправились немного, то я стал заботиться, как бы их перенести в мое жилище. Они были так слабы, что не могли ходить. Мой сильный, молодой Пятница взял его себе на плечи и отнес в лодку, где находился отец его, потом отвалил от берега и, не взирая на бурю, привез их в залив, находившийся близь моих укреплений. Он так проворно ехал по воде, что я едва по сухому пути поспел к их прибытию. Мы сделали род носилок, положили на них своих гостей и понесли их к себе. Так как перенести их чрез стену моего замка не было никакой возможности, то мы устроили для них шалаш из ветвей и парусины, приготовили им постели из рисовой соломы и дали по одеялу.
Теперь мой остров населен, я стал богат подданными и мог считать себя небольшим монархом. Подданные мои были в совершенном повиновении у меня. Я был и законодатель для них и государь. Все они были одолжены мне спасением их жизни, следовательно должны были иметь признательность ко мне и верно служить мне во всем.
Устроив помещение для моих новых сотоварищей, я стал заботиться о приготовлении им какого нибудь кушанья. По моему приказанию, Пятница сходил в ближайший табун, и принес оттуда годовалого козленка. — Я распотрошил козленка, очистил его, и, разрезав на куски, приготовил два блюда, из которых одно состояло из духового мяса, а другое было жареное с рисом и рожью. Я сам отнес все это в новую палатку и сел с гостями обедать или, лучше сказать, ужинать. Пятница служил за столом, подавал кушанье мне, отцу своему и испанцу, который очень хорошо говорил на языке диких.
Поужинав, я приказал Пятнице взять лодку и ехать за оружием, которое мы оставили на поле сражения. Когда он возвратился с ним, наступала уже ночь, которую мы провели спокойно, усталые и измученные дневным трудом и заботами.
XXVI
Уборка мертвых тех. Разговор Робинзона с отцом Пятницы и испанцем. Заготовление разных провизий для себя и для будущих гостей. Отправление отца Пятницы и испанца за соотечественниками его.
На следующий день, по моему приказанию, Пятница зарыл в глубокую яму убитых диких и все остатки после их пиршества, которые валялись на берегу в разных местах. Берег стал совершенно очищен и не оставалось никакого признака, что тут находились трупы, кости и целые куски человеческого мяса.
В этом же день я вступил в разговоры с моими новыми товарищами, начав с отца Пятницы. Я спросил у него, что он думает о тех диких, которые убежали от нас, и не приедут ли они опять на мой остров с толпами своих соотечественников. Пятница служил переводчиком между мною и отцем своим. Старик отвечал на мой вопрос, что, по его мнению они погибли во время бури, а если и не погибли, то снесены в другую сторону, к западным берегам материка, где и будут съедены тамошними жителями. Если же они, прибавил он, к великому своему счастию, достигнут своей родины, то непреминно будут с ужасом рассказывать своим землякам, что товарищи их были убиты на острове молниею и громом, и что два какие-то злобные духи сошли с высоты гор и беспощадно поражали их своим смертоносным громом и огнем.
Не смотря на этот ответ, я все таки опасался прибытия диких на остров и старался принять всевозможные меры к обороне и быть всегда готовым к сопротивлению. Притом теперь нас было четверо и нам не страшно было вступить в бой с сотнею диких.
— Если я приеду к вам, спросил я у старика, что тогда со мною будет?
— Они тебя примут очень хорошо, из любви ко мне, отвечал отец Пятницы.
Что же касается до испанца, то он напротив был очень недоволен соотечественниками Пятницы. Он говорил, что там осталось шестнадцать человек, частию испанцев, частию португальцев, которые потерпели кораблекрушение и живут теперь в земле диких, хотя и мирно с ними, но терпят во всем большие недостатки и чуть-чуть не умирают с голоду, и что у них есть несколько оружия, которое им впрочем бесполезно, потому что у них нет ни пороха, ни пуль. Я узнал также от него, что они плыли на корабле из Рио де-ла-Плата и везли меха и серебро в Гаванну; но как во время этого пути случилась буря и корабль их разбился о подводные камни, то они пересели с него на шлюпку и были принесены к тамошнему берегу.
— Не пожелают ли они приехать сюда ко мне на остров? сказал я испанцу; тогда мы устроили бы общими силами наше освобождение.
Он отвечал мне, что они вероятно примут с большим удовольствием это предложение, и что я могу рассчитывать на их признательность и совершенную покорность ко мне. Я со стариком диким отправлюсь к ним, прибавил он, и предложу им ехать сюда, и если они изъявят свое согласие, то обяжу их клятвою, что они будут жить здесь мирно и повиноваться во всем владетелю острова до тех пор, пока мы не возвратимся в европейские земли.
Я был совершенно с ним согласен; но он советовал мне отсрочить поездку до следующей жатвы, потому что надобно было заготовить разной провизии для будущих гостей и на довольно долгое время.
Его совет мне казался очень благоразумным, и я находил в нем столько доказательств его ко мне верности, что был вполне доволен им и решился последовать ему.
Так как время посева приближалось, то мы все четверо принялись за обработывание земли нашими плохими деревянными инструментами. Вспахавши очень большое пространство земли, мы посеяли 22 четверика ржи и 16 гарицев рису. Кроме посеянного хлеба, у нас оставалось его еще достаточное количество, так что без труда можно было прокормиться в течение 6 месяцев до следующей жатвы.
Теперь мне предстояло заняться приготовлением материалов для постройки судна для нашего путешествия. Я велел Пятнице и отцу его срубать и очищать от ветвей те деревья, которые по моему мнению годились на эту постройку. Надсмотрщиком над ними был поставлен мною испанец. Я показал им, с каким долгим и усиленным трудом можно было сделать без надлежащих инструментов одну только доску из одного большого дерева. Они чрез несколько времени приготовили две дюжины досок, очень хороших, из дубового дерева. Эти доски были шириною в два фута, длиною в 35 футов, а толщиною от 2 до 4 дюймов. Можно понять, с каким трудом все это было сделано.
В тоже самое время я заботился об умножении моего стада. То сам я ходил на охоту с Пятницей, то посылал с ним испанца, и мы таким образом в течение одного месяца поймали 22 козленка и 10 коз. Если случалось нам убить козу, то мы сберегали её козлят. Все пойманные нами козы и козлята были распределены по нашим табунам. Когда же созрел виноград, то мы насушили его столько, что можно было им наполнить до 60 боченков. Мы обыкновенно ели эти ягоды с хлебом, что и составляло главную часть нашей пищи.
Настало время уборки хлеба. Урожай чрезвычайно был хорош и вполне соответствовал нашим желаниям. Посеянные нами 22 четверика ржи принесли 220 четвериков, и 16 гарнцев рису — до 150 гарицев. Этого хлеба достаточно было для нас и для будущих гостей наших на долгое время.
Окончив все эти приготовления, я позволил испанцу ехать вместе с отцем Пятницы на твердую землю за своими соотечественниками. Я ему дал письменное приказание не привозить ко мне на остров ни одного человека без того, чтобы он не поклялся пред ним и пред отцем Пятницы, быть в совершенной зависимости от меня и повиноваться мне во всем. Сверх сего, я велел также ему взять с них письменное обязательство, подписанное ими всеми в том, что они беспрекословно будут исполнять, в чем клялись.
Получив эти приказания, испанец отправился с отцем Пятницы в той самой лодке, в которой привезены они были на остров каннибалами. Я каждому из них дал по мушкету и по 8 зарядов пороха и пуль, и советовал, чтоб они тратили эти заряды при необходимых только обстоятельствах. Кроме сего я отпустил с ними хлеба и сушеного винограда на несколько дней и такую же провизию на 8 дней для испанцев. Наконец я и Пятница простились с ними; они отправились в море при тихом ветре, во время полнолуния; это было в октябре месяце, по моему расчислению.
XXVII
Приезд на остров взбунтовавшихся англичан против своего Капитана. Разговор и совещания Робинзона с Капитаном. Условия, предложенные Капитану. Нападение на бунтовщиков и приведение их в покорность.
В течение восьми дней я дожидался возвращения моих депутатов. Однажды утром, когда еще я спал, Пятница вбежал ко мне и своим криком разбудил меня: Господин, господин мой! они приехали, они приехали! Я поспешно встал, оделся и отправился с Пятницею через лес к берегу. Взглянув на море, я увидел плывшую шлюпку на расстоянии полуторы мили от острова, она была с трехъугольным парусом и плыла по направлению к нам. Спрячься, сказал я Пятнице, потому что на шлюпке плывут не те, которых мы ожидаем, и мы теперь не можем знать, враги они нам или друзья.
Я влез на высокую скалу и посмотрел в зрительную трубу. В расстоянии двух с половиною миль стоял на якоре корабль, похожий по своему устройству на английский. Я не могу выразить тех впечатлений, которые произвел вид этого корабля на мое воображение. Чрезмерна была моя радость при одной мысли, что на корабле находились мои соотечественники. Однако мне показалось странным, каким образом и зачем попали англичане в эту часть света, в которой они не производят никакой торговли. Разве были занесены бурею, но бури не было. Вероятно, думал я, что какие-нибудь другие дурные причины заставили их приехать сюда.
Спустя немного времени шлюпка подошла к берегу. Находившиеся на ней люди старались ввести ее в какой нибудь залив, но так как там не было никакого залива, то они привалили к песку, в расстоянии на одну четверть мили от моего жилища. Я был очень рад, что так случилось, а то иначе они могли бы остановиться прямо против моей двери, выгнали бы меня из моего замка и завладели бы всем моим имуществом. Всех приехавших на шлюпке было одиннадцать человек. Это были англичане, исключая двух, которые по костюму походили на голландцев. Трое из них были без всякого оружия и связаны, один из сих последних, казалось, был убит чрезмерною горестию, другие два были тоже печальны, но не в такой степени, как первый. Пятница сказал мне тогда: вот и англичане едят своих пленных точно также, как и дикие. — Нет, нет, Пятница, отвечал я: я боюсь только, чтоб они не убили их, есть же они их не станут, в этом я уверен. Действительно, вскоре один из матросов замахнулся своею большою саблею на одного из пленных. Я думал, что злодей сейчас убьет его, и кровь застыла в моих жилах.
Мне хотелось, во что бы ни стало, спасти этих трех несчастных. В то время, тогда матросы бродили по острову, я заметил, что пленные были свободны идти, куда хотят; но они не смели этого сделать и сидели на земле, задумчивые и печальные. Англичане прибыли на остров во время прилива, теперь же начался отлив, а потому шлюпка их осталась на суше. Хотя в ней и находились два матроса, но они были пьяны и спали. Один из них проснулся и видя, что шлюпка глубоко вошла в песок, стал кричать, призывая к себе других; но однако же все они не могли вытащить ее, потому что она была очень тяжела. Видя такое затруднение, они, как настоящие моряки, т. е. люди самые беззаботные в свете, перестали думать о шлюпке и опять ушли в лес.
Прилив должен был начаться по прошествии 10 часов, и я в это время придумывал разные средства к спасению пленных. Я приготовился к битве с величайшею предосторожностию, потому что предстояло иметь дело не с боязливыми дикими, а с опытными Европейцами. Пятница по моему приказанию тоже вооружился, я очень надеялся на него, потому что он стрелял превосходно. Самая фигура моя могла привести всякого человека в ужас. На голове моей была надета большая лохматая шапка из козьей шкуры, с левого боку висела голая шпага, за поясом заткнуты были три пистолета, и находилось по ружью на каждом плече. Я пошел к пленным; Пятница следовал за мною издали.
Подойдя к ним, я сказал громко по-испански: «господа кто вы?» Они мне ничего не отвечали и, казалось, хотели бежать от страха.
— Господа, продолжал я по-английски, не бойтесь меня: может быть, вы найдете во мне самого лучшого друга вашего.
— Это существо должно быть сослано с неба, потому что наши несчастия выше всякой помощи человеческой, сказал один из них.
— Всякая помощь посылается свыше, отвечал я; желаете ли вы, чтобы я помог вам освободиться?
Один из пленных со страхом и со слезами на глазах спросил: «с кем мы говорим — с человеком или духом?»
— Успокойтесь, господа, отвечал я, дух предстал бы пред вами не в такой плохой одежде, как моя, и с другими бы оружием. Я точно такой же человек как и вы, и даже одной нации с вами и готов к вашим услугам. Прошу вас, расскажите мне ваши приключения.
— Повесть наша долга, а враги наши близко, отвечал один из них. Только могу сказать вам, что я капитан того корабля, который против этого острова стоит на якоре, матросы взбунтовались против меня и сначала хотели умертвить меня, а потом передумали и решили оставить меня на этом пустом острове с этими двумя людьми, из которых один мой штурман, а другой пассажир.
— «Где-же теперь эти бунтовщики?» спросил я. «Они вон там, отдыхают», отвечал он, указывая мне пальцем на густую рощу. Я спросил, есть ли у них какое нибудь огнестрельное оружие и узнал, что у них только и есть два ружья, из которых одно находится в шлюпке. «Теперь предоставьте мне действовать, сказал я капитану, враги ваши спят и их легко можно умертвить всех». Но он мне заметил, что из числа их только два негодяя, от которых ничего нельзя ожидать хорошого, и что прочие, увлеченные или принужденные ими, легко могут раскаяться и обратиться к повиновению". «Я издали не могу вам показать этих злодеев», прибавил он, «впрочем я готов во всем следовать вашим приказаниям».
— Ну, хорошо, сказал я, пойдемте в лес, чтоб они не услыхали и не приметили нас, когда проснутся. — Там посоветуемся, что нам делать.
Когда мы вошли в лес, я сказал капитану: «Милостивый государь, я решусь на все для вашего спасения, но только с двумя следующими условиями. Во-первых, чтобы господин капитан во время пребывания своего на острове не присвоивал бы себе никакой власти, был бы во всем послушен и строго бы исполнял мои приказания. Во вторых; если нам удастся овладеть кораблем, то капитан обязан отвезти меня и моего слугу Пятницу в Англию, не полагая с нас ничего за провоз».
Капитан и оба его товарища с радостию приняли эти условия и клялись следовать за мною повсюду и во всем повиноваться мне, если даже им не удастся опять завладеть кораблем. После сего я дал им всем троим по ружью, пороху и пуль, и советовал напасть на сонных, но пощадить жизнь тех, которые были увлечены бунтовщиками и по неволе восстали против своего капитана. Капитан с свойственною ему кротостью сказал мне: «Я вообще не люблю кровопролития и отвращаюсь от него; но двух главных зачинщиков нельзя оставить в живых, потому что они неисправимы и при первом удобном случае опять восстанут против меня, а это обстоятельство грозит мне непременною смертию».
Во время этих совещаний двое из бунтовщиков встали и пошли прочь от своих товарищей. На вопрос мой, не это ли главные бунтовщики? Капитан отвечал, что — нет. «Ну хорошо, сказал я, оставим их в покое. Кажется, само Провидение разбудило их. Что же касается до прочих, то если вы не овладеете ими, виноваты будете в том сами».
Тогда капитан, держа на готове свое ружье, пошел с двумя товарищами его к спавшим бунтовщикам. При их приближении, один бунтовщик проснулся и начал криками будить прочих; но в это время штурман и пассажир выстрелили из своих ружей, а капитан, прицелившись в зачинщиков бунта, убил одного из них на повал, а другого ранил. Этот последний стад просить помилования. «Теперь поздно просить помилования», вскричал капитан, и ударом ружейного приклада повалил злодея замертво на землю.
Оставалось еще трое бунтовщиков, из которых один был легко ранен. Они вздумали было сопротивляться; но в это время я с Пятницею подошел к ним. Увидев нас, так вооруженных и в таких странных костюмах, они струсили и просили пощады, не надеясь на свою силу. Капитан согласился на их просьбы с тем, чтобы они помогли ему овладеть кораблем и ехать на нем в Ямайку, откуда он шел. Они дали в этом торжественную клятву, и дозволили без всякого прекословия связать себе руки и ноги.
Я велел Пятнице и штурману убрать все весла и паруса со шлюпки и спрятать их. В то время, как они заняты были этой работой, трое матросов, находившиеся от нас в противоположной стороне леса, услышав выстрелы, возвратились оттуда и видя, что бывший их капитан из пленника сделался опять их начальником, сдались ему добровольно. Они были точно также связаны, как и первые. Теперь оставалось нам завладеть кораблем, о чем и расскажу я в следующей главе.
XXVIII
Вторая шлюпка, посланная с корабля. Распоряжения Робинзона на счет пленных. Хитрость его остановить бунтовщиков на острове. Нападение на бунтовщиков. Прощение некоторых из них. Капитан овладевает кораблем, и пушечными выстрелами извещает о том Робинзона.
Капитан уверял меня, что нет средств завладеть кораблем, на котором оставалось еще 26 бунтовщиков. — «Они, говорил он, будут защищаться отчаянно: им очень хорошо известно, что, по прибытии в Англию, или в какую нибудь Английскую колонию, они будут непременно повешены».
— Надобно употребить какую нибудь хитрость, чтобы овладеть кораблем, сказал я, и воспрепятствовать тому, чтобы весь экипаж не высадился на остров и не уничтожил бы нас всех. По моему мнению, прежде всего нужно затопить лодку, чтобы наши пленные не могли возвратиться на ней к кораблю, еслибы им удалось как нибудь ускользнуть из наших рук.
Капитан одобрил это и, по моему приказанию, Пятница и штурман, провертев на дне её большое отверстие, затопили ее. Едва они успели это сделать, как послышался с корабля пушечный выстрел, которым вероятно давалось знать, чтобы шлюпка возвратилась назад. Видя, что шлюпка не возвращается, с корабля было сделано несколько выстрелов в продолжение получаса времени. Наконец мы увидели чрез зрительную трубку, что спущена была с корабля другая шлюпка, в которой находились десять человек, хорошо вооруженных. Этой шлюпкой управлял боцман.
Когда шлюпка приближалась к берегу, капитан сказал мне, что в числе 10 человек, находившихся в ней, были три матроса, очень честные, которые, положительно можно сказать, были насильно вовлечены в заговор. Что же касается до боцмана и до прочих, прибавил он, то они все непримиримые враги мои, злодеи в высочайшей степени, и что нам будет невозможно сопротивляться им.
— Прекрасно, сказал я, стараясь уничтожить опасения капитана: мы постараемся этих трех матросов привлечь на нашу сторону, а с остальными справимся с помощию Божией, и от нас будет зависеть их жизнь или смерть.
Надобно заметить, что при первом еще появлении на море второй шлюпки, мною были сделаны распоряжения относительно взятых нами в плен. Два подозрительнейших бунтовщика были отведены Пятницею в грот, из которого не могли найти дороги через лес, хотя бы и освободились от веревок, которыми были связаны у них руки и ноги. Другие двое, менее подозрительные, были помещены в моем жилище. Что же касается до двух остальных, то я взял их к себе в услужение, по рекомендации капитана и после их клятвы оставаться мне верными до смерти. Теперь нас было семь человек, хорошо вооруженных, и я надеялся, что победа будет на нашей стороне, расчитывая еще на трех, приехавших в шлюпке, в верности которых капитан не сомневался.
Подъехав к берегу, бунтовщики вышли из шлюпки и потом вытащили ее на песок. Прежде всего они обратили внимание на прежнюю затопленную шлюпку, и находились в большом удивлении. Несколько минут спустя, они начали кричать, чтобы подать знак своим товарищам, которых кликали по именам. На их крики не было никакого ответа. Тогда они стали в кружок и сделали залп из всех ружей, которые были при них; но и этот залп был труд напрасный. Не получив никакого ответа на выстрелы, бунтовщики были в большом недоумении и хотели возвратиться на корабль, чтобы рассказать там, что шлюпка затоплена, а товарищи их должно быть убиты. С этою целию они двинули шлюпку в море и все сели в нее; но, отплыв несколько сажень, опять привалили к берегу, чтобы продолжать свои поиски. В шлюпке оставлены были три матроса, которые, отъехав на несколько сажень от берега, спустили якорь. Остальные бунтовщики взошли на высокий холм, чтобы осмотреть местность острова. Там принимались они по нескольку раз кликать своих товарищей, но это было напрасно. Далее, в глубь острова, они повидимому опасались идти и, севши на землю, стали о чем-то советоваться. После довольно долгого совещания они встали наконец и пошла к берегу.
Капитан был в отчаянии, видя, что они уедут совсем; но я придумал хитрость, посредством которой нам удалось остановить бунтовщиков. Я приказал штурману и Пятнице обойти залив, находившийся близь моего жилища, и идти в ту сторону, где я спас жизнь моему Пятнице. Они должны были на всяком холме, который им попадется на пути, громко кричать, как будто бы они были товарищи приехавших и стараться заманить бунтовщиков в глубину острова.
Бунтовщики сели уже в шлюпку и готовы были плыть, как вдруг услыхали в лесу крик. Тогда они вышли на берег и отправились в ту сторону, откуда послышался этот крик. Пройдя несколько сажень, они подошли к заливу, который был довольно глубок и далеко вдавался в землю. Тогда они велели подъехать к ним своей шлюпке, чтобы перевезти их на другую сторону залива. Я это предвидел и желал этого. Переехав на другую сторону, они оставили шлюпку на якоре и при ней двух матросов, а сами пошли в лес. Мне только это и нужно было. Оставив штурмана и Пятницу продолжать порученное им дело, я взял с собою всех оставшихся при мне товарищей и сделал быстрый обход на другую сторону залива. Мы подошли довольно близко к шлюпке, в которой находился только один матрос, а другой спал на берегу. Капитан стремительно бросился на спящого и прикладом ружья убил его; потом, обратясь к другому, находившемуся в лодке, приказывал ему сдаться. Матрос беспрекословно исполнил приказание капитана. Это был один из тех троих, в благонамеренности которых капитан не сомневался. Он с радостию присоединился к нам и служил нах верно.
В это время Пятница и штурман делали свое дело, как нельзя быть лучше. Они на каждом холме кричали и отвечали на крики матросов, и таким образом заманили неприятелей в самую чащу леса, откуда они никак не могли выбраться ближе сумерок. Наконец Пятница и штурман возвратились ко мне чрезвычайно усталые; впрочем они успели довольно отдохнуть до того времени, в которое я предполагал сделать аттаку.
Было уже очень темно, когда бунтовщики пришли из лесу на берег. Нельзя выразить того изумления, в котором находились мятежники, видя, что шлюпка их, по случаю отлива, лежит на песке и нет двух матросов, оставленных при ней. Они думали, что находятся на очарованном острове, ходили без всякой цели то туда, то сюда, как обезумленные, и ломали свои руки.
Все мои сотоварищи изъявили желание тотчас же напасть на них, но я хотел их взять более выгодным манером так, чтоб сохранить жизнь большей части из них, и не потерять ни одного из своих. В это время самый главный бунтовщик, боцман, в сопровождении двух матросов, пошел в ту сторону, где находился в засаде капитан, который, допустив к себе на несколько шагов своего непримиримого врага, выстрелил и убил его. Один из матросов был сильно ранен в живот и через несколько минут умер, а другой спасся бегством.
В след за этим выстрелом, я быстро подошел к остававшимся бунтовщикам со всею своею армиею, состоявшую из восьми человек. Ночь была темная и им невозможно было узнать, в каком числе находились мы. Я приказал тому матросу, которого мы взяли в плен из шлюпки, чтобы он назвал поименно всех оставшихся бунтовщиков и узнал бы, хотят ли они сдаться или лишиться жизни. Они согласились беспрекословно сдаться, чего и нужно было ожидать.
Капитан обещал всем прощение, кроме Аткинса. Все они, казалось, раскаялись и с покорностию просили пощадить их жизнь. Он отвечал им, что они не его пленники, но губернатора острова, от которого зависит все. Он может пощадить вас, умертвить или отослать в Англию и предать вас в руки правосудию. Что же касается до Аткинса, то я имею от губирнатора особое предписание и советую ему готовиться к смерти, потому что ему назначена виселица. Аткинс, упав на колени, с покорностию просил исходатайствовать ему прощение от губернатора, а прочие умоляли, чтобы их не отсылали в Англию.
Чтобы привести в большое заблуждение заговорщиков, я отошел от них в сторону и велел позвать к себе капитана. Находившийся недалеко от меня штурман громко закричал; капитан! господин губернатор желает говорить с вами. — Скажи его сиятельству, отвечал капитан, что я сейчас явлюсь к нему.
Когда пришел ко мне капитан, я стал с ним советоваться о том, как завладеть кораблем. По общему нашему согласию, мы положили: взять Аткинса с двумя наиболее преступными матросами и разделить пленных на две части, из которых одну поместить в гроте, а другую в моем загородном доме. Все это и было так сделано. Теперь участь пленных зависела оттого, как она будут вести себя. Капитан, желая узнать их мысли, говорил им об их худом поступке против него, о той несчастной участи, в которую они впали, и наконец о том, что губернатор острова может отослать их в Англию где их непременно повесят. Впрочем, прибавил он, если вы дадите мне честное слово, что останитесь мне верными и поможете овладеть кораблем, то губернатор формально испросит вам полное прощение. Они упали на колени и клялись ему, что будут верны ему до последней капли крови и считают его отцем своим, спасшим их жизнь.
«Ну хорошо, я доложу об этом губернатору», отвечал им капитан, и пошел ко мне. Чтобы показать им, что с ними не шутят, я отослал к ним опять капитана с следующим приказанием: губернатор избирает из них пять человек для исполнения намерений капитана, прочие пять человек остаются аманатами, и при малейшей измене своих товарищей будут повешены на берегу морском, а о поступке их сообщено будет английскому правительству. Когда капитан передал это приказание заговорщикам, то они с величайшею радостию обещались повиноваться ему.
Теперь войско, капитана состояло из 12 человек, и было разделено на две шлюпки: одною из них командовал капитан, а другою — штурман, а я и Пятница должны были остаться на острове для присмотра над остальными пленниками. Было около полуночи, когда капитан отправился для взятия корабля. Подъезжая к нему, капитан велел Жаксону кричать и уведомить экипаж, что возвращаются к ним обе шлюпки и что запоздали потому, что все искали и едва могли отыскать матросов первой шлюпки. Жаксон разными разговорами и шутками занимал бывших на корабле до тех пор, пока обе шлюпки подошли совсем к кораблю.
Капитан и штурман первые взошли на корабль, бросились стремительно на одного матроса и плотника, находившихся на палубе, и ружейными прикладами убили их. Люки тотчас же были заперты чтобы бывшие внизу матросы не могли придти на помощь. Люди второй шлюпки взошли на корабль со стороны его носовой части, очистили весь бак и, спустившись в кухонный люк, взяли в плен трех бунтовщиков. Новый командир, услыхав необыкновенный шум и зная причину этому, заперся в своей каюте с тремя матросами. Капитан приказал тогда штурману взять с собою несколько людей и выломать рычагами дверь каюты. Дверь была разломана, и из каюты раздался залп из четырех ружей; но к счастию никто не был убит, а только один штурман слегка ранен. Он, не смотря на свою рану, храбро напал на бунтовщика командира и выстрелом из пистолета убил его. Три матроса, видя своего нового начальника мертвым, тотчас же сдались беспрекословно. В два часа по полуночи весь корабль был в полной власти капитана. В это время с корабля было сделано семь пушечных выстрелов. Это был условный знак, которым извещал меня капитан об успехе. Можно догадаться, с какою радостию я слушал эти выстрелы.
XXIX
Капитан приезжает с корабля к Робинзону. Совещание их о том, что делать с пленными. Пять пленных соглашаются остаться на острове. Наставления Робинзоновы пленным. Отъезд Робинзона в Англию.
Получив чрез 7 пушечных выстрелов радостное уведомление о взятии корабля, я пошел домой и, чрезмерно усталый, лег на постель и заснул глубоким сном. Утром пушечный выстрел разбудил меня. Едва успел я встать и одеться, как услыхал голос, зовущий меня: «господин губернатор! господин губернатор! потрудитесь пожаловать ко мне сюда». Это был голос капитана. Он стоял на верху скалы и дожидался меня. Когда я взошел к нему, он нежно обнял меня и указывая рукою на море, сказал, «мой милый друг и освободитель! вот вам корабль. Он по праву принадлежит вам, так как и я, и все находящееся в нем».
Я взглянул на море и увидел корабль, стоявший на на якоре, расстоянием от берега на четверть мили. Корабль так близко был подвинут к моему жилищу по приказанию капитана. Я с своей стороны обнял его, как моего избавителя, посланного мне Провидением. Капитан из благодарности и расположения ко мне, осыпал меня разными подарками и привез для меня с корабля новое платье. Я стал советоваться с ним, что нужно делать с пленными; особливо же с теми двумя закоренелыми злодеями, на которых не могли подействовать никакие благодеяния. Капитан хотел, заковав их в цепи, отвезти в Англию и предать их в руки правосудия, и в тоже самое время, по своему незлобию и человеколюбию, сожалел об них.
— Господин капитан, сказал я ему, предоставьте мне распорядиться этим. Я знаю средство, которое заставит этих разбойников просить у вас, как милости, позволения остаться им на этом острове.
Когда он согласился на это, я послал Пятницу и двух аманатов в грот, чтобы взять оттуда пятерых пленников, перевезти их в мой загородный дом и держат их под стражею до моего прибытия.
Спустя несколько времени я, надев на себя новое мое платье, чтобы в нем сколько нибудь походить на губернатора, пошел в сопровождении капитана на мою дачу. Я тогда велел привести ко мне пленников и строгим голосом сказал: мне известны все подробности вашего заговора против капитана, и все меры, принятые вами чтобы завладеть кораблем так, как прилично только одним морским разбойникам, по счастию, вы сами попали в ту яму, которую вырыли для других. Вы сейчас увидите, что труп избранного вами капитана будет повешен на главной рее, как награда за его измену и в знак того, что с вами будет поступлено точно также.
Один из них, отвечал: «мы ничего не можем сказать в оправдание наше, кроме того, что господин капитан обещал нам испросить прощение и пощадить нашу жизнь».
Не знаю, сказал я, что могу сделать в вашу пользу, имея приказание ехать отсюда в Англию со всеми моими людьми. Если вас везти туда, то сами знаете, чем должно это кончиться в том случае, когда мне не удастся исходатайствовать вам прощение у правительства. По моему мнению, самое лучше для вас то, чтобы остаться на этом острове.
Они с большою признательностию согласились на мое предложение, говоря, что лучше предпочитают остаться на этом острове, нежели ехать в Англию, где ждет их смертная казнь. Я стал просить капитана пробыть здесь еще один день, чтобы в это время приготовить все нужное для моего отъезда, дать некоторые наставления преступникам, которые должны будут остаться на острове. Капитан согласился на это и отправился на свой корабль, обещаясь прислать за мной завтра утром шлюпку.
После этого я призвал опять к себе пленных и дал им наставление, как печь хлеб, засевать поля, сушить виноград, одним словом, я сообщил все необходимое, чтобы жизнь их была спокойна, удобна и приятна. Я говорил им также об шестнадцати испанцах которые должны скоро приехать на остров, и оставил им письмо, в котором просил, чтобы они жили с ними в добром согласии. Я подарил им 4 мушкета, 3 охотничьих ружья, три сабли и полтора боченка пороху; научил их также как ходить за козами, доить их и приготовлять из молока сыр и масло. Кроме того я обещал им, что капитан пришлет им еще пороху, гороху и других семян для посева, а также их платье и сундуки.
На следущий день я оставил мой остров и отправился на корабль в шлюпке, присланной за мною. Спустя несколько времени отправлена была к берегу лодка с обещанными мною припасами бунтовщикам и они приняли все присланное к ним с величайшею благодарностию.
Прощаясь с островом, я взял с собою мою большую шапку и одежды, сшитые из козьей кожи, зонтик и попугая, а также серебро и незначительную сумму денег и разные дорогие вещи, которые я нашел на испанском корабле, претерпевшем крушение.
Я прожил на острове 28 лет, два месяца и 19 дней, и оставил его 19-го Декабря 1686 года, в то самое число месяца, в которое я убежал из моего плена в Сале. Мое путешествие было благополучно, и я прибыл в Англию 11 июня 1687 года, по 35 летнем моем отсутствии из отечества.
Прибыв в Йорк, я не застал в живых ни отца моего, ни матери, и встречал повсюду совершенно незнакомые мне лица. Так как мои средства были ограничены, то я сначала хотел отправиться в Бразилию и узнать там, в каком состоянии находятся мои плантации; но отдумал, потому что там живут католики, которые вообще не любят протестантов. Впоследствии, чрез разных агентов я получил за проданные мои плантации от наследников моих прежних поверенных до 33,000 золотых монет. По получении такого богатства, я выгодно женился и прижил двух сыновей и одну дочь, которым одним должно было достаться все мое имение по смерти моей, потому что мать их умерла, прожив со мною пять лет.