Не смотря на все эти путешествия, я принялся за хлебопашество, надеясь, что со временем сделаю все недостающие мне вещи или заменю их чем нибудь другим. Да и нельзя мне было долго раздумывать, потому что наступило время посева. Теперь я выбрал уже довольно большое пространство земли, что бы можно было посеять на нем большое количество зерен. Это поле находилось недалеко от моего жилища. Всю засеянную землю окружил я забором, сделанным из кольев того же дерева, о котором я уже говорил выше. Я знал, что эти колья скоро пустят ветви, а чрез год обратятся в живой твердый забор. Над этой изгородью я трудился более двух месяцев, потому что большая часть этого времени была дождлива и дозволяла мне только изредка выходить из дому.
Во все время, когда мне нужно было оставаться дома по случаю дождливой погоды, я не был без занятий. Работая что-нибудь, я разговаривал с моим попугаем и чрез несколько времени научил его выговаривать следующие слова: я маленький Поль, милый попугай Робинзона. Эти слова, произнесенные чужим голосом, я услышал в первый раз во все время моего пребывания на острове. Я не могу вам описать той радости и того удовольствия, которые а чувствовал, слушая говор попугая. Поль был всегдашним компанионом при моих работах. Разговаривая с ним, я как бы отдыхал от трудов а также и от мыслей, предметом которых были для меня важные вещи и самые необходимые, напр. делание посуды для жидкостей, устройство печи и т. п.; когда я обедал или ужинал, Поль садился на мое плечо или на жердочки, сделанные нарочно для него близь стола; соучастниками в моем обеде были также две кошки, которые располагались напротив меня, а моя верная собака рядом со мною, у ног моих.
Принимая в рассчет сильные жары этого климата, я почти не сомневался, что можно сделать горшок, если только найду на острове удобную для этого глину. Его можно, думал я, высушить на солнце до такой степени, что он будет годен к употреблению. Я даже воображал себе, что смогу сделать большие корчаги, в которые буду складывать мой хлеб — рожь и рис.
XIV
Робинзон делает горшки, ступку, пест и сито. Суп Робинзона. Как Робинзон устроил себе печь и как в ней готовил себе хлебы и пироги. Жатва.
Однажды, прогуливаясь с ружьем по острову, я нашел тучную землю, которая по моему мнению, очень годилась на делание посуды для жидкостей. Положив достаточное количество этой земли в мешок, я принес ее домой. Сделав из глины тесто, я начал из него лепить горшки, но оказалось, что труды мои пропали даром, по незнанию горшечного мастерства. Горшки мои разваливались, потому что глина не была достаточно тверда и не могла выдерживать собственной своей тяжести. Несмотря на эту неудачу, я продолжал с терпением делать разные растворы из глины и работать из них горшки, кружки и другие разные предметы. После многих опытов мне удалось наконец сделать настоящий раствор из глины и слепить из него две большие корчаги, которые, признаюсь были очень нескладны. Когда они хорошо высохли и отвердели на солнце, я осторожно поднял их и поставил в две большие корзины, нарочно сделанные для них. Так как оставалось пустое пространство между стенками корзин и корчагами, то я наполнил эти промежутки соломою от риса и ржи, надеясь, что они останутся навсегда сухими, и что в них могу я складывать рожь и рис, а впоследствии и муку. После сего я наделал из приготовленного раствора много разной посуды, горшков, мисок, кружек, тарелок и проч.; но все эти сосуды не были годны для содержания в себе жидкостей и не могли противиться огню. Наконец один случай указал мне, как должно поступать при делании посуды из глины. Однажды, приготовляя себе кушанье, я заметил в огне кусок от одного развалившагося горшка моего изделия. Кусок этот был сильно раскален. Я вынул его из огня и, остудивши, стал рассматривать. Он быль тверд как камень и красен как черепица.
Мне хотелось воспользоваться этим открытием. Выкопав в земле глубокую яму, я поставил туда три высушенные большие кружки, и на них три горшка. Потом засыпав это золою, я положил кругом их дрова и большие сучья и развел сильный огонь. Он охватил посуду с боков и сверху, и чрез несколько времени я увидел, что кружки и горшки раскалились до красна и не разламывались.
Я продержал их в этой степени жара от 5 до 6 часов, до тех пор, пока они были готовы. Жар уменьшал я постепенно и провел в этих занятиях целую ночь, боясь, чтобы огонь вдруг не вспыхнул. К утру я имел уже совершенно готовыми три горшка и три большие кружки, хотя и не очень-то хорошие, но годные к употреблению. Я тотчас же принялся делать опыт: налил в горшок воды, положил туда кусок козлиного мяса и сварил себе суп. Он показался мне великолепнейшим, хотя в нем не было ни соли, ни кореньев и никакой приправы. С другими сосудами я поступал также, и мало по малу научился узнавать степень необходимого жара для обжигания посуды и после сего никогда не имел неудачи. После сего я желал добыть какой-нибудь твердый камень, на котором бы я мог толочь или раздавливать зерна пестом; об устройстве же мельницы я и не мечтал, потому что на это требовалось много искусства. Я несколько дней искал такого камня, который бы был толст и имел бы порядочный диаметр, что бы можно было его выдолбить и сделать ступу; но на всем острове не было такого, кроме обломков скал. Эти обломки, по неимению инструментов, я не мог обточить, ни выдолбить в них углублений; да притом же они были не настолько тверды, чтобы могли выдержать учащенные удары песта и мне пришлось бы иметь муку смешанную с песком. Наконец я вздумал поискать в лесу какой-нибудь чурбан довольно твердого дерева, и действительно вскоре нашел его. Он был так велик, что я с большим трудом перенес его домой. Там обделал его снаружи топором и долотом, а потом принялся делать углубление на манер ступки. Для этого был употреблен мною огонь — средство, которым пользуются дикие для делания своих лодок. На это потребовалось много времени и труда. Вместо металлического пестика, я употребил толстую колотушку из вышесказанного железного дерева. И ступу и пест, сделанные мною, я убрал в особливое место до вторичной жатвы хлеба, после которой я предполагал смолоть, или лучше сказать, истолочь зерна.
После этого мне предстояло еще сработать какое-нибудь сито или решето, чтобы просеять муку и отделит от нея отруби. Эта вещь была для меня довольно трудная, и я не знал, что тут делать. Чтобы устроить сито, нужно было иметь камку или какую-нибудь подобную ей материю, а у меня этого не было. Таким образом я оставался недели три в бездействии и безнадежности, наконец, вспомнил, что между одеждами наших моряков, которые были взяты мною с корабля, находилось несколько выбойчатых галстухов. Я прибегнул к ним и сделал три небольшие сита, весьма годные к употреблению.
После сего дошло дело до хлебопечения. Надобно было устроит печь. Долго я думал об этом и наконец придумал средство. Я наделал несколько глиняных блюд, довольно больших, но с малым углублением. Я прокалил их на сильном огне, как поступал с прочею посудою, и отложил их в особое место. Когда я хотел сажать хлеб в печь, то разводил большой огонь на своем очаге, который был ничто иное, как вырытая в земле яма и выложенная камнями. Когда камни делались от огня очень горячи, я сметал с них до чиста уголья и золу, клал на горячий под свое тесто, покрывал его одним из вышесказанных блюд, а потом засыпал горячими угодьями и золою, чтобы сосредоточить там жар. Таким образом я приготовлял свой хлеб, который по моему мнению нисколько не уступал хлебам из самых лучших пекарей Европейских. Не довольствуясь одним ржаным хлебом, я делад из рису булки, готовил также из него кулебяки, начиненные козьим мясом или дичью; но они выходили в очень жалком положении за неимением разных к ним припасов.
В этих и тому подобных изобретениях и других домашних работах, я проводил почти весь третий год моего пребывания на острове, уделяя часть времени на возделывание земли и жатву. Рожь моя была сжата; я перенес ее в мое жилище и сохранял в больших корзинах. Когда же у меня было свободное время, я вынимал из колосьев зерно руками, потому что у меня не было ни гумна, ни цепа. Урожай был так хорош, что я имел теперь до 20 четвериков ржи и почти столько же рису. С этого времени, имея хлеб, я стал жить спокойнее. По моему рассчету, сорока четвериков ржи и рису было мне слишком достаточно для продовольствия на целый год, а потому положил намерение сеять в каждый посев такое же количество зерен, какое было посеяно в последний раз.
XV
Желание Робинзона ехать на землю, виденную им издали. Попытки его вынуть из песку шлюпку. Построение бота. Невозможность спуска его в море.
Наконец я исправил все свои необходимые надобности и запасся, сколько было возможности, разными припасами на будущее время. Кажется после этого, чего бы желать еще более? Нет — во мне разгорелось непреодолимое желание — обстоятельнее узнать ту землю, которая лежала насупротив острова и которую я видел издали во время последнего моего путешествия. Я воображал, что она составляет часть материка и что, достигнув до нея, я могу наконец освободиться от одинокой, грустной моей жизни. Нисколько не думал я о тех опасностях, которым может подвергнуть меня это предприятие. Я мог попасть к дикарям, которые более жестоки, нежели тигры и львы Африканские. Я припоминал себе рассказы об этих страшных дикарях, которые живут на берегах Караибского моря, и мне часто приходило на мысль, что мой остров недалеко от этой страны, если судить по широте места. Кажется и этого было бы достаточно, чтобы удержать меня от моего предприятия; но ничто не помогало, потому что намерение плыть по морю и узнать подробнее эту землю совершенно овладело мною.
Прежде всего я отправился осмотреть ту шлюпку, которая после нашего кораблекрушения была далеко выброшена волнами на берег. Она была совершенно опрокинута и лежала на сухом месте, на песке, глубоко уткнувшись в него. Если бы у меня был какой-нибудь помощник, то мы вдвоем могли бы как-нибудь вытащить ее, починить и отправиться к берегам Бразилии; но мне одному не было никаких сил не только перевернуть ее, но даже сдвинуть хоть сколько-нибудь с места.
Когда эта попытка не удалась, я придумал другую: нарубил в лесу разного рода рычагов и сделал катки, чтобы с помощию их достигнуть какого-нибудь успеха. Нисколько не жалея своих трудов, я почти две недели неутомимо работал рычагами, чтобы поднять шлюпку и освободить ее от песку; наконец, видя невозможность, я принужден был отказаться от своего намерения. Чем более было неудач, тем более возрастало во мне желание достигнуть до материка. Я переменил свой план и задумал построить себе новый бот — выдолбить его из большого дерева и на этом утлом судне пуститься в море.
Задумав строить бот, я на другой же день пошел в лес и выбрал себе там самое лучшее и высокое кедровое дерево, с которым не могло сравниться ни одно из кедров ливанских. Диаметр этого дерева при корне был более пяти футов. Начиная от корня, на расстоянии 22 футов длины, он сохранял одинаковую величину — 4 фута и несколько дюймов, а потом постепенно уменьшался до ветвей. Чтобы срубить его, я употребил целые двадцать дней, две недели очищал его от сучьев и ветвей и не менее месяца было нужно на то, чтобы дереву придать вид подобный боту. Выдалбливал же я его почти целую четверть года посредством долота и молотка, но выжигать его не хотел.
Окончив свои работы, я чувствовал величайшую радость и удивлялся изяществу моего бота. Он был нечто в роде большой лодки или прекрасной гондолы, сделанной из цельного дерева, чему подобного я никогда не видывал. Теперь оставалось одно только сделать — спустить этот бот в море, и если удастся это, предпринять путешествие. Но тут был камень преткновения. Хотя мой бот отстоял от берега не более двадцати шагов, но все меры, какие ни употреблял я, чтоб сдвинуть его в море, были тщетны, потому что берег был очень горист и несравненно выше того места, где находился бот. Я хотел срыть землю и сделать ее покатистою к берегу; но что же мне было в том пользы, когда я бота даже сдвинуть не мог. Не вырыть ли мне канал, чтобы провести к моему боту воду из моря? подумал я: но рассчитав хорошенько, я нашел, что на это потребовалось бы времени более двух лет. И так, к крайнему моему сожалению, я принужден был покинуть мой бот на сухом пути, в знак своей необдуманности и истребить желание путешествовать по морю.
Среди этого последнего предприятия я достиг конца четвертого года моего пребывания на острове. — Эту годовщину я провел также как и прежние годовщины, в посте, молитве и благочестивых размышлениях.
Я теперь вел жизнь несравненно лучшую, нежели в начале моего прибытия на остров. Эта счастливая перемена имела равномерное влияние на мою душу и тело. Часть времени, когда садился отдыхать, я благодарил Провидение за его милости ко мне, и дивился премудрости его, по которой все устроилось нужное для меня в необитаемой пустыне. Я более обращал внимание на хорошую сторону моего положения, нежели на худую, более на то, чем я наслаждался, нежели на то, чего у меня недоставало. Все это возбуждало во мне живейшие чувства любви и признательности.
XVI
Шапка и одежда Робинзона, сделанные из кож. Постройка нового бота. Неудачное путешествие Робинзона вокруг острова.
Оставив до времени мой бот в покое, пока придумаю какое-нибудь средство для спуска его в море, я занялся хозяйственными делами. Я прежде всего обратил внимание на кожи диких зверей и коз, убитых мною. Их было у меня большое количество. Все они были развешены на солнце, и большая часть из них так высохли и сделались тверды, что никуда не годились. Что же касается до других годных к употреблению, то я сначала сделал из них себе большую шапку, шерстью наружу, чтобы лучше защищаться от дождя, а потом сработал себе и целое платье или, точнее выразиться, широкий камзол и панталоны. Они служили мне защитой более от жары, нежели от холода, дождь, как бы ни был силен не мог промочить их и тотчас же скатывался с них; сверх этих одежд, я сшил себе два длинные кафтана или сюртука, из матросских бострок, взятых мною с корабля. Вместо игол употреблял я обвостренные спички или рыбьи кости, а нитки делал из рассученных веревок.
Кончив эту работу, я употребил много труда и времени на приготовление себе зонтика, сначала я устроил себе нечто в роде большого безобразного зонтика, который однако мог предохранять меня от дождя и солнца; но его нельзя было складывать, а носить можно было не иначе как на голове. Наконец после многих попыток, мне удалось сработать зонтик, который соответствовал несколько моим желаниям. Я покрыл его звериною кожею, шерстью наружу. Я с ним был точно под навесом во время сильных дождей, и ходил в невыносимые жары точно также легко и приятно, как и в прохладную погоду. Когда мне не было в нем нужды, то я складывал его и носил в руке.
Между тем я все-таки не мог оставить своего прежнего намерения путешествовать по морю, и принялся строить новый бот, однако с большею против прежнего осторожностию и предусмотрительностию. Я выбрал уже небольшое дерево и скоро окончил свою работу. Потом, вырыв канал глубиною в 6 футов, а шириною в 4, я легко спустил мой бот в залив морской. Мне хотелось на этом боте объехать кругом моего острова. Подобные путешествия я делал сухим путем, как было выше сказано, и открытия, сделанные мною на нем, возбуждали во мне непреодолимое желание видеть и прочие части берегов, которых я не посещал.
Я только думал об этом путешествии; для поклажи пороха, провизии и других надобностей были устроены по обеим сторонах бота ящики, а на дне его был сделан узкий жолоб, в который я мог класть свое ружье и закрывать его звериною кожею, чтобы не попал туда дождь или морская вода. К своему боту я приделал мачту и повесил парус, сделанный из тех парусов, которые я взял с корабля, а на задней части его воткнул зонтик, чтобы иметь тень.
Чтобы испытать, надежен ли мой бот, я несколько раз плавал на нем около берегов моего острова, не удаляясь никогда на большее расстояние от залива. Уверившись таким образом в прочности моего бота, я решился сделать на нем объезд кругом острова. 6 сентября я отправился в путь, взяв с собою ружье, две дюжины маленьких ржаных хлебов, которые были сделаны на манер пирожков, горшок сухого рису, небольшую бутылку рому, половину жареной козы, пороху и дроби, чтобы стрелять дичь и наконец два толстые сюртука, которые могли служить мне во время ночи одеялом и постелью.
Это путешествие причинило мне много опасности и продолжалось гораздо дольше, чем я предполагал. Остров сам по себе не очень обширен, но с восточной его стороны тянулась длинная цепь скал, уходившая в море более нежели на две мили. Одне из скал возвышались над водою, а другие были скрыты и составляли опасные подводные камни, сверх того в конце этой цепи скал находилась сухая песчаная мель, вдававшаяся в море на полмили. Видя эти затруднения и не желая подвергаться опасностям на таком плохом судне, я пристал к берегу и поставил свой бот на якорь, который был не что иное, как осколок бревна.
Когда мой бот был в безопасности, я взял с собой ружье, сошел на берег, а потом отправился на небольшой холм, откуда мне была видна вся цепь скал, и я убедился, что мне можно было продолжать путь.
Я заметил притом сильное морское течение, бывшее на восточной стороне, на самом краю подводных камней. Это обстоятельство грозило мне большею опасностию и я решился оставаться здесь до тех пор, пока уменьшится сильный ветер, дувший против этого течения.
Три дня и три ночи провел я на этом холме. На четвертый день ветер стих и море стало спокойно. Я опять отправился в путь; лишь только я подъехал к краю подводных камней, как заметил другое сильное морское течение, которое быстро меня увлекало в открытое море. Ветру в то время почти совсем не было, гребля была бесполезна и я почитал уже себя погибшим. Между тем мой бот все далее и далее уносило в открытое море. Я проклинал глупое свое любопытство, с сожалением смотрел на остров и с упреком говорил сам себе: «зачем оставил я мое тихое, благополучное жилище, зачем я был столько неблагодарен к нему? Если бы еще один раз возвратился туда, то никогда бы его не оставил!» Спасение мое казалось мне невозможным, потому что бот был отнесен далеко в море и я сам пришел в изнеможение от страха и гребли. Но вот подул небольшой ветер и я ободрился. Спустя четверть часа после сего, поднялся довольно сильный ветер. Ни сколько не медля, я поправил свою мачту, натянул парус и всеми силами старался выдти из морского течения. Наконец с помощию ветра мне удалось это сделать и я попал в противоположное прежнему течение, которое принесло меня прямо к острову.
Вступив на землю, я пал на колени и благодарил Бога за мое спасение. После сего я подкрепил свои силы пищею, привязал бот веревкою к дереву и усталый лег на землю и заснул глубоким сном.
Пробудившись, я стал думать, что мне теперь делать? Вчерашняя опасность так напугала меня, что я не решался ни ехать на боте обратно назад, ни продолжать на нем путь далее: а потому и положился бот оставить тут, а самому возвратиться домой сухим путем. И так, оставив весь мой запас, кроме ружья и зонтика, в боте, который я ввел в безопасный залив, отправился домой и к вечеру пришел к своему загородному дому. Все там было в том же положении как и прежде.
Я перелез через забор и лег под тень, потому что чувствовал необыкновенную усталость. Лишь только я задремал, вдруг слышу голос! «Робинзон! Робинзон! бедный Робинзон Крузо! где ты был? Робинзон Крузо, где ты?» Я сначала думал, что это мне послышалось во сне; но голос продолжал: «Робинзон! Робинзон!» Я встал и, осматриваясь кругом, увидел моего попугая, сидевшого на заборе. Он подлетел ко мне и сед на мое плечо; потом, приложив свой нос в моему лицу, говорил: бедный Робинзон Крузо! где ты теперь? где ты был? как попал сюда? и т. п.
Наконец я вместе с моим попугаем возвратился из загородного моего дома в старое жилище с величайшею радостию и поклялся, что никогда не оставлю его.
XVII
Хозяйственные занятия Робинзона — скотоводство его. Он приготовляет из козьего молока сыр, творог и масло. Богатство Робинзона. Костюм его.
После неудачного путешествия вокруг острова я целый год провел без всяких приключений. В это время я усовершенствовался в разных ремеслах. Я сделался превосходным горшечником и придумал деревянное колесо, посредством которого было удобнее работать и давать своим изделиям разнообразные формы. При том я оказал большие успехи в делании корзинок. В них было очень удобно носить разную поклажу. Например, если случалось мне убить козу, то я вешал ее на дерево, сдирал с нея кожу, разрезывал мясо на части и, выбрав что нужно, относил в корзине домой. Точно также поступал я и с черепахой. Опрокидывал ее на спину, брал её яйца и несколько кусков мяса, клал это в корзинку, а прочее оставлял.
При изобилии разных потребных для меня вещей, я имел в порохе такой недостаток, что должен был оставить звериную охоту. Что же было мне делать? Надобно было придумать средства ловить коз и других животных, приучать их к себе и делать их домашними. Таким образом из странствующого по горам и лесам охотника я должен был сделаться мирным пастухом.
Сначала ставил я силки, надеясь поймать такую козу, которая уже понесла; но в этой надежде обманулся: каждый раз находил, что старые гнилые веревки мои были разорваны, а приманка съедена. Потом выкапывал ямы в тех местах, где обыкновенно водились козы; над ямами насыпал хворосту, закрывал его свежею зеленью, сверх которой посыпал рису и ржаных колосьев. Долгое время не удавалось мне поймать ни одной козы; но я не терял терпения и устроивал на разные манеры мои ямы — и вот, наконец, в одно утро попался в одну яму большой старый козел, а в другой я нашел трех молодых — одного козленка и две козочки. Старый козел был так дик, что я не посмел влезть к нему в яму, и кой-как дал ему средство выпрыгнуть из нея. Признаюсь, я никогда не видывал ни одного животного, которое убегало бы с таким ужасом, с каким побежал от меня козел. Что же касается до молодых, то я, привязавши их на одну веревку, отвел домой.
Прежде всего я выбрал для них место, где было много травы, воды и тени, и огородил его частым тыном. Во время этой работы мои козы, привязанные на длинной веревке ходили вокруг меня и играли на траве. Я давал им рису и хлеба и они ели из моих рук. Чрез несколько времени они так привыкли ко мне, что везде за мной бегали и не хотели отставать от меня.
В течение полутора года стадо мое состояло из 12 штук, а чрез 2 года потом, оно увеличилось до 43, не смотря на то, что я некоторых из них убивал и употреблял в пищу. Долгое время я пользовался козьим мясом, а мне и в голову не приходило употреблять козье молоко. Я начал учиться доить коз. Сначала дело шло довольно трудно по моей неопытности, а потом я мало по малу научился ему. С этого времени козье молоко сделалось почти преимущественною моею пищею. По прошествии некоторого времени я научился делать из молока творог, масло и сыр.
Теперь, можно сказать, я наслаждался совершенным довольством и спокойствием. Да и чего мне не доставало? Я был, так сказать, правитель всего острова, имел у себя богатое стадо; стол мой всегда был достаточный, и сверх всего этого были у меня компанионы: мой попугай, который всегда сидел у меня на плечах во время стола, моя верная собака и две кошки — потомки тех двух кошек, которых я взял с корабля и которые уж померли, доставать съестные припасы мне стоило небольшого труда. Если сравнить настоящее мое положение с прежним, то окажется, что я жил уже теперь в роскоши, неге, спокойствии и изобилии.
Избыточествуя во всем и не опасаясь недостатков, я стал думать об украшении своей одежды. Шапку мою, сшитую кой-как, я переделал в продолговатую с острым концом. Камзол свой, сделанный также, как и вся моя одежда из козьей кожи, я перешил снова и сделал его подлиннее. После сего стал себе пару полусапогов, которые были с боков открыты и связывались тонкими ремнями.
Если я куда-нибудь отправлялся в дальний путь, то костюм мой был следующий. Я опоясывался кушаком, на одной стороне которого был заткнут топор, а на другом — пила; чрез плечо под левою рукой висел на ремне двойной мешок с порохом и дробью, на спине был короб с съестными припасами и разными другими вещами; на плече висело ружье, а голова в козлиной мохнатой шапке прикрыта была зонтиком от дождей и жары.
Однажды, будучи на охоте, я пришел к тому заливу, где находился бот. При виде его, во мне опять явилось желание перенести его ближе к моему жилищу. Я взошел на высокий камень, чтобы посмотреть на течение морское; но каково было мое удивление, когда я увидел, что море спокойно и никакого нет течения морского. Я долго думал, отчего могло произойти такое неожиданное явленье и на конец узнал причину, что оно происходит от прилива и отлива и от направления ветра: следовательно, при известном ветре и в известное время плавание в этом месте должно быть безопасно. Я мог бы и теперь перевести мой бот, но воспоминание прошедшей опасности так сильно на меня подействовало, что я никак не решался на такое предприятие, а рассудил, что лучше будет построить другой бот вблизи своего жилища.
XVIII
Робинзон замечает на берегу след человеческой ноги. Страх Робинзона. Его догадка и предположение об этом следе. Ожесточение Робинзона против диких и готовность мстить им.
В течение довольно долгого времени жизнь моя текла тихо и мирно, без всяких неприятных приключений; но вдруг одно обстоятельство сильно потревожило спокойствие души моей. Однажды я пошел к своему боту. Пришедши на берег, я заметил на песке какие-то следы. Рассмотрев внимательнее, я убедился, что это были следы ноги человеческой. Я остановился в изумлении, как бы пораженный громом или испуганный страшным видением. Я оглядывался кругом, однако ничего не видал, ничего не слыхал; взошел на небольшой холм, чтобы рассмотреть, нет ли чего вдали, потом возвратился назад, думая, что все это ни что иное, как игра воображения; но на песке ясно отпечатлелась целая нога с пальцами и пяткою. Испуганный этим, я быстро побежал домой, непрестанно оглядываясь назад. Мне казалось что толпа диких гонится за мною; каждое деревцо, каждый, кустик представлялся мне человеком.
Совершенно не помню, как я очутился дома: прелез ли я через забор или прошел чрез отверстие, сделанное в скале и которое я называл дверью? Страх отнял у меня память. Я думаю ни один заяц, ни одна лисица не пряталась с таким ужасом от гончих собак, с каким я прятался в свою крепость, так называл я мое жилище. Всю ночь я не мог уснуть и думал, каким образом человек появился на моем острове, когда на берегу не было никакой лодки. Я даже предполагал, что это не человек, а какой нибудь злой дух; но потом, сообразязь с здравым смыслом, заключил: что это, вероятно, дикие с твердой земли были на моем острове, занесенные сюда ветром или морским течением. Но и эти мысли не могли успокоить меня. Долговременное уединение делает всегда человека робким, боязливым и легкомысленным: я воображал, или лучше сказать, придумывал разные бедствия, которые могут мне сделать дикие люди.
Целые три дня я не выходил из своего жилища, на конец, почувствоваши сильный голод, я осмелился выдти. Козы мои в эти три дня были не доены и у большей части из них сосцы иссохли, растрескались, а у некоторых совсем испортились. Страх кроме вреда мне ничего не принес, и все-таки я не мог совершенно освободиться от него. Следы ноги человеческой не выходили из моего воображения и сильно беспокоили меня. Мне пришло даже на мысль, что может быть эта следы от собственной моей ноги; может быть я был в этом месте давно и ходил босиком, но забыл это. Такими мыслями я успокоил несколько себя и на другой же день отправился поверить справедливость моих предложений. Пришедши на место, я, к несчастию моему, ясно увидел, что следы на песке были гораздо более моей ноги. Я затрепетал, лихорадочная дрожь прошла по всему моему телу. Я теперь убедился в том, что или дикие по временам приезжают на этот остров, или что он и в настоящее время обитаем. Должно разорить все построенное мною, думал я, мой загражденный дом, мои два бота, уничтожить взошедший хлеб и распустить коз, чтобы отнять малейший повод в догадке, что на этом острове живет человек.
Возвратясь домой и успокоившись мыслями, я изменился на другое — укрепить как только возможно лучше мое старое жилище, и, в случае надобности, защищаться в нем. Я приступил немедленно к работе. Прежде всего принялся я делать вал и копать ров кругом моего жилища. Потом я сделал еще палисад из кольев рядом с прежним, завалил землею и камнями промежуток между ними. Позади небольших отверстий, шириною в руку, отложил пять заряженных ружей, взятых мною с корабля. Это составляло мою артиллерию. В случае опасности я мог выстрелит вдруг изо всех пяти ружей и привести в смятение неприятеля. Необходимость и страх, которые понуждали меня к этой работе, придавали рукам моим двойную силу. Кроме сего, я в некотором расстоянии от моих укреплений насадил великое множество тех кольев, которые сами собой укореняются и дают ветви. Чрез два года после сего из этих кольев образовалась довольно густая роща, а чрез шесть лет мое жилище было окружено густым, совершенно непроходимым лесом, чрез который и сам я с трудом пробирался по известным мне тропинкам. Никто не мог и вообразить себе, что тут обитает человек.
Во время этих занятий я не терял из виду и других дел. Особливо я заботился о моем стаде, которое приносило мне великую пользу и в настоящее время и должно было приносить ее и в будущее. Если огородить моих коз валом, то это ни к чему не приведет, потому что они не могут защищаться сами. Я почел за лучшее — отделить 15 коз от стада и перевести в особивое, безопасное и скрытое место, которое я вскоре нашел и обнес его тыном. Через несколько времени я нашел другое место гораздо удобнейшее этого, именно в той долине, в которой во время моих путешествий по острову я чуть-чуть не заблудился. Это было ровное место среди самого густого леса и образовало род парка, устроенного самой природой. Тут поместил я еще 12 коз; так все стадо мое разделил на три части или табуна. Вот сколько забот, усиленного труда, непрестанного страха и тревоги наделал мне в течение двух лет один только след человеческой ноги!
Я обыкновенно каждый день ходил из одного табуна в другой, осматривал, в каком состоянии находятся мои козы и доил их. Однажды, возращаясь из табунов домой, мне вздумалось отправиться на восточный край острова. Я взошел на довольно высокий холм и заметил вдали, на море, движение и нечто похожее на лодку. У меня дома было несколько зрительных трубок, взятых мною с корабля, но, по несчастию, я не захватил с собою ни одной, и потому не мог узнать, лодка ли это или что другое двигалось по воде. С этого времени я положил себе за правило: никогда не выходить из дому без зрительной трубки.
Сошедши с холма, я увидел, что нахожусь в такой части острова, в которой никогда не бывал. Сделав несколько шагов вперед, я остановился в ужасе: предо мною рассеяны были человеческие черепа, кости ног, рук и других частей тела. На средине тлел под пеплом огонь вокруг которого поделаны была из земли скамейки. Перед моими глазами было ясное доказательство того, что дикие соседних островов или земель посещают этот остров, привезли сюда своих военнопленных умерщвлять и есть. Огонь под пеплом еще тлелся, следовательно были здесь недавно и, окончивши свое варварское пиршество, уехали на той самой лодке, которую я сейчас видел вдали на море.
Я со страхом и грустию удалился от этого места и сердце мое сокрушалось, слезы лились из глаз моих и, поднимая руки к небу, благодарил Бога за то, что находился в части света, отдаленной от этого варварского рода. Это бесчеловечное дело так сильно меня раздражило, что я горел сильным желанием во что бы то ни стало отмстить извергам человечества, которые равнодушно убивали слабых и безоружных своих пленных и пожирали их. Мой остров осквернился такими бесчеловечными пиршествами! Я хотел подстеречь диких, и во время самого пиршества стрелять в них: то придумывал сделать подкоп под тем самым местом, где они собирались, взорвать их вместе с землею на воздух; то, наконец намеревался напасть на них внезапно с саблей в руках и изрубить их. Мое озлобление к диким так было велико, что я часто прихаживал на тот берег и искал случая с ними встретиться. Мне удалось найти недалеко от берега такое уединенное место, где я удобно мог скрываться в большом дуплистом дереве и стрелять в них из ружей и пистолетов, не будучи замечен моими врагами. Когда я отправлялся в эту засаду, то брал с собою всю свою артиллерию, ружья и пистолеты, заряжеными пулями или нарубленными кусками железа.
XIX
Человеколюбивые мысли Робинзона о диких. Предосторожности его. Он находит пещеру. Старый большой дикий козел, напугавший Робинзона. Перенесение разного имущества в грот. Развлечения Робинзоновы.
Прошло очень много времени, много раз ходил я караулить диких; но они не показывались. Успокоившись несколько, я переменил мысли свои, и стал мало-по-малу рассуждать о них гораздо благосклоннее. Какое имею право, говорил я сам себе, убивать тех людей, которые сами не виноваты в том, что так дики и бесчеловечны? Есть людей, врагов своих, почитается между ними делом справедливым, и они убеждены в этом с малолетства. У них такой обычай, такие законы. Могу ли я принудить их, чтобы они переменили свои нравы и обычаи и свои убеждения? Сверх того, может легко случиться, что хоть один из них спасется и потом приведет с собою множество своих соотечественников — тогда погибель моя верна.
И так, справедливость и благоразумие требовали, чтобы я не поднимал оружия против диких до тех пор, пока не буду принужден к этому необходимостию для защиты своей жизни. Я стал попрежнему вести жизнь уединенную, стараясь, сколько было возможно, скрываться и не показывать никакого признака, что нахожусь на этом острове. Я не стрелял уже более из ружья, не вколачивал гвоздей молотком, ничего не рубил топором, боясь произвести шум и не разводил огня на таком месте, где его издали заметить было можно. Когда я выходил из дому к табунам своим или по какому другому делу, то всегда брал с собою ружье и два пистолета, которые затыкал за пояс, а на боку привешивал востроотточенную саблю без ножен. Я каждую минуту готов был к обороне.
Вскоре, к моему счастию и успокоению, я открыл недалеко от моего жилища довольно обширную пещеру, вход в которую был так узок, темен и неудобен, что туда никто не осмелился бы взойти из любопытства, разве только в том случае, когда нужно было скрыться и спастись от угрожающей опасности, подобно мне. Вход в эту пещеру находился позади большой скалы. Я нашел его случайно, обрубая толстые ветви на приготовление из них угольев, которые и употреблял для того, чтобы при стряпании кушанья было менее дыму, который мог бы указать диким мое жилище. Я с трудом вошел в нее. Всматриваясь в темную даль пещеры, я заметил два ярко блестящие глаза. Это привело меня в такой страх, что я, не смотря на трудный выход, выскочил в одно мгновение вон из пещеры. После нескольких минут размышления, я пришел в себя — стыдился своей трусости. Ободрившись, я взял горящую головешку и вошел опять в пещеру. Сделав шага три вперед, я услыхал стон, который так поразил меня, что волосы поднялись дыбом на голове моей и выступил холодный пот на теле. Не теряя присутствия духа, я пошел вперед, и глазам моим представился старый, необыкновенной величины козел. Он был при последнем издыхании, лежал и стонал, и чрез несколько минут умер. Я не хотел его вытаскивать из пещеры, а закопал в землю при самом входе. Осмотрев пещеру, я нашел, что она была довольно узка и неправильна. В ней еще было другое отверстие, но такое низкое, что чрез него не иначе было можно пройти, как ставши на четверинки, т. е. на руки и на ноги. Я не пошел туда, а отложил это до следующого дня. На другой день, взявши с собою шесть толстых свечей, сделаных из козьего сала, пошел я в пещеру и с огнем пролез чрез низкое отверстие, бывшее в длину шагов на пять. Я вдруг очутился под сводом 20 футов вышины и могу уверить, что на всем острове ничего не было прекраснее этого подземелья. Свет от двух зажженных свечей отразился тысячами лучей на стенах и потолке пещеры, которые все были покрыты приятнейшим для глаз блеском. Не могу сказать, отчего происходил этот блеск, от кристаллов ли, от драгоценных ли камней или от частиц золота.