Однажды, прогуливаясь по берегу морскому, я нашел черепаху, — это была первая, которую я встретил на острове. Почти целый день употребил я на приготовление её. Внутри черепахи находилось до 60 яиц. Мясо черепашье показалось мне чрезмерно вкусно и деликатно, потому что я с давнего времени ел только мясо птиц и коз, которое мне очень приелось и наскучило.
IX
Болезнь Робинзона. Страшный сон. Угрызения совести и раскаяние Робинзона. Его размышление. Он лечится табаком. Конец болезни.
В половине июня месяца, два или три дня стояла дождливая погода. Дождь, казалось мне, был холодный, и я чувствовал озноб. Но так как чувствовать озноб в жарком климате — вещь необыкновенная, то я приписал причину его моему болезненному состоянию, что и оправдалось впоследствии. Ночи проводил я почти без сна, во мне было лихорадочное состояние: то бросало меня в жар, то в озноб, и сильно болела у меня голова. Захворав, я страшно испугался, что со мной нет никого, кто бы мог помочь мне в моем состоянии. Я молился Богу; но как молился? — почти не понимая, о чем я молюсь, потому что мысли мои мешались, говорит одно состояние человека, живущого вне общества, одинокого! — думал я. Зверь родится, живет и умирает почти без всякой посторонней помощи; только один человек, подверженный болезням, с пелен и до могилы, беспрестанно нуждался в чужом вспомоществовании. Недостойны наслаждаться жизнию те люди, которые из безделиц заводят вражду с своими ближними и не принимают из гордости услуги от тех, с которыми они враждуют. Еслибы они находились когда-нибудь в моем состоянии, то узнали бы, как должен быть дорог человек для человека.
Я захворал 16 июля. Чрез три дня после сего лихорадка так усилилась, что я пролежал в постели весь день, без пищи и без питья. Меня томила жажда, и я был так слаб, что не мог встать с постели и сходить за водой. Я опять молился, говоря: Господи, обрати лице Твое ко мне; Господи, помилуй меня. Вот молитва, которую я произносил и которую не переставал повторять в течение двух-трех часов до конца пароксизма. Потом уснул. Проснувшись ночью, я почувствовал, что мне стало легче, только был слаб и хотел пить. Воды не было ни капли. Нужно было оставаться в постели и дожидаться утра. Я опять уснул и видел страшный сон, который я вам сейчас расскажу.
Мне казалось, что я сижу на земле, за стеной моего жилища, на том самом месте, где сидел во время бури, следовавшей за землетрясением. Я увидел, что какой-то человек спускался ко мне из черной, густой тучи, окруженный вихрями огня и пламени. С головы до ног, он весь блистал подобно вечерней звезде и глаза мои помрачились от этого света. Я не могу вам описать того ужаса, который был во мне при взгляде на его грозную осанку. Когда он коснулся ногами земли, она поколебалась, точно также, как и в прошедшем землетрясении, и засверкали со всех сторон молнии.
Сойдя на землю, он стал подходить во мне, вооруженный длинным копьем и намеревался убить меня. Остановясь от меня в нескольких шагах, он произнес страшным голосом слова, еще более страшные для маня: «после многих испытаний и внушений свыше, ты не обратился на путь истинный: так умри же сейчас, нераскаянный грешник!» При этих словах он поднял свое страшное копье, чтобы умертвить меня.
Это видение страшно поразило меня. Не только во время самого сна я был объят необыкновенным ужасом, но и после пробуждения моего этот ужас сохранялся во мне во всей силе, не смотря на то, что уже был день и здравый смысл доказывал, что все это было не больше как сон.
Увы! — едва ли я имел какое-нибудь понятие о Божестве. То, чему я научился в доме моего отца, было забыто. Все добрые наставления, данные мне прежде, изгладились от постоянно дурной, разгульной жизни, проведенною мною в течение восьми лет с моряками, которые были безнравственны и безрелигиозны до высочайшей степени. В продолжение этого времени мне никогда не приходило на мысль обратиться к Богу и удивляться Его премудрости, благости и милосердию, или погрузиться внутрь самого себя и понять свою бедность и ничтожество. Я находился в каком-то огрубении, из моего сердца было изгнано стремление к добру и отвращение от зла. Я сделался беспечен, груб и испорчен в той же мере, в какой находилась большая часть матросов, бывших товарищей моих; я следовал только внушению своих порочных мыслей и природным побуждениям.
Легко поверить тому, что мною было сказано сейчас, если принять в соображение мои прежние дела. — Во время своих несчастий, которым я подвергался почти непрестанно, никогда я не подумал, что они посылались в наказание мне за мои преступления, за неповиновение отцу и на худую жизнь, за отчаянную мою поездку на пустынные берега Африки. Я не обращал никакого внимания на то, чем могло кончиться это путешествие, и не просил Господа, чтобы Он направил меня на путь истинный и защитил от диких зверей и людей, которыми я был окружен со всех сторон. Я действовал тогда как бессловесное животное, по инстинкту.
Когда я был принят радушно добрым капитаном португальского корабля, у меня не было никакого чувства признательности. После, когда я претерпел кораблекрушение близь теперешнего моего острова, когда ежеминутно был готов погибнуть в волнах, совесть моя не тронулась, и я все это приписывал одному случаю, а не руке Провидения.
Правда, будучи выброшен на остров и видя, что кроме меня никто не был спасен из моих товарищей, я чувствовал восхищение сердечное, какой-то восторг, похожий несколько не истинную благодарность; но это чувство происходило от той радости, что я спасен и жив. Радость моя нисколько не отличалась от радости, которую чувствуют обыкновенно матросы, достигшие земли после кораблекрушения. Они посвящают первые минуты пьянству и спешат скорее забыть все прошедшее в стаканах с вином и тарелках с кушаньем.
Землетрясение, само по себе ужасное явление природы, прямо указывающее на невидимую силу, которая одна держит в своих руках бразды всей вселенной, мало повлияло на меня. Лишь только оно прошло, как мои душевные потрясения, страх и все впечатления во мне исчезли, и я не думал уже более о суде Божием.
Но когда я сделался болен и смерть представлялась глазам моим со всеми ужасами её, когда все силы мои истощились от болезни, тогда совесть моя, усыпленная столь долгое время, пробудилась во мне. Я упрекал себя в прежней моей жизни, которая вооружила против меня божеское правосудие. Милосердый Господи! велико мое несчастие — сказал я. Если болезнь моя продолжится, то я должен умереть в этой пустыне одинокий, без всякого пособия и утешения. Слезы текли из глаз моих, и я впал в глубокое и продолжительное молчание.
В этот промежуток времени мне представлялись полезные советы отца моего и вместе с этим следующее предсказание его: «сын мой, если ты, против воли моей, поедешь странствовать, то Бог не благословит тебя, и будешь после горько раскаяваться в твоем поступке.» Вот теперь-то начинают исполняться слова отца моего — сказал я сам себе, и рука Божия наказует меня. Здесь никого со мною нет, никто меня не слышит, никто не подаст мне ни утешения, ни советов, ни помощи. Боже милосердый, помоги мне! ибо скорбь моя превышает все силы мои.
Можно положительно сказать, что в этот день я в первый раз в моей жизни молился с таким усердием и раскаянием; но возвратимся к рассказу.
Было двадцатое число июня. Проснувшись утром, я почувствовал, что мне стало легче, и встал с постели. Предполагая, что лихорадка снова возвратится ко мне чрез день или два, я поспешил приготовить себе кой-что на случай возобновления болезни. Прежде всего я наполнил большую четыреугольную бутылку водою и, прибавив туда несколько рому, поставил ее на стог около моей кровати. Потом, отрезав кусок козьего мяса, изжарил его на угольях, и съел небольшую часть его; и ужину же приготовил себе всмятку три яйца черепахи. Закусив немного, я пошел прогуляться, но был так слаб, что с трудом нес ружье свое, без которого никогда не выходил из дома. Поуставши довольно, я сел на землю, и стал рассматривать море, которое было тогда спокойное и гладкое, совсем без волн, точно зеркало. Мне приходили в голову разные мысли.
Что такое земля? — спрашивал я сам себя. Что такое море, по которому я так много плавал? Что такое я сам и что такое другие живые существа — животные, звери, птицы, рыбы? Откуда это произошло?
Положительно верно то, что все сотворено какою-то невидимою, всемогущею силой. Она создала землю, море, воздух, небеса и все живущее над ними. Какая же это сила?
Естественно, я пришел к тому заключению, что эта всемогущая сила — Бог. Он сотворил все видимое мною. Если Бог сотворил все эти вещи, то Он и управляет ими, и ничего не происходит без воли Божией, следовательно, я нахожусь в таком печальном положении на Его воле.
Для чего Господь так поступил со мною?
Что я сделал такое, за что несу наказание?
Задав себе эти вопросы, я вдруг почувствовал угрызения совести и как бы слышал её голос, упрекавший меня: несчастный! ты богохульствуешь, спрашивая, что ты сделал. Посмотри внимательно на твою прошедшую беспорядочную жизнь, и сам узнаешь вину свою. Ты лучше бы спросил, чего ты не сделал и зачем не погиб в такое продолжительное время. Например, отчего ты не утонул во время бури, бывшей в первом твоем путешествии? Отчего ты не погиб в схватке с корсаром из Сале? Почему он не догнал тебя после твоего побега, и что бы тогда с тобою сталось? Почему ты не был съеден дикими зверями на берегах Африки? Наконец отчего ты не погиб вместе с твоими товарищами, а был выброшен волнами на берег этого острова? После всего этого смеешь ли ты спрашивать: что я сделал?
Смущенный этими доводами моей совести, я встал с земли задумчивый и с грустным раскаянием побрел к своему убежищу и перелез через стену, как бы отправляясь спать; но я был сильно взволнован, и благотворный сон не приходил ко мне. Я сел на свой стул и зажег ночник, потому что наступила ночь и сделалось темно.
Во мне начинались уже признаки приближающейся лихорадки; как вдруг мне пришло на ум, что бразильцы не употребляют никакого лекарства кроме табаку. Табак им служит лекарством от всех болезней, какие бы они ни были. Я знал, что в одном из сундуков моих был большой сверток этого растения.
Встав со стула, я пошел к сундуку и нашел там табак. Я не знал, как употреблять его, и будет ли он полезен в моей болезни или вреден. Прежде я взял небольшую часть табачного листа и, положив ее себе в рот, жевал. Табак был зелен и крепок, и так как я не привык к нему, то чувствовал сильное головокружение. Потом, я положил лист табаку в ром, чтобы принять этот настой через час или два, когда буду ложиться спать. Кроме этого я клал табак на горячие уголья и дым его втягивал в себя и ртом, и носом. Наконец, ложась спать, я выпил ром, в котором был настоен табак. Настой этот был так крепок, что я едва мог проглотить его. Этот прием одурманил мне голову и я заснул таким глубоких сном, что, когда я проснулся, то было уже далеко за полдень.
По моем пробуждении, я чувствовал себя лучше, бодрее, желудок мой поправился и аппетит возбудился, одним словом, я был почти совершенно здоров. После сего мне день ото дня становилось все легче и легче.
30 числа июня месяца я отправился с ружьем на охоту, но по слабости недалеко отходил от дома. В это-то день я убил пару морских птиц, которые были довольно похожи на диких гусей, принес их домой, но не имел охоты их есть, и удовольствовался несколькими яйцами черепахи. Вечером я прибегнул опять к тому лекарству, т. е. к настою рома с табаком. На этот раз прием был гораздо менее прежнего. Продолжая таким образом свое лечение, я достиг наконец, что 3-го июля лихорадка меня оставила навсегда, поправился же я совершенно спустя несколько недель.
X
Путешествие Робинзона по острову для исследования его. Плодородие острова. Робинзон находит разные плоды. Приготовление их впрок. Робинзон строит себе второе жилище — дачу.
До половины июля месяца мои главнейшие занятия состояли в прогулке с ружьем; но я не отходил далеко от дома, потому что все еще был несколько слаб. Эти частые прогулки были мне полезны в том отношении, что во время их я узнал, что нет ничего хуже, как выходить на воздух во время дождливой погоды, особливо когда дождь сопровождался бурею или ураганом. Так как дождь, случавшийся иногда в сухую погоду, всегда сопровождался грозою, то я считал его гораздо опаснейшим дождя сентябрского или октябрского.
Было уже около десяти месяцев, прожитых мною в печальном, уединенном месте. Жилище мое было, по моему мнению, довольно хорошо укреплено и в пище я также не имел большого недостатка; но мне хотелось узнать подробно мой остров и найти на нем какие-нибудь полезные для меня произведения. Для этого я вознамерился исходить весь остров. Прежде всего пошел я к тому небольшому заливу, к которому приставал в прежнее время с моим плотом: когда перевозил с корабля разные запасы. Направляя путь от залива к востоку, я прошел около двух миль и нашел место, на котором прилив морской недалеко проходил на берег. Там протекал ручеек, вода которого была пресная, чистая и приятная для питья. По обеим сторонам ручья были прекрасные луга, покрытые свежею роскошною зеленью. На этих возвышенных местах, в которые повидимому никогда не заливалась вода, росло несколько зеленого табаку с чрезмерно высокими стеблями. Там было много и других растений, но я не знал как они называются и на что пригодны.
Я более всего искал кассавы, корень которой употребляется американцами вместо хлеба, но не мог найти этого растения. Алойные деревья, сабур (трава) и дикий сахарный тростник росли в большом количестве, но, не имея ухода за собой, были не так-то хороши. Мне пришло на мысль, каким образом и для какой пользы употреблять найденные мною растения; но ничего не мог придумать, потому что, признаюсь, — я, во время моего пребывания в Бразилии, мало обращал внимания на полезные растения, почти не знал названий их и свойств, а если и имел поверхностное понятие о некоторых из них, то оно не могло принести мне пользы в моем плачевном положении.
В другой раз я пошел по той же дороге, но гораздо далее, и заметил, что ручей и луга простирались не очень далеко, а за ними начинались места лесистые. Здесь нашел я много разных плодов, особливо дынь, которыми была покрыта земля. Зеленые первосортные кисти и там и сям висели на своих стеблях, обвившихся вокруг деревьев, и были совершенно зрелые. Это открытие столько же меня порадовало, сколько и удивило.
Я поел несколько винограду, но с большою умеренностию, зная из опыта, что излишнее употребление его вредно. — Я сам видел, находясь в Варварийских владениях, как многие из наших невольников померли оттого, что много ели винограда. Я впоследствии нашел средство избежать такой опасности от винограда: высушивал его на солнце и сохранял так, как сохраняют его в Европе, т. е. делал из него изюм. Я был уверен, что после осени он послужит мне приятною и здоровою пищею, и эта уверенность оправдалась на самом деле. Хотя уже начинало смеркаться, но я не желал возвратиться в мою пещеру и решился в первый раз в моей уединенной жизни ночевать не дома. Наступила ночь и я провел ее на дереве точно также, как и первую ночь по прибытии моем на остров. На следующий день я продолжал свой путь и шел все прямо к северу, оставляя позади и в правой стороне длинный ряд невысоких гор и холмов.
На этом пути попалась мне долина, по которой протекал ручей свежей воды. Вся эта местность, покрытая зеленью и цветами, походила на великолепный сад, устроенный с искусством, как бы рукою человека. Спустившись несколько вниз по склону долины, я увидел большое количество лимонных, померанцовых и апельсинных деревьев; но они находились в диком состоянии. Эти густые деревья обещали приятную тень, а впоследствии может быть и пищу. В это же время года на них было мало плодов. Зеленый лимон, сорванный мною, был не только приятен на вкус, но и очень здоров. Впоследствии я мешал лимонный сок с водою, и этот напиток служил мне для прохлаждения во время жаров. Восшедши на высокий холм, я любовался этим прелестным местом и был в большом восхищении, что я единственный обладатель и царь этого маленького земного рая.
Теперь мне предстояло много работы; надобно было срывать плоды и переносить их в мое жилище; потому что мне хотелось запастись виноградом и лимонами, которые послужат мне в пищу и питье в дождливое время. Я положил сорванные мною плоды в три небольшие кучи, две из них состояли из винограда, а одна из лимонов и апельсинов, перемешанных вместе. Взяв из этих куч по нескольку плодов, я отправился домой, имея намерение взять оттуда мешок или что нибудь другое для переноски остальных плодов.
Наконец после трехдневного путешествия я возвратился домой и принялся разбирать принесенные мною плоды; но, к сожалению моему, весь виноград, который был чрезмерно зрелый, измялся до такой степени, что его уже нельзя было сохранить никаким образом. Что же касается до лимонов, то они хотя и сохранились, но их было очень мало.
На следующий день, взявши с собою два мешка, я отправился к моим оставленным плодам; но пришедши на место очень удивился тому, что весь виноград, сложенный мною вчера аккуратно, частию был съеден, частию измят и разбросан. Эту порчу вероятно произвели какие-нибудь животные, водившияся в этой местности.
Опыт доказал мне, что виноград нельзя ни переносить домой, ни оставлять на земле, и я придумал третие средство: рвать виноградные кисти и вешать их на сучья дерев, чтобы они высохли на солнце, лимоны же и апельсины я положил в мешки и перенес к себе.
Вид того очаровательного места, которое я открыл в свое путешествие по острову, не выходил ни на минуту из моего воображения. Мне хотелось тут устроить мое жилище, вместо прежнего, которое находилось без всякого сомнения в самой худшей местности всего острова. Но дальность этой долины от берега, леса и горы, окружавшие ее, не нравились мне, потому что мешали видеть море, на котором я все еще надеялся увидать какой нибудь корабль, который возьмет меня и отвезет в мое отечество. Но однако и оставить это прекрасное место казалось мне невозможным: я так полюбил его, что провел на нем почти всю последнюю половину июля месяца. Долго я думал, на что решиться, и наконец избрал средину между моими желаниями — решился не переменять прежнего моего жилища, а построить себе другое в этой плодоносной долине, которое служило бы мне вместо дачи. Я поставил тут шалаш из парусины и окружил небольшое пространство земли двойным полисадником, довольно высоким.
Для входа в мое второе жилище и для выхода из него была сделана точно такая же лестница, как и в первом. С этого времени я считал себя владетелем двух домов: один находился на берегу, чтобы следить за кораблями, а другой в прелестной долине, где я мог заниматься разведением плодов. Работы по устройству моего загородного дома удерживали меня там до 1-го августа.
Моя ограда была кончена в начале августа, и я начал пользоваться плодами моих трудов; в 3-й день того же месяца я заметил, что виноград, раэвешенный мною по сучьям, совершенно готов к употреблению. Много времени потребовалось мне на отвязывание его и на переноску в мою пещеру, потому что его было более двух сот кистей, но я успел окончить эту работу за день до наступления дождей.
XI
Умножение семейства Робинзона. Распределение употребления пищи. Годовщина пребывания Робинзона на острове. Посевы ржи и рису. Времена года на острове.
В половине августа месяца наступила дождливая погода, которая принудила меня переселиться в старое мое жилище и оставаться там до половины октября. Эти дожди прекращались иногда на короткое время, но иногда бывали так сильны, что я не выходил из пещеры по нескольку дней сряду.
В продолжении этой погоды меня довольно удивило одно обстоятельство, а именно неожиданное умножения моего семейства. Несколько времени тому назад я очень печалился, что у меня пропала одна из моих кошек. Я думал, что она где-нибудь околела; но вдруг, к моему великому удивлению, кошка явилась домой в сопровождении трех маленьких котят. Такое плодородие этих животных грозило мне в будущем совершенным разорением.
Чрез несколько недель провизия у меня вся вышла, и я был принужден, не смотря на дождь, два раза выходить на охоту. В первый раз я убил дикого козла, и во второй нашел большую черепаху. Я распределил употребление пищи следующим образом: вместо завтрака съедал кисть сушеного винограда, в полдень утолял свой голод куском жареного козьего мяса или черепахи (супу я себе не готовил за неимением никакого горшка или другого подобного сосуда), а за ужином довольствовался двумя или тремя яйцами черепахи.
Сентября 30-го исполнился ровно год моему прибыванию на острове. Я сосчитал зарубки на моем календарном столбе, и число их было 365. Этот день был проведен мною благочестиво, в посте и молитве, до самого заката солнечного; потом я съел один сухарь и кисть сушеного винограда и, окончив этот день молитвою, как и начал его, пошел спать.
Было сказано выше, что у меня сберегалось несколько рису и ржи, которые выросли неожиданным образом. Мне казалось, что время в конце дождливой погоды должно быть в этом климате самым лучшим для посева, а потому я вспахал небольшую часть земли деревянною лопатой, разделил эту часть на двое, и на одной половине её посеял семена. Поле свое я разделил на две части потому, что посеял только половину всех зерен из той предосторожности, что может быть время, выбранное мною, окажется неблагоприятным для посева. Это впоследствии оправдалось на самом деле. Из всего не вышло ни одного зерна, которое достигло бы совершенной зрелости, потому что в следующие месяцы, составлявшие сухое время, засеянная земля не получила никакой влаги для произращения зерна и не могло ничего произвести. Когда же настали дожди, то в продолжение их хотя и выросли колосья, но были чрезвычайно слабы и вскоре погибли.
Первый посев мой не удался и я впоследствии сделал другой в феврале месяце, незадолго до весеннего равноденствия. Этот посев был очень удачен. В течение двух месяцев, марта и апреля, взошло много прекрасных колосьев, которые обещали хороший урожай, хотя и не в большом количестве, потому что я посеял не все зерна, оставшияся у меня, но половину их отложил для третьего пробного посева. Опыты, которые я делал, научили меня наконец как и когда именно должно было сеять, и я узнал, что в этом климате можно делать два посева в один год и иметь две жатвы.
От этих наблюдений мой календарь улучшался все более и более. Я теперь знал, что на моем острове можно было разделить времена года не на весну, лето, осень и зиму, как это делают в Европе, но на время дождливое и на время сухое, которые идут одно за другим последовательно, в следующем порядке.
Дождливое время — вторая половина февраля, март и первая половина апреля месяца.
Сухое время — вторая половина апреля, май, июнь, июль и первая половина августа.
Дождливое время — вторая половина августа, сентябрь и первая половина октября.
Сухое время — вторая половина октября, ноябрь, декабрь, январь и первая половина февраля.
В то время, как созревали посеянные мною рожь и рис, я сделал очень полезное открытие. По прошествии дождей, я пошел однажды навестить мое летнее жилище. Пришедши туда, я к удивлению своему увидел, что тын, обнесенный около этого жилища, весь покрыт зелеными ветвями. Колья, из которых он состоял, пустили отросли, а следовательно дали и корни. Я не знаю названия этого дерева, но оно довольно похоже на нашу иву. Этим открытием я воспользовался: нарубил еще более кольев и насадил их кругом полисада, устроил таким образом двойную ограду. Они чрез несколько месяцев тоже пустили ветви и впоследствии поднялись и стали целыми деревами. Точно такой же живой забор был сделан мною и в старом моем жилище.
XII
Как Робинзон делал корзины и горшки. Второе путешествие по острову. Он примечает берег земли, находившийся в 15 милях от него. Он ловит попугая. Обратный путь Робинзона к его жилищу. Маленький козленок.
Можно сказать, что я почти ни одной минуты не проводил праздно, дома ли находясь во время дождей, или странствуя с ружьем по острову в сухую погоду. Да мне и нельзя было иначе поступать, потому что я нуждался во многих самых необходимых для меня вещах. Чтобы сделать их или заменить чем-нибудь другим, надо было работать и иметь беспрестанное прилежание. Самая ничтожная вещь доставалась мне с большим трудом. Я вам приведу на это примеры.
Однажды я вздумал сделать себе корзинку. Надобно заметить вам, что в этой работе я имел уже несколько понятий с детства, когда жил недалеко от корзинщика, к которому частенько хаживал и делал ему разные мелочные услуги, как обыкновенно любят делать все почти дети. Я нарезал прутьев с одного дерева, которое, казалось мне, было годно для этого и, просушив несколько эти прутья на солнце, принялся за работу; но они оказались так ломки, что из них невозможно было сплесть ничего. Нисколько не теряя терпения, я продолжал плесть из прутьев других дерев, но все не было толку, и работа моя пропадала даром, потому что не было надлежащого материала. После пяти или шести неудачных опытов, стоивших мне около двух недель времени, наконец я вспомнил о тех ветвях, которые выросли на кольях забора моего летнего дома. Я на следующий же день, вставши пораньше, отправился на мою дачу. Там я нарезал целую ношу этих ветвей и к вечеру возвратился с ними домой. В следующие дни я просушил их на солнце, и они оказались годными к употреблению. Из этих прутьев я наделал себе разного рода корзин, и больших и малых, круглых и четыреугольных и овальных.
Я видел большой недостаток в посуде для жидкостей, потому что у меня было только два маленькие боченка, занятые ромом, да несколько стеклянных бутылок с водкою и другими напитками. Как мне хотелось иметь какую-нибудь кадочку для воды и какой-нибудь горшок, чтобы в нем можно было варить суп или кашу. Долгое время мне казалось, что я никак не смогу сделать эти два необходимые предмета; но впоследствии по нужде, а более по случаю, я добился кой-как, и сделал горшок и кадочку, которые хотя не очень-то были красивы, но все-таки годились на службу.
Я занимался то устройством второго ряда моего палисада, то приготовлением корзин. Лето приближалось к концу, и я вздумал воспользоваться хорошею погодою и предпринять другое путешествие по острову, именно на другую сторону его. Взявши с собою ружье, топор, один мешок с порохом и дробью, а другой с съестными припасами, я отправился в путь в сопровождении моей собаки.
Прошедши долину, в которой находился мой летний шалаш, я повернул от него вправо и чрез несколько времени я увидел море. Вдали на нем, миль на 15 от меня, виднелись берега какой-то земли. Не могу сказать, остров ли это был или материк, только я заметил, что эта земля была очень возвышенна.
По моему соображению и рассчету, эта земля должна была находиться в Америке, в соседстве с испанскими владениями. Я долго стоял неподвижно, в каком-то тревожном состоянии и смотрел на эту землю, к которой стремились все мои желания, потому что я воображал себе, что на ней находятся какие-нибудь европейские колонии, но если там живут дикие? подумал я. Если к ним приеду, то совершенно попадусь во власть их и мое положение будет несравненно хуже настоящого. Нет, сказал я сам себе, лучше останусь на своем острове и покорюсь Провидению, которое все устраивает к лучшему.
Сверх всего этого, когда я рассмотрел дело внимательнее, то нашел свою ошибку. Если бы эта земля составляла часть испанских завоеваний, то к ней время от времени приходили бы корабли и отходили бы оттуда. Но во все пребывание мое на острове я не видал ни одного корабля, проходившого мимо меня по морю. Сообразившись более с здравым смыслом, я убедился наконец, что это тот самый берег, который отделяет Новую Испанию от Бразилии и населен самыми жесточайшими людоедами, пожирающими беспощадно каждого, кто попадается им в руки.
С грустию отвернулся я от моря, чтобы не видать этой земли, и пошел далее. На этой стороне остров был богат живописными видами. Зеленые луга были испещрены разнообразными прекрасными цветами. Деревья были высоки и густо покрыты листьями. Там водилось много птиц, особливо попугаев. Мне очень хотелось поймать хоть одного из них. Моему беганью за ними, стараньям и разным хитростям не было конца; но попугаи были осторожны и не давались в руки. Наконец мне удалось подшибить палочкой одного из них. — Он упал на землю, я поднял его я положил к себе за пазуху. Впоследствии, когда я отнес его домой, он совершенно поправился, и чрез несколько времени научился говорить и называл меня по имени самым фамилиарным манером.
Это путешествие доставило мне много удовольствия и много сведений об моем острове. Я заметил что в низменных местах его водятся разные животные. Одни из них были похожи на зайцев, а другие на лисиц. Я убил пару этих животных, но боялся есть их мясо, потому что не знал его свойства. В самом деле, есть это мясо было бы с моей стороны довольно неблагоразумно, потому что пищи было у меня много и притом хорошей: козы, голуби, черепахи и изюм.
В продолжение этого путешествия я спал или на дереве, или на земле, между двух дерев. В последнем случае я огораживал себя с обоих боков кольями, которые служили мне защитой и могли мешать зверям напасть на меня прежде моего пробуждения.
Все, что не представлялось мне на вид в этой стране, более и более убеждало меня, что на мою долю выпало мне жилище в самом плохом месте острова. Там мне удалось в полтора года поймать только три черепахи, а здесь они попадались беспрестанно. Тут находилось множество птиц, мясо которых было очень вкусно, и я мог настрелять их, сколько душе угодно, если бы не жалел пороху. Козы тоже водились в большом количестве; но их трудно было убивать, потому что эта часть острова была ровная и гладкая, почти совершенно без гор. Прошедши, по моему рассчету, около 12 миль к востоку, я воткнул на берегу кол в землю, с тем намерением, чтобы в следующую сухую погоду сделать опять путешествие от своего жилища до этого кола, но по другой стороне острова.
Обратный путь к моему жилищу я принял по другой дороге, а не по той, по которой шел из дому. Это я сделал для того, чтобы еще более ознакомиться с островом; но вскоре раскаялся в этом предприятии. Прошедши две или три мили, я очутился в обширной долине, окруженной холмами, до такой степени покрытыми густым лесом, что не было средств распознавать дорогу. Я обыкновенно направлял свой пут по солнцу, но и оно большую часть дня было скрыто, и чем далее я шел вперед, тем воздух становился гущее и туманнее. При таких неблагоприятных обстоятельствах я странствовал целые три дня; наконец, опасаясь заблудиться, я пошел назад к тому месту, где вбил кол, чтобы от него возвратиться домой по прежней дороге.
На возратном пути моя собака, увидав маленького козленка, погналась за ним и догнала его. Я поспешил к нему на помощь и отнял его у собаки. Мне хотелось привести его домой. Я накинул ему на шею веревку и повел за собою, конечно, не без труда и хлопот. Доведя его до дому, я перенес его на руках через стену, дал ему корму и питья и отгородил ему местечко в роде маленького хлева.
XIII
Робинзон делает клетку попугаю и дружится с ним. Как Робинзон начинает 3-й год своего пребывания на острове. Как защищается он от воров — зверей и птиц, нападающих на его хлеб. Заботы Робинзона об улучшении земледельческих орудий. Занятие его во время дождливой погоды.
Я был чрезмерно рад, возвратившись домой после моего путешествия, которое продолжалось целый месяц. Усталый и измученный до нельзя, я лег на мою жесткую постель, чтобы отдохнуть. Мое старое жилище казалось мне великолепнейшими палатами, которые ни в чем не имели недостатка. Все, окружавшее меня, представлялось мне в самом очаровательном виде, и я решился никогда не удаляться из дома на такое долгое время.
Чтобы отдохнуть и оправиться совершенно от моего путешествия, я не выходил из дома целую неделю. В это время я сделал клетку для моего попугая. Он стал помаленьку привыкать ко мне, а чрез несколько дней мы уже были с ним в коротком знакомстве. Мне хотелось также приучить к себе козленка. Я давал ему корм из своих рук и часто ласкал его. Он скоро подружился со мною и так полюбил меня, что всегда почти находился при мне.
Настало дождливое время осеннего равноденствия. 30-го сентября исполнилось два года моему пребыванию на острове. Я провел этот день также торжественно как и в прошедшем году, в посте и молитве и благодарил Господа, что Он по Его премудрости привел меня в это пустынное место. Без сомнения, если бы я находился в обществе людей, то моя жизнь с ними была бы гораздо хуже настоящей, не смотря ни на какое положение мое в свете. Третий год моего пребывания здесь я начал с душевным благочестием, покоряясь воле провидения и готовый переносить все и непрестанно трудиться. Вообще надо заметить, мне редко случалось быть праздным. Я разделял время на столько частей, сколько дел предстояло мне сделать. На первом плане была молитва и чтение Библии, которую я взял с корабля; на втором — охота с ружьем, продолжавшаяся часа три, если была хорошая погода; третье место занимало приготовление кушанья, сбережение его и заготовление впрок разных провизий. На эти занятия требовалась большая часть дня. Когда же солнце достигало своего апогея, то жары делались невыносимы и не было никакой возможности выходить из дома. Тогда я мог заниматься работой только три или четыре часа пополудни, а иногда случалось мне заменять часы охоты часами трудов, так что я работал утром, а на охоту ходил вечером.
В этой краткости времени для работ присоедините трудность работ и недостаток инструментов, а также мою неопытность и неловкость в этих работах, то можете понять, как дорого доставалась мне самая незначительная вещь. Например, мне нужно было употребить 42 дня и целое дерево, чтобы сделать один стол, между тем как два хороших работника с инструментами могут сделать 6 столов из одного дерева и в один день.
Настал ноябрь месяц. Я с нетерпением ожидал времени жатвы посеянной мною ржи и риса. Хотя обработана была небольшая часть земли и немного было посеяно зерен и всходы хлеба были великолепны и обещали богатый урожай, однако я заметил тут неблагоприятное для меня обстоятельство: мой хлеб стали посещать воры — дикие козы и другие зверки, похожие на наших зайцев. Оставалось одно только средство избавиться от них — обнести поле забором, что стоило мне многих трудов и хлопот. Чтобы более устрашить воришек, я стрелял в них из ружья днем, а ночью привязывал свою сабаку на длинную веревку к столбу при входе в загородку. Она бросалась с лаем на хищников, и туда и сюда, и отгоняла их. Воры наконец оставили мое поле. Колосья стали наливаться и созревать.
Лишь только избавился я от диких зверей, поедавших зеленые колосья, явились другие хищники в бесчисленном множестве — птицы, которые клевали созревавшие зерна и грозили мне совершенным разореньем. Я отгонял их ружейными выстрелами, от которых они, поднявшись из ржи целыми стадами, улетали прочь, но потом, немного спустя, снова возвращались. Эти нападения сильно беспокоили меня. Я застрелил четыре птицы и повесил их на шесты в разных местах моего поля. Эта казнь сильно повлияла на хищников. С этого времени они не только перестали поедать мой хлеб, но даже и близко не подлетали к полю.
Наконец хлеб поспел в конце декабря. В этом климате декабрь — самое благоприятное время для вторичной жатвы. Надо было жать колосья. Вместо серпа я употребил одну из сабель, взятых мною с корабля. Я срезал ею колосья и, положив их в корзину, отнес их домой; солому же, как вещь совершенно мне ненужную, оставил в поде для унавоживанья земли. Просушив несколько колосья, я выбрал из них зерна руками. Урожай был невелик, но превосходен сравнительно с количеством посеянных зерен. Половина гарнца ржи и рису, посеянных мною, принесла мне два с половиной четверика. Эту рожь и рис я не употреблял в пищу, а определил их для следующого посева.
Теперь я мог надеяться, что не останусь на будущее время без хлеба; но однако я был в большом затруднении, не имея нужных вещей, посредством которых мог бы я из зерен сделать муку, а из муки тесто и хлеб. Я убежден был, что при значительном посеве я ничего не могу успеть с моими ничтожными земледельческими орудиями. С этого времени я постоянно был занят и исправлением этих орудий, и придумывал разные средства, чтобы молоть зерна и делать из муки хлеб.
Во-первых, у меня не было ни сохи, чтобы вспахивать землю, ни заступа для размельчения землянных комьев. Вместо сохи служила мне лопата, сделанная из дерева, которое очень походило на бразильское дерево, называемое железным, по его твердости и тяжести. На сделание этой лопаты я употребил 5 или 6 дней, потому что дерево было очень твердо и топор едва брал его. У меня не было также и бороны. За неимением её, я боронил землю большим тяжелым суком дерева, который я тащил на собою, проходя несколько раз взад и вперед по засеянному полю.
Сколько не доставало у меня разных земледельческих и других вещей, сколько предстояло труда и хлопот при обработке поля и уборке хлеба! Поле нужно было обвести забором, чтобы защитить хлеб от диких коз и других зверей, сжать колосья, просушить их, перенести домой, вымолотить, провеять и сложить в закрома. Потом нужно устроить что-нибудь в роде мельницы, чтобы смолоть хлеб, сито для просеяния муки, и наконец надобно иметь печку для испечения хлеба, не говоря уже о дрожжах и об соли.