Этот камень немного сулил мне утешения; потому что я каждую минуту должен был ожидать себе новой опасности от волн. Я с каким-то отчаянием бросился с него опять в воду и с большим трудом, едва не утонув, доплыл до высокого берега, кой-как влез на него, и от усталости и душевного беспокойства упал на землю без чувств, почти полумертвый.
V
Пребывание Робинзона на неизвестном острове. Ночь, проведенная на дереве. Робинзон отправляется на корабль. Он строит плот и переносит на него с корабля разные припасы. Обратная переправа на берег. Охота. Робинзон складывает привозные с корабля вещи в безопасное место.
Пришедши в себя, я очень обрадовался своему спасению, и долго сидел в изумлении, как бы погруженный в глубокий сон; потом, мало-по-малу припоминая прошедшее, я думал: где-ж я теперь нахожусь и что сталось с моими товарищами? Я не видал ни одного из них, ни живого, ни мертвого; только заметил две шляпы и несколько лоскутков от их одежды, валявшиеся на берегу.
Однако моя радость о том, что я спасся от смерти, скоро прошла и уступила место грустным размышлениям. Ужасно было мое состояние: я был совершенно в изорванном платье или, вернее сказать, в рубище не имел никакой пищи и никакого оружия для защиты себя от диких зверей. Я сидел на земле печальный, не зная, что и делать в такой пустыне, в которой и следов не было человеческих. Опустив руку в карман, я нашел там небольшой ножик, курительную трубку и немного промоченного табаку — плохое вспоможение для изнуренного и голодного человека.
С грустию поднявшись с земли, пошел я по берегу искать себе чего-нибудь для утоления моей жажды и голода. В великой радости, я нашел по счастию источник свежей воды и утолил свою жажду; но для усмирения голода не находилось ничего.
Наступила ночь. Боясь диких зверей, которые могли быть на этой земле, я влез на густое, высокое дерево, похожее на нашу ель. Я сел там на одном толстом суке и, привязав себя к нему ветвями, заснул глубоким сном. — Покачнувшись на дереве и чуть-чуть не упавши с него, я проснулся. Все было погружено во мраке. На обширной пустыне находилось немного дерев, и то одно от другого в довольно далеком расстоянии. Не слышно было ни пения птиц, никакого отголоска, повсюду царствовала глубокая тишина, прерываемая только издали слышными ударами волн о скалу; над пустынею стояли мрачные облака без всякого движения, как бы готовые прорваться сейчас и разразиться проливным дождем. Ужасная для меня была эта картина. Горькие, безотрадные мысли толпились в голове моей: вот мое жилище, здесь и может быть в скором времени я должен погибнуть от голода или от зверей. Измученный душевно и телесно, я невольно погрузился опять в сон.
Настало утро. Я проснулся, и мне представилось величественное зрелище: надо мною чистое голубое небо, на котором не было ни одного облачка; солнце светило во всем блеске своем; зной его умерялся прохладным и тихим ветерком; а несколько вдали море, тихое, гладкое как зеркало, совершенно без волн.
Все это как-бы придало мне новые силы. Я влез на самую вершину того дерева, на котором провел ночь, и любовался природою с таким великим восхищением, какое может чувствовать человек, боровшийся с бурею и смертию. К невыразимому удовольствию моему я увидел, что корабль, на котором я ехал, принесен был волнами близко к берегу и, повидимому, твердо стоял на песке. Тут невольно родилась у меня мысль как-бы мне добраться до корабля и взять с него необходимые для меня припасы.
Спустясь с дерева, я прежде всего принялся искать ту шлюпку, на которой вчера мы отправились с корабля. Долгое время ходил я вдоль по берегу, и наконец действительно увидал ее; но морское течение так далеко отнесло ее, что я никак не осмелился плыть к ней, хотя и хорошо плавал. К кораблю же плыть тоже было невозможно, по той причине, что он слишком далеко находился от берега, и море сильно волновалось. Таким образом я провел все утро в пустых предприятиях, тщетных надеждах и в напрасном труде.
Голод меня чрезмерно мучил, и я пошел искать себе какой-нибудь пищи; но ничего не нашедши, возвратился опять к берегу. Тогда я увидел, что море было покойно и сильно убыло. Обрадовавшись этому, я сбросил с себя одежду на землю и пустился вплавь к кораблю, решившись найти в море или смерть или жизнь. Хотя я благополучно достиг до корабля, но труд мой, казалось, пропал даром: корабль стал на мели твердо и так высоко, что не было средств на него взойти.
Уставший от плавания и еще более обессиленный голодом, я не имел сил возвратиться опять на берег; но погибнуть здесь, или отправиться назад в мою пустыню было для меня одинаково страшно. Одинаково грозило мне смертью. Я решился-было уже на последнее; но вдруг заметил конец веревки, висевшей на передней части корабля, которая глубже лежала в воде, нежели корма. Я с радостию схватился за эту веревку и, хотя с большим трудом, достиг наконец верха корабля и взошел на него.
Прежде всего я бросился в тот чулан, где находилась корабельная провизия. Я нашел, что большая часть съестных припасов была неповреждена морскою водою. Подкрепив пищею свои силы, я пошел далее и нашел в каюте большую бутыль вина. С жадностию выпил я несколько глотков этого вина, и так сделался весел и спокоен, что пришел в какой-то восторг, и прыгал и бегал по кораблю взад и вперед.
Как-бы мне — думал я — переправить все это сокровище на матерую землю и сохранить его от порчи? Лодки у меня не было, и оставалось только одно средство к этому — устроить плот. Задумав это, я собрал с корабля доски, бревна, палки, пилы, гвозди, и тому подобное, и приступил к работе.
Сперва я бросил в воду четыре толстые бревна и привязал их к кораблю веревками, чтобы они не уплыли. Спустившись сам в воду, я крепко связал их веревками с обоих концов, и положил на них доски. Таким образом плот был готов и можно было плавать на нем безопасно. Однако, когда я стал на него накладывать разные тяжелые вещи, то увидал, что плот мой от тяжести погружался в воду. Должно было исправить этот недостаток. Я перепилил все оставшияся на корабле бревна на три части каждое, и положил их в равном расстояния одно от другого на плот, а на эти бревна сложены были все остальные доски. Само собой разумеется, что все это было прибито в разных местах гвоздями или связано веревками.
По окончании этой работы началась переноска с корабля на плот таких вещей, которые были необходимее всего. Я боялся положить съестные припасы прямо на плот потому, что они могли бы попортиться от морской воды.
Для устранения этой порчи я взял три большие сундука, и отломив у них замки и опорожнив их, наполнил корабельными сухарями, сыром, сушеным мясом и житом, которое служило для кормления кур и других домашних птиц. Не забыты были также вино, ром арак и разные другие напитки, какие находились на корабле.
Во время этих моих занятий морской прилив все более и более увеличивался. Я вспомнил про свое платье, которое осталось на берегу. Приливом могло снести его в море, а потому с корабля я взял разной одежды и материй, из которой шьются платья. На плот перенесены были также плотничьи и другие инструменты, которые были нужны мне для постройки хижины и для других разных предметов. Наконец, сверх всего этого, перенесены были на плот ружья, пули и порох, а также не забыты были две кошки и собаки, находившияся на корабле, и с этой богатой поклажей мечтал я доехать благополучно до берега.
Казалось, что все обстоятельства обещали мне счастливый переезд: море было спокойно и ровно, прилив подымался к берегу, и слабый ветерок дул в ту же сторону. Обрезав немедленно веревки, которыми был привязан плот к кораблю, я отчалил к берегу. Отломок от весла служил мне вместо руля для управления плотом. Не имея паруса я пустился на произвол ветра и прилива, и потихоньку приближался к берегу с боязливым ожиданием человека, который ежеминутно опасается, что море поглотит все его пожитки.
Переправа моя довольно долгое время была благополучна; однако стремление воды все мало-по-малу относило меня от того места, где оставлено было мое платье. Я вскоре заметил небольшой залив на берегу. Туда устремлялось морское течение. Мой плот держался в средине этого течения и плыл все далее и далее; но наконец, сверх всякого чаяния, попал на мелкое дно и чуть-чуть не опрокинулся; потому что с другого конца он стоял не на твердом месте. Я изо всех сил отталкивался от берегов; но это было без всякого успеха, и принужден был почти целый час находиться в этом затруднительном положении, дожидаясь той минуты, когда-б прибыла вода и подняла мой плот. После сего плот попал на прямой путь и вошел в устье небольшой речки, по обеим сторонам которой была возвышенная, гористая земля.
Мне не хотелось далеко удалиться от берега, потому, что я льстил себя надеждою, что может быть какой нибудь корабль будет проходить мимо, я увижу его, и он возьмет меня с собой. Я искал в самом устье реки такого места, к которому мог бы удобнее пристать. Залив, находившийся на правой стороне берега, обратил на себя мое внимание, и я с большим трудом завел в него мой плот. В заливе было так мелко, что я доставал дно его веслом, на которое упираясь, подвигал мой груз все далее и далее.
Я уже мечтал, что преодолел все затруднения, но едва не потерял из торопливости всего своего имущества. Желая скорее пристать к берегу и не замечая, что та часть плота, которую я подвигал к берегу, очень высоко поднялась, а противоположная ей часть лежала гораздо ниже, а потому весь груз необходимо должен был свалиться в воду. По счастию, я заметил вовремя эту опасность и предупредил ее, подставив весло под плот на ровную и твердую землю. Надобно было дождаться отлива. Он вскоре настал и осушил под моим плотом дно.
Первою моею заботою после этого удачного предприятия было то, чтобы найти безопасное место как для меня, так и для моего запаса. Мне было еще неизвестно: на матерой ли земле нахожусь или на острове, на обитаемой ли или не обитаемой, между людьми или между зверями? Размышляя об этом, я увидел недалеко от берега небольшую гору, которая была выше всех других гор, смежных с нею и лежащих к северу. Взяв с собою ружье, пистолет и пороху, я взошел на вершину этой горы, откуда увидел, что земля эта — остров бесплодный и повидимому необитаемый. Вдали на море ничего не было видно, кроме нескольких подводных камней и двух небольших островов, лежащих к западу, на три или четыре мили расстояния от моего острова.
Узнав, чего мне должно ожидать в будущем, я стал как-бы несколько спокойнее. На горе в разных местах находилось множество птиц. Я выстрелил в одну птицу, сидевшую на дереве, и убил ее. Этот выстрел привел всех птиц в большой испуг. Отовсюду поднялись многочисленные стада их, и с криком и шумом кружились в воздухе. Почти все эти птицы были совершенно неизвестны мне и нисколько не походили на птиц европейских, кроме птицы убитой мною. Она была хищная и имела сходство с нашим ястребом, а вкусом была противна.
По возвращении с охоты все мое сокровище было перенесено мною с плота в такое место, которое казалось мне удобнейшим. Из опасения к диким, я не хотел проводить ночь на земле, и не хотел также оставить свое имущество без всякой охраны. Ночь приближалась, и надо было решиться на что-нибудь. Вдруг у меня явилась мысль — поставить сундуки и доски в один круг, а в средине их устроить себе шалаш из парусины. Так и было сделано, и я провел ночь спокойно в шалаше.
VI
Продолжение поездок на корабль. Неизвестное животное. Сон на европейский манер. Постройка шалаша. Двенадцатое путешествие на корабль. Буря уносит корабль. Постройка двух шатров и погреба. Охота на диких коз. Маленький козленок.
По всей вероятности, мне суждено было пробыть в той пустыне долгое время; а потому я всячески старался оградить себя от недостатков. Вследствие этого, я на другой же день отправился опять на корабль при наступившем морском отливе. Доплыв благополучно до корабля, я устроил новый плот (старый плот я с собою не взял по причине трудности перевоза) и нагрузил его разными вещами: пистолетами, гвоздями, топорами, точильным камнем, ружьями, пулями, парусами и канатами. Я очень опасался, чтобы во время моего отсутствия, не посетил моего амбара какой нибудь зверь и не похитил чего-нибудь или не попортил; но однако по возвращении моем, я нашел, что весь запас мой уел и не тронут.
Убирая привезенные мною с корабля вещи, я увидел, что на одном из сундуков моих сидело какое-то животное, похожее на кошку. Оно, при моем приближении к нему, не соскочило с сундука и не побежало прочь. Я прицелился в него ружьем, но оно, не зная свойства ружья, сидело безбоязненно и быстро на меня смотрело. Тронутый такой доверчивостию, я старался приманить его лаской, и бросил ему кусок сухаря. Животное с жадностию съело его, потом подошло ко мне и стало ласкаться. Пробыв около меня несколько минут, оно скрылось, и я после сего никогда не видал его более.
Вещи, привезенные мною с корабля, были очень полезны мне и утешали меня. Из парусов можно было сделать шатер и в нем сохранять запасы от дождей и зноя, да и сам я мог укрываться в нем. Шатер был скоро устроен, и в него перенесен весь запас. Крутом шатра расставил я пустые бочки и доски, вместо палисадника и, положив один из сундуков кверху дном, разостлал на нем тюфяк, взятый мною с корабля, положил в изголовье два заряженные пистолета и ружье, и в первый раз заснул по-европейски под чуждым небом.
Хотя запасу было у меня много, но ненасытимость желаний людских и заботы о будущем заставили меня побывать на корабле еще несколько раз. В шестую мою поездку на корабль, мне посчастливилось найти там целую бочку сушеного хлеба, три боченка рому и мешок крупичатой муки. Но и этим я был недоволен: мне хотелось весь корабль перевезти ко мне на остров по частям. Однажды я нагрузил мой плот так тяжело, что едва не утонул, потому что плот, входя в залив, вдруг опрокинулся вместе со мною и грузом. К счастию, мне удалось благополучно выплыть и достичь берега; потонувшее же имущество я вытащил после, во время морского отлива.
Совершив одиннадцать путешествий на корабль, я приготовился сделать двенадцатое. Не взирая на довольно сильный ветер, я поплыл к кораблю. Там нашел я только несколько ножей и пять фунтов золотых стерлингов. В настоящем моем положении какую ничтожную роль играло золото! На что оно мне теперь? Кусок стали или железа был для меня полезнее и дороже, нежели груды золота и серебра. A там, в обществе людей, думал я? как драгоценны и нужны эти металлы: там ищут, с трудами добывают денег, иногда попирая ногами добродетель, правду и сострадание, созидая свое счастие на развалинах ближнего. Теперь я понял, что мое настоящее состояние не так было злополучно, как я воображал его себе, потому что решительно не имел никакой нужды в деньгах. Однако, не смотря на это утешительное размышление, я не мог, по старой привычке преодолеть себя, и невольно, почти как-бы по инстинкту, завернул золото в тряпку и взял его с собою, в той надежде, что когда нибудь возвращусь в сообщество людей, где деньги необходимо нужны.
Между тем небо покрывалось тучами и подымался ветер. Мне хотелось-было сделать плот, но ветер так усилился, что я по неволе должен был оставить это намерание и подумать, как бы поскорее и безопаснее переправиться на берег прежде морского прилива.
Я поплыл с большим трудом и с великою опасностию, потому что при мне находились вещи, довольно веские. Однако я добрался до берега благополучно и в свое время. Вскоре после сего поднялась на море страшная буря и продолжалась всю ночь. Когда я встал поутру, то корабля уже не видно было на море: вероятно, его унесли волны и разбили на мелкие части. Мне стало жалко корабля, к которому я так привык и который был всегда у меня перед глазами.
Буря, унесшая мой корабль, лишила меня прежних, каждодневных моих занятий и трудов. Мне нужно было заняться чем-нибудь другим, а этих занятий было множество в моем положении. Во-первых, я обратил внимание на то место, где поставлен был шатер и сложено все мое имущество. Это место было со всеми неудобствами, болотистое и лежало близь моря; вблизи его не находилось свежей воды, и сверх всего этого, ничто не защищало меня от солнечного зноя и непогод.
В этих мыслях я стал осматривать окружавшие меня места и обратил внимание на одну долину, покрытую густой зеленью и лежавшую у подошвы довольно крутой, но невысокой горы. Долина имела всевозможные выгоды, и ни одно из мест на всем острове не было так живописно и удобно для жилища, как эта долина. Гора прямо заслоняла ту сторону, которая более подвергалась солнечным лучам; другая сторона лежавшая к морю, была всегда прохлаждаема тихим ветром с моря, и оно с этой стороны было так хорошо видно, что ни один корабль не мог пройти мимо, не быв заметен отсюда. Я здесь мог быть безопасен от диких зверей и людей, лишь только стоило обнести палисадником эти пространства.
Я решился избрать себе это место в жилище, и отделив по сто шагов в ширину и длину, огородил его с одного конца горы до другого кольями в два ряда, а между рядами положил взятые мною с корабля доски и канаты, которыми я был очень богат. Кроме всего этого, для большей крепости, прибиты были к кольям в разных местах подпоры, и этот тын походил тогда несколько на маленькую крепость. Открытого хода в мое жилище я никак не осмелился сделать, но устроил небольшую лестницу, посредством который входил в мою ограду и выходил из нея.
Среди ограды я устроил два шатра. Один небольшой шатер был сделан из парусов, а другой, который был побольше первого, — из тех же парусов, сверх которых была устроена покрышка из толстой смоленой холстины. Такая предосторожность была необходима, потому что в том климате, в известные времена года, бывают частые проливные дожди.
Мое хозяйство час от часу становилось все лучше и лучше; но меня беспокоили мои съестные и прочие припасы, которые находились в небольшом шатре и могли от мокроты испортиться. Во избежание этой порчи, я выкопал в горе род чулана, и, перенес туда все мои запасы; земля же и камни, вырытые из горы при устройстве чулана, пригодились мне для большого укрепления моей деревянной ограды. Я ссыпал эти камни и землю между кольями, и таким образом устроил себе довольно высокий земляной вал.
Мои работы продолжались почти непрерывно, требовали много времени, труда и беспокойства, одним словом, были очень тягостны для меня, особливо в такой жаркой стране, в какой я тогда находился. Сверх всего этого, бывали такие случаи, которые отклоняли меня от работы и заставляли терять много времени напрасно.
Однажды, когда я устраивал основание шатру моему, вдруг поднялась страшная буря, дождь лил как из ведра, гремел непрерывно гром и сверкала молния. — Вот сверкнула молния, чуть-чуть не ослепившая меня, и разразился в туже минуту над самой головой моей ужасный удар грома: я упал на землю почти без чувств. Пришедши в себя, я увидел, что молния ударила в дерево, стоявшее недалеко от моего жилища, расколола надвое ствол его и зажгла. Я вспомнил тогда о своем порохе, составлявшем для меня самый полезный запас, посредством которого я мог защищать себя и снискивать пропитание. Лишь только прошла буря, я немедленно разделил весь мой порох на несколько небольших частей и, положив его в мешочки, спрятал их по разным местам в пещере и в земле, где только мне казалось удобным и безопасным. Это было сделано мною для того, чтобы не лишиться зараз всего пороха, если случится какое-нибудь несчастие с моим жилищем.
В другой раз, тоже при сильном дожде, я заметил, что жилище мое легко наполняется водою, которая на долгое время заливала мой двор и с трудом стекала с него. Для устранения этого неудобства, было мною сделано в стене несколько отверстий, а снаружи выкопаны канавы для стока воды.
Сверх этих занятий, мне непременно нужно было почти каждый день ходить на охоту за дичью, чтобы достать себе пищу, а также ознакомиться с разными местностями острова, его земными произведениями и его обитателями — птицами и зверями.
При первом моем выходе на охоту, я заметил несколько диких коз, которые, завидя меня еще издали, быстро скрывались в горах. Я пытался несколько раз ставить в разных местах сети; но никогда не мог поймать ни одной козы, потому что сети не были крепки и легко разрывались. Наконец из долгих наблюдений и опытов я нашел надежное и верное средство убивать их.
По моим наблюдениям оказывалось, что эти боязливые животные, находясь в горах выше охотника, так чутки и осторожны, что всегда чувствуют его приближение, как бы он ни находился далеко, и с необыкновенным проворством, прыгая по горам с камня на камень, скрываются от него. Если же, напротив, охотник находится выше их, или когда они пасутся на долинах, то допускают его близко к себе, и почти не чувствуют его приближения. Какая причина этому, — я не могу решить положительно: либо они, находясь высоко, имеют лучше обоняние, либо устройство их глаз таково, что они только вниз, а не вверх, смотреть могут. После сего я всегда, охотясь, всходил на скалы, и мне часто удавалось убивать коз без большого труда.
Однажды я убил одну козу, бегавшую в долине с своим козленком. Козленочек так еще был мал и глуп, что совсем не испугался выстрела, но стоял неподвижно близь своей убитой матери. Когда я взял ее к себе на плечи и пошел домой, козленок бежал за мной до самого моего жилища, и стоял у лестницы до тех пор, пока я перенес козу на другую сторону стены, и потом возвратился к нему. Он добровольно допустил взять себя ко мне на руки и перенести за ограду. Мне хотелось воспитать это бедное, осиротевшее животное и иметь в нем своего сотоварища, который бы разделял со мною мою уединенную и грустную жизнь; но козленок был так еще мал, что не мог ничего есть, кроме молока матери, и следовательно не мог на долгое время продлить свое существование. Не желая, чтобы козленок томился голодом и пропал даром, я заколол его собственными руками, и съел его. Эта охота доставила мне пищи на несколько дней; провизию же свою, особливо хлеб, я берег сколько было то мне возможно.
VII
Календарь Робинзона. Недостаток в одежде. Причина продолжительности работ. Столярное мастерство Робинзона. Распределение дневных работ. Неизвестные колосья. Жатва и будущие надежды.
Бумаги, перьев, а особливо чернил было очень мало у меня, потому что я употреблял их на записывание дней и всего, что мною было сделано в эти дни. Чернилы мои были в самом жалком состоянии, потому что я, по.недостатку их, прибавлял к ним время от времени воды, и сделал их такими жидкими, что наконец сам с трудом мог разбирать написаное мною самим. Мне пришло на мысль, что рано или поздно мне будет нечем записывать, и я по неволе собьюсь в счете времени и не буду различать воскресенья от прочих рабочих дней. Чтоб избежать такого беспорядка, я задумал сделать календарь.
Для ведения этого календаря мною было избрано находившееся недалеко от моего жилища гладкое, высокое дерево. Я сделал на нем, как возможно было мне повыше, следующую надпись:
Я выброшен сюда бурею 30 Сентября 1659 года.
Следующие за этим числом дни я отмечал небольшою чертою, а воскресные дни — чертою двойной длины, первый же день месяца — чертою тройной длины. Таким образом был устроен мой календарь, и я по нем мог узнавать дни, недели, месяцы и года.
С самого начала моего на острове пребывания мои упражнения были так велики и непрерывны, что мне тогда некогда было и подумать о моем прошедшем, настоящем и будущем. Усталый до нельзя, я от работ переходил к глубокому сну, и от сна опять к работам. Наконец, когда самые необходимые для меня работы были исполнены, у меня оставалось несколько свободного времени, в которое я мог подумать о моем положении. Оно представлялось мне очень горестным. Всего более меня беспокоило будущее. Что станется со мною — думал я — когда у меня выйдут все припасы съестные и весь порох? Злая ожидает меня участь! Мысли эти так тревожили меня, что я не находил себе покою.
Однако эти страшные картины моего будущого мало-по-малу изглаживались из моих мыслей, и я стал более обращать внимание на мое настоящее. Я нуждался в самых необходимых вещах. У меня не было орудий для обработывания земли. У меня не было ни грабель, ни сохи, ни бороны, даже ни лопаты для обработывания земли. Для шитья платья не было у меня ни иглы, ни ниток. Мое платье стало приходить в ветхость. У меня уже давно не было белья, кроме нескольких полотняных полосатых рубашек, которые были найдены мною в сундуках матросов. Эти рубашки я носил со всевозможною бережливостию, да очень часто, в нестерпимые жары я не надевал на себя никакого платья, кроме одной рубашки. Большое счастие было для меня, что я между платьями, матросов нашел этих рубашек около трех дюжин. Я запасся также несколькими толстыми верхними одеждами, но они мне мало приносили пользы, потому что были слишком теплы для того климата, в котором я жил.
Хота жары на острове были так велики, что мне не нужно было никакой одежды, и притом же я был один, но никогда не дозволял себе ходить нагим. Я никак не мог решиться на это, даже не допускал и мысли об этом. Впрочем, солнечный зной был бы для меня гораздо несноснее, если бы я не надевал на себя какого нибудь платья и ходил бы нагой. Я также не мог приучить себя ходить с непокрытой головой. Если я бывал иногда без шляпы, то всегда от солнечных лучей у меня заболевала голова; но эта боль проходила, когда я накрывал голову шляпой.
Недостаток в необходимых вещах и инструментах был главною причиной продолжительности работ. Например, над палисадником и укреплениями его я трудился целый год; чтобы срубить дерево в лесу, очистить его от ветвей и приготовить его как должно, мне требовалось не менее двух дней, а на вкапывание его землю — один день. Если мне нужно было приготовить доску, то у меня не было другого средства, как срубить дерево, обрубить его с двух сторон, чтобы доска была достаточно тонка, и потом отесать ее стругом. Таким образом мне можно было сделать только одну доску из целого дерева.
Я устроил себе стол и стул из частей досок, взятых мною с корабля; наделал разных полок и поместил их одну над другою, вдоль стене моей пещеры.
На эти полки положены были мои инструменты, гвозди, топоры, старое железо, одним словом все мои вещи, отдельно одна от другой, чтобы легче было отыскивать их. Кроме того, в разных местах стены вколочены были гвозди, и на них повешены мои ружья и другие предметы, который вешать можно; таким образом моя пещера сделалась главным складочным местом всех необходимых для меня вещей.
Дни были распределены мною для занятий следующим образом: поутру, в хорошую погоду, я занимался часа два охотою, потом до полудня работал, после сего обедал и, пообедав, по причине несносных жаров, проводил время до вечера в пещере, где что-нибудь делал или отдыхал, и наконец, оставив пещеру, опять принимался за работу и трудился до тех пор, пока усталость начинала клонить меня ко сну.
Случай — начало всех почти человеческих изобретений, — открыл и мне однажды тайну, которая много доставила мне радости. Как-то раз, у подошвы скалы, с левой стороны моих укреплений, я заметил несколько колосьев. Сначала я принял их за растение неизвестное мне, но потом чрез несколько времени, когда они созрели, увидел, что это рожь, очень похожая на нашу европейскую рожь, хорошого английского сорта. Откуда зашли сюда эти колосья? — думал я и, не нашел причины, был почти убежден, что это натуральное растение острова. Во время прогулок своих я не проходил ни одного места на острове без того, чтобы не осмотреть его внимательно, в той надежде, что найду такое же растение; но тщетно: нигде я не нашел ни одного подобного колоса. Однако, чрез несколько времени, я вспомнил и узнал настоящую причину всхода колосьев. Месяца два тому назад, разбирая свои старые вещи, я нашел пустой мешок, в котором прежде были разные зерна для корма птиц. Небольшое количество находившихся в нем зерен было съедено мышами, и я не заметил в нем ничего, кроме отрубей, сору и пыли. Так как в то время мне требовался мешок на другое дело, то я, взяв его, пошел из него вытряхать сор и пыль у подошвы горы, недалеко от моего жилища. И так оказалось, что эти зерна я сам посеял, совершенно не зная об этом и не думая сеять.
Я тщательно собрал эту рожь в хорошую погоду, когда она совершенно созрела, и спрятал ее до единого зернышка, в той надежде, что, посеяв их, буду наконец иметь свои хлебные поля и употреблять рожь в пищу.
Кроме этой ржи, было до тридцати колосьев рису, который я также спрятал и для такого же употребления только с тою разницею, что из рису буду приготовлять себе иногда хлеб, а иногда суп.
VIII
Землетрясение и буря. Мысли Робинзона о перемене жилища. Он устраивает точильную машину. Остатки корабля, прибитые водой к острову. Робинзон переносит их к себе. Он находит черепаху.
Иногда судьба бывала ко мне очень благосклонна, как это подтвердилось случайной находкой ржи; но иногда она бывала слишком немилосердна ко мне, как это можно видеть из следующого происшествия. Однажды утром, я занимался работой позади моей палатки, вдруг слышу, что обрушилась земля с верху моей пещеры и большие куски её вместе с каменьями сыпались с вершины скалы, висевшей над моею головою. Два столба, находившиеся в пещере и служившие подпорками, трещали так сильно, что, казалось, готовы были разрушиться.
Не зная настоящей причины, я думал, что этот треск произошел от падения каких-нибудь из моих материалов, как это уже и случилось однажды. Боясь быть засыпанным землею и погибнуть, я пустился бежать к своей лестнице и, видя, что нахожусь еще не вне опасности, поспешно перелез через стену, чтобы более удалиться и спастись от больших камней, падавших со скалы, которая, думалось мне, сейчас упадет на меня и заживо погребет.
Лишь только я перелез на другую сторону моего палисада то ясно понял, что это было ужасное землетрясение. Я чувствовал, как колебалась земля на том самом месте, где я стоял, и слышал глухие подземные удары. Самых больших потрясений было три. Они следовали одно за другим, с промежутком около восьми минут, и были так сильны, что могли бы разрушить самые непоколебимые твердыни. Целый бок скалы, находившейся от меня в полумиле, упал с шумом, подобно грому. Самый океан, казалось мне, был в сильном движении, и я думаю, что эти потрясения были еще чувствительнее на дне вод, нежели на острове.
Землетрясение причинило мне боль и кружение в голове, подобные тем, какие бывают у людей, находящихся на корабле во время морской бури. Я никогда не испытывал, что значит землетрясение, даже не слыхивал рассказов про него. От изумления и страха, которыми я был поражен, застывала кровь в моих жилах и цепенели все силы души моей; но треск от падения скалы поразил мой слух и вывел меня из бесчувственного состояния, в котором я находился. Вот, думал я, точно также может упасть гора и на мое жилище и засыпать своими развалинами все мои богатства. Эта мысль привела меня в ужас.
Наконец видя, что землетрясение прошло, я несколько ободрился, но все-таки не решался перелезть через стену моего жилища, боясь быть заживо погребенным, и сидел неподвижно на земле.
Между тем в воздухе начинало темнеть и небо покрывалось черными тучами. Поднялся ветер и, усиливаясь все более и более, чрез полчаса обратился в страшный ураган. Деревья с треском падали в лесу и вырывались из земли с корнями. Море стало бело от пены, и яростные волны заливали берег. Буря эта продолжалась около трех часов, потом прекратилась. Вслед на тех полился проливной дождь.
Я был в том же положении тела и духа, как вдруг пришла ко мне мысль, что эти ветры и дождь ни что иное как обыкновенные следствия землетрясения, а потому оно прекратилось совершенно, и что мне можно теперь возвратиться домой. Я перелез через стену и скрылся в своей палатке; но видя, что дождь прорвал ее во многих местах и грозил ежеминутно опрокинуть ее, я принужден был перейти в пещеру, хотя в то же самое время весь дрожал от страха, что гора обрушится и задавит меня.
Дождь, не переставая, шел во всю ночь и часть следующого дня, и так сильно, что не было средства выдти из пещеры, не быв облитым с головы до ног в одно мгновение. Я думал о том, что мне следует предпринять. Остров был вулканического свойства и, вероятно, подвергался частым землетрясениям, а потому мне должно было жить не в пещере, а на открытом месте, которое можно также обнести стеною, подобною первой,
Следующие два дня я ходил по острову, отыскивая место, где бы мог жить спокойно и куда мог бы перенести все свое имущество, но в течение этих двух дней не выбрал я себе никакой местности, которая была бы удобна для меня и согласовалась с моим желанием. Я был в раздумье, что мне предпринять: нового места не найдено, а на старом жить страшно. При том же мне было жалко и грустно разорять то, что я построил своими руками и с большим, долговременным трудом. Наконец я положил твердое намерение — оставаться, подвергаясь опасностям, на прежнем месте до тех пор, пока найду другое более удобное.
Мне необходимо было нужно поправить все то, что землетрясение попортило и поломало в моем жилище. С этой целию, желая тотчас же приняться на дело, я пошел к своим инструментам и, к крайнему моему сожалению, нашел их в жалком положении: они были так затуплены и зазубрены от частой рубки и пиления твердых суковатых деревьев, что вовсе почти не годились к дальнейшему употреблению, если не наточить их. У меня был точильный камень, взятый мною вместе с другими вещами с корабля; но не с кем было мне точить, некому было вертеть этот камень. Это обстоятельство меня беспокоило, но наконец я придумал средство: приделать колесо и помощию его и веревки вертеть точило ногами, а руками точить то, что мне нужно было. — Мой камень был велик и тяжел, и я целую неделю употребил на устройство этой машины. Устроив машину, я целые три дня точил мои инструменты.
Вскоре я заметил, что хлеба остается у меня немного. Этот недостаток сильно страшил меня, что чрез несколько месяцев я изведу весь мой хлеб. Чтобы отдалить от себя несколько это неприятное будущее, я стал употреблять его в день по одному только сухарю, заменяя этот недостаток пищи козьим и птичьим мясом.
Было первое число мая. Утром я пошел на берег, чтобы несколько рассеяться, и приметил в недалеком от меня расстоянии (тогда был морской отлив) что-то лежавшее на мели, довольно большое и похожее на боченок. Я отправился туда, и действительно на песке находился боченок и несколько обломков нашего погибшого корабля. Эти обломки глубоко были втиснуты в песок. Рассматривая боченок, я нашел, что в нем был подмоченный порох, который от воды так склеился, и был так тверд, как камень. Я откатил его от воды далее на берег, потом воротился к обломкам, желая посмотреть не найду ли там еще чего-нибудь нужного для меня; но, по причине множества песку, которым они были наполнены, я не мог ничего найти. Однако я намерен был разобрать все эти остатки по частям, предполагая, что все, что ни получу от этого, мне пригодится со временем. На эту работу я должен был употребить несколько дней, и во время этих занятий совершенно не думал о перемене моего жилища.
На следующий день я отправился опять на мель, захватив с собою пилу и топор. Мне удалось перепилить на части большую толстую балку. Потом принялся выгребать песок со стороны более возвышенной, но наставший прилив заставил меня возвратиться на берег. Остальное время дня я занимался уженьем рыбы удочкою, сделанною мною самим. Она состояла из развитой веревки и изогнутого гвоздя. Не смотря на несовершенство этой удочки, я наловил несколько небольших дофинов. Все приготовление этой рыбы в пищу заключалось в одном только сушении её на солнце.
На другой день, рано утром, я был уже на мели и расчищая песок, почувствовал под ногами несколько боченков, но не мог их выкопать. Тут же нашел я большой сверток свинцу, но такой тяжелый, что у меня не достало силы поднять его. Взяв с собою только тесу и досок я перенес их на берег; потом возвратился к корабельным отломкам, захватив с собою два топора, посредством которых мне удалось отколоть несколько кусков свинцу. Это я делал так: приложив к свинцу острие одного топора, я колотил по обуху его обухом другого топора до тех пор, пока часть свинца не была перерублена.
15-e число Мая было последним днем моих работ над остатками корабля. Весь почти день я действовал железным рычагом, стараясь достать боченки, и так сильно раскачал их, что при первом приливе всплыло их несколько на воду и с ними всплыли также два матросские сундука; но так как ветер тогда дул с земли, то ничего не прибило к берегу, кроме нескольких кусков дерева и одной бочки с бразильской соленой свининой, которая от воды и песку так испортилась, что совершенно не годилась в пищу.
Все вышесказанные работы продолжались почти две недели, и в течение этого времени я запасся разными нужными для меня вещами, особливо же тесом, досками и свинцом.