Глава IV. Житейские заботы.
— Как скучно! опять будни, опять за работу, со вздохом сказала Мегги, проснувшись на следующее утро. К великому её сожалению, праздники прошли и, после недели, проведенной в удовольствиях, её обыденные занятия, которых она никогда не любила, показались ей еще скучнее.
— Мне хотелось бы, чтоб каждый день было Рождество или новый год, откликнулись Джо.
— Положим, что тогда не было бы и в половину так весело, как теперь; но все же, что может быть приятнее, как получать букеты, ездить на вечера, ужинать, возвращаться домой в карете, а в остальное время читать и делать, что вздумается! Я всегда завидую девушкам, которые ведут такую жизнь. Да, хорошо-бы пожить в роскоши! заключила Мегги, выбирая из двух поношенных платьев наименее ветхое.
— А так как мы этого не можем делать, то уж лучше покориться и приняться повеселее за наше дело, вот как наша мама. Уж чего, кажется, хуже, как возиться с тётей Марч, а все-же, я думаю, что когда я привыкну терпеливо переносить её причуды, то они перестанут раздражать меня и со временем я буду относиться к ним совершенно равнодушно.
Ободрив себя таким образом, Джо повеселела; но лицо Мегги не прояснялось. Ей казалось, что её обязанности, состоявшие в ученьи четырех избалованных ребятишек, горше всяких других.
В этот день она не чувствовала даже охоты принарядиться, надеть свою голубую бархатку и причесаться к лицу.
— Не стоит, проворчала она, захлопнув ящик комода. Ведь меня никто не увидит, кроме этих противных козявок. Я вечно буду биться, как рыба об лед, и желать того, что мне недоступно; на мою долю выпадут только какие-нибудь крохи удовольствия. Пройдут года и я состареюсь, сделаюсь безобразной и угрюмой; а все от того, что я бедна и не могу веселиться и рядиться, как другие девушки моих лет. Это ужасно!
Мегги сошла вниз, негодуя на несправедливость судьбы, и была не совсем приятной собеседницей своих сестер за завтраком. Впрочем, все они были как-то не в духе и казались раздражительнее обыкновенного.
У Бетси болела голова, и она лежала на диване, забавляясь, с кошкой и тремя котятами; Эмми была мрачна, потому что не приготовила своих уроков и не могла найти своих калош. Джо неоднократно принималась насвистывать, чтобы как-нибудь нарушить несносную тишину. Служанка Анна была в брюзгливом настроении, потому что не успела выспаться, а миссис Марч спешила окончить письмо, которое надо было поскорее отправить.
— Я не видывала такой несносной семьи, как наша, вскричала Джо, которой удалось уже в то утро пролить чернила, порвать снурки своих ботинок и сесть на свою шляпку.
— И самая несносная в этой семье — ты сама, отозвалась Эмми, смывая слезами неверно подведенную сумму под задачей, которую она писала на доске.
— Бетси, если ты не запрешь в чулан твоих противных кошек, то я их утоплю, с сердцем вскричала Мегги, стараясь стряхнуть котят, которые карабкались к ней на спину.
Джо хохотала; Мегги бранилась; Бетси старалась умилостивить ее, а Эмми чуть не плакала от того, что никак не могла припомнить, сколько раз девять содержится в двенадцати.
— Дети, дети, потише! Я должна послать это письмо с утренней почтой, а вы так шумите, что я не могу его кончить, вскричала миссис Марч, зачеркивая уже третью фразу в своем письме.
В комнате на минуту воцарилась тишина, прерванная появлением Анны, которая, впорхнув в комнату, поставила на стол две горячия булки. По заведенному обычаю булки эти каждое утро являлись на столе и девочки называли их «муфтами», потому что в холодные утра они согревали ими руки. Анна никогда не забывала приготовлять горячия булки к завтраку, как-бы ни была занята и в каком бы дурном расположении духа ни находилась. Она знала, что её бедным девочкам предстоит дальнее путешествие по холоду и что до трех часов у них ни крохи не будет во рту.
— Прощай, Бетси; няньчься со своими котятами и постарайся, чтоб у тебя прошла головная боль. Прощай, мама; мы вели себя за завтраком по свински, но за то возвратимся сущими ангелами, сказала Джо.
Мегги и Джо ушли, сознаваясь в душе, что странники пускаются в путь не совсем так, как бы следовало. Они несколько раз оборачивались, потому что мать их, по обыкновению, стояла у окна и делала им прощальные знаки рукой.
Её материнская улыбка, казалось, придавала им силы на весь день и, как бы ни было дурно их настроение, эта улыбка производила на них такое-же отрадное впечатление, как теплый луч солнца.
— Мы заслуживаем, чтоб мама погрозила нам кулаком, вместо того, чтоб посылать нам поцелуи. Таких мерзких девчонок, как мы, вряд-ли и сыщешь, сказала Джо, мучившаяся угрызениями совести и бодро шагавшая по грязи, не обращая внимания на резкий ветер, дувший ей в лицо.
— Пожалуйста, не употребляй таких грубых выражений, воркнула Мегги, кутая лицо свое в густой вуаль.
— Я люблю слова выразительные, отвечала Джо, придерживая свою шляпу, которая чуть не сорвалась у нея с головы.
— Называй себя, как хочешь, но что до меня, то я не позволю, чтоб меня обзывали бранными словами.
— Ты испорченная девочка; ты все мечтаешь о богатстве. Ты оттого и не в духе сегодня, что тебе хотелось бы лениться, а не работать. Вот подожди: я когда-нибудь разбогатею, тогда у тебя все будет: и кареты, и мороженое, и ботинки на высоких каблуках, и букеты, и рыжие кавалеры, с которыми ты тогда всласть натанцуешься.
— Ну, можно ли городить такой вздор? вскричала Мегги, однако засмеялась, и мало по малу развеселилась.
— Благодари судьбу, что она наградила тебя болтушкой-сестрой. Что если бы и я повесила нос, как ты? что из этого вышло бы хорошого? Полно же хмуриться; давай лучше смеяться, и в виде ободрения Джо ударила сестру по плечу. Но вскоре девушки простились и разошлись в разные стороны. Каждая несла свою горячую булку и каждая давала себе слово не падать духом, несмотря на дурную погоду, на утомительный труд и на неудовлетворенные желания молодости.
После того, как мистер Марч лишился своего состояния, выручая из беды одного из своих друзей, две старшие девочки попросили позволения работать, чтоб не быть в тягость отцу и матери. Родители согласились, будучи уверены, что чем раньше дети их привыкнут к труду и сделаются самостоятельными, тем лучше для них. Обе девушки принялись за дело с удивительным рвением. Маргарита нашла себе место приходящей учительницы и, несмотря на маленькое жалованье, считала себя в первое время совершенно богатой.
Как она сама сознавалась, она любила роскошь; бедность огорчала ее больше всего. Впрочем, Маргарите тяжелее было переносить лишения, чем другим сестрам, так как она помнила то время, когда семейство её жило в великолепном доме, в котором всегда было шумно и весело.
Нужно отдать справедливость Мегги, она делала над собой усилия, чтоб свыкнуться с своим положением и не завидовать богатым, но мудрено ли, что молодой девушке хотелось пользоваться всем тем, чем пользовались другие. Старшие дочери семейства Кинг, у которого она была гувернанткой, были постоянно у нея на глазах, и ей зачастую приходилось видеть роскошные бальные наряды и букеты, слышать веселую болтовню о балах, театрах, концертах, и убеждаться в том, что другие имеют возможность тратить деньги на пустяки, между тем, как она и вся её семья принуждены были отказывать себе в необходимом.
Бедная Мегги редко жаловалась, но, при виде несправедливости судьбы, она ожесточалась иногда против всего на свете. Она еще не сознавала, как щедра была к ней природа, дав ей такие блага, которые одни только и делают людей счастливыми.
Джо также имела свои трудовые деньги. Она понравилась своей тетушке, миссис Марч, болезненной женщине, нуждавшейся в расторопной девушке, которая ухаживала-бы за ней. Эта пожилая особа, будучи бездетною, изъявляла даже желание взять к себе на воспитание одну из своих племянниц, когда дела отца их растроились, и была очень оскорблена его отказом. Друзья Марчей говорили, что они лишили себя этим всех шансов на получение доли в наследстве богатой старухи, но непрактические люди эти отвечали:
— Мы не расстанемся с нашими дочерьми ни за какие богатства в мире. Мы будем жить вместе и поддерживать друг друга нашею взаимною любовью.
Старая лэди долго дулась на своих родственников, но, встретив однажды Джо у общих знакомых, она так пленилась её оригинальностью, что предложила ей у себя место компаньонки и чтицы. Зная капризный характер старухи, Джо не слишком обрадовалась этому предложению; но так как ей не представлялось ничего лучшого, то она решилась взять это место и, сверх всякого ожидания, съумела ужиться с своей раздражительной тетушкой. Между ними, правда, бывали стычки, и Джо не раз объявляла дома, что она не может долее выносить капризов тетки; но старуха всякий раз первая протягивала руку примирения и так убедительно просила племянницу возвратиться к ней, что у той не хватало духа отказать, тем более, что она даже полюбила брюзгливую тетю Марч.
Но главной приманкой в её доме была для Джо огромная библиотека, в которую никто не заглядывал, кроме нея, со времени смерти её дяди. Джо очень живо помнила этого доброго старого джентльмена, который строил ей дороги и мосты из огромных лексиконов; рассказывал et интересные истории о картинках, которые она рассматривала в его латинских книгах, покупал et карты и пряники.
Мрачная, пыльная комната, с бюстами, смотревшими с высоких книжных шкафов, с покойными креслами и глобусами, а главное, с бесчисленным множеством книг, которые уносили Джо в новый незнакомый ей мир, — комната эта казалась ей лучшим уголком в целом свете.
Как только тетушка Марч ложилась отдыхать или к net приезжали гости, так Джо тотчас-же убегала в библиотеку и, усевшись с ногами в большое кресло, всецело погружалась в поэзию, романы, историю, путешествия и пр.
Но так как счастье никогда не бывает продолжительным, то и блаженству Джо наступал конец. Часто чтение прерывалось на самом интересном месте, резким криком: «Джозифин! Джозифин!» и Джо должна была покидать свой рай, чтобы разматывать нитки, мыть пуделя или читать по целым часам «Опыты» Бельшама.
Джо мечтала сделать со временем нечто необыкновенное, но что именно, — в этом она и сама еще не отдавала себе отчета. Она предоставляла времени решись этот вопрос, а пока её главная печаль была в том, что она не могла читать, бегать и кататься на коньках столько, сколько бы ей хотелось.
Вспыльчивость, резкость и живость характера очень часто навлекали на Джо маленькие неприятности, хотя чаще комического, чем драматического свойства.
Пребывание у тетушки Марч было для Джо хоро64
шей школой, потому что, стараясь применяться к нраву этой старой лэди, она выработывала свой собственный характер, а мысль, что она трудится, чтобы не быть в тягость другим, подкрепляла ее в этом трудном деле и помогала чувствовать себя счастливой, несмотря на беспрестанные «Джозифин».
Третья сестра, Бетси, отличалась необыкновенной добротой, кротостью и застенчивостью. Ее пытались посылать в школу, но это было для нея такой пыткой, что, наконец, решено было оставить её дома и отец стал учить её сам. Когда он отправился на войну, а миссис Марч посвятила все свое время занятиям в обществе вспоможения солдатам, Бетси продолжала учиться сама, как умела, и вместе с тем помогала Анне во всех её хлопотах по хозяйству: убирала комнаты, мыла посуду, бегала в лавочку, не ожидая за это никакой награды, кроме ласки и любви. Эта маленькая трудолюбивая пчелка не знала скуки, хотя и проводила все утро одна, с своими котятами, куклами и хозяйством.
У нея было шесть кукол, которых она будила и одевала каждое утро; между ними не было ни одной целой и красивой: все они достались Бетси по наследству от старших сестер, преимущественно от Эмми, которая не любила ничего старого и некрасивого, между тем как Бетси за то собственно и любила так нежно своих кукол, что они были уродцами. Она устроила для них лазарет, никогда не бранила и не била их, и даже самым безобразным из них не оказывала пренебрежения. У Джо также была когда-то кукла, от которой, вследствие бурно проведенной жизни, остался один остов, валявшийся между старым хламом до тех пор, пока Бетси не пристроила его в свой лазарет. У этой несчастной куклы была проломлена голова и оторваны руки и ноги. Чтобы скрыть эти недостатки, Бетси прикрыла ей голову маленьким чепчиком, завернула её в одеяло и отвела для бедной убогой лучшую постель своего приюта. Её нежные попечения об этой кукле могли бы всякого тронуть и рассмешить: она приносила ей цветы, читала ей, брала её гулять, закутывала в свое пальто, баюкала. «Спи спокойно, моя бедная крошка», говорила она, прощаясь с нею вечером.
Но и у Бетси были свои горести; и она тоже иногда «хныкала», как выражалась Джо. Главное горе её состояло в том, что она не могла брать уроков музыки и иметь хорошее фортепиано. Она так страстно любила музыку, так терпеливо упражнялась на дребезжащих клавикордах, что вполне заслуживала, чтоб её заветная мечта как-нибудь осуществилась. Но никто не видал, как она вытирала слезы с пожелтевших клавиш, которые совсем отказывались служить. Кстати природа одарила Бетси и приятным голосом; она пела за работой как жаворонок. Она никогда не ломалась, когда домашние просили её что-нибудь сыграть, и каждый день говорила себе в утешение: «уж когда-нибудь да я выучусь музыке.»
Каждому случается встречать таких кротких и добрых созданий, как Бетси, которые совершенно забывают себя для других, и делают это с таким веселым видом, что никто и не подозревает приносимых ими жертв до тех пор, пока маленький сверчок не умолкнет, пока любящее, светлое созданье не исчезнет навсегда, оставив после себя безмолвие и пустоту.
Если бы кто-нибудь спросил Эмми, что составляет несчастие её жизни, то она, не задумываясь, ответила бы: «мой нос.» Когда она была маленькой, то Джо уронила ее нечаянно в ящик с угольями, и Эмми уверяла, что падение это навсегда погубило её нос. Он не был, впрочем, ни велик, ни красен, а был только несколько широк, и как ни давила его Эмми, а не могла придать ему аристократической формы. Впрочем недостатка этого никто не замечал, кроме самой Эмми, но, по мере того, как нос её развивался в свойственной ему форме, ей все более и более хотелось иметь греческий нос, и, в свое утешение, она испещряла поля своих тетрадей античными носами.
Домашние звали Эмми «маленьким Рафаэлем», так как у нея был замечательный талант к рисованию, и самым любимым занятием её было украшать свои тетради и книги фантастическими арабесками. Атлас её был покрыт её собственными чертежами географичессих карт, и из тетрадей её очень некстати выпадали иногда преуморительные каррикатуры. Что же касается ученья, то Эмми справлялась с своими уроками как попало, и избегала выговоров только потому, что вела себя примерно хорошо.
Она была любимицей своих подруг; её веселый характер, кокетливые и грациозные манеры всем нравились; талантами её все восхищались. Кроме рисованья, к которому она имела очевидную способность, она умела играть на фортепиано двенадцать различных штучек, вязала крючком и читала по французски, коверкая не более двух слов на три. Её манеру говорить на распев подруги её считали «образцом изящества.» Все так хвалили и баловали Эмми, что она легко могла бы испортиться; но было одно обстоятельство, мешавшее развитию её тщеславия и гордости: это то, что она должна была носить старые платья своеў кузины. На её несчастье, у тетки её не было ни малейшого вкуса и Эмми, к её великому отчаянию, приходилось носить красные шляпки и платья, отличавшияся полной безвкусицей. Хотя все это было еще совершенно ново и, будучи перешито, ловко сидело на ней, но артистический глаз её во всем находил какие-нибудь недостатки. В особенности чувствовала она себя несчастной, когда ей приходилось надевать в школу одно противное красное платье, с желтыми крапинами.
— Хорошо еще, что мама не закладывает мне складок на подоле, когда бывает недовольна мной, — со слезами говорила она Мегги. — Ты не можешь себе представить, как это безобразно. Мама Мэри Паркс всегда так наказывает ее, и случается, что платье Мэри не доходит даже до колен. Какой она кажется тогда неуклюжей! срам смотреть! Как подумаю я об этой деградации, так мирюсь даже с моим плоским носом и красным платьем, с противными желтыми горошинами.
Поверенной и ментором Эмми была Мегги, между тем как фавориткой Джо была Бетси.
Уже давно известно, что крайности сходятся. Робкая Бетси решалась высказывать свои заветные мысли одной Джо, и, в свою очередь, имела такое влияние на свою неблаговоспитанную, беспорядочную сестру, какого не имел никто другой.
Мегги и Джо были в то-же время очень дружны и между собою. Они взяли под свое покровительство, каждая, по меньшой сестре, и разыгрывали в отношении к ним роль маменек. Таким образом, в силу материнского инстинкта, говорившого в маленьких женщинах, сестры заменили, в их сердцах, места отставленных кукол.
— Расскажите что-цибудь веселенькое: я так скучала сегодня, сказала Мегги, когда сестры собрались вечером в своей гостиной.
— Еслиб вы видели сегодня мои проделки у тетушки, то наверное хохотали бы до упаду. Сейчас я расскажу вам все по порядку, вызвалась Джо, очень любившая рассказывать о своих похождениях. — Читала я ей опять этого бесконечного Бельшама и, по обыкновению, читала таким усыпительным тоном; что тетушка скоро задремала. Тогда я взяла другую книгу и не отрывалась от нея, пока тетушка не проснулась. Когда она проснулась, я опять принялась за Бельшама, но, немного погодя, не выдержала и громко зевнула. Тетушка, уже опять начинавшая кивать, вздрогнула и увидев, что у меня рот открыт на пол-аршина, спросила, не хочу ли я проглотить книгу. Я отвечала ей, что от души желала бы покончить как-нибудь с этой книгой. — Но я сказала это вежливо, право, вежливо. — Тетушка прочла мне длинную проповедь и велела мне сидеть смирно и размышлять о моих грехах, пока она на минутку забудется. Но я знаю, какова бывает эта «минутка», а поэтому, как только она заклевала, я опять вытащила из кармана «Векфильдского священника» и начала читать, поглядывая одним глазом на тетушку. Но в том месте, где все падают в воду, я совсем забыла о тетушке и громко расхохоталась. Она проснулась; но когда она выспится, то бывает добрая. Пожелав узнать то суетное сочинение, которое я предпочитаю мудрому Бельшаму, она велела мне читать ей вслух мою книгу. Я старалась читать, как можно выразительнее, и очень хороша видела, что ей нравится; но она не созналась в этом, а велела мне только начать с начала, потому будто-бы, что она ничего не понимает. Я старалась сделать Примрозов как можно более интересными; но вдруг мне захотелось подразнить тётю; Я остановилась на самом занимательном месте и говорю ей невинным голоском: «не надоело ли вам? Не довольно ли, тётя? Лучше я перестану». Она должно-быть смекнула шутку, потому что пристально посмотрела на меня и сердито сказала: «дочитайте главу, мисс, да прошу без дерзостей».
— Ну, а потом созналась она, что ей понравивилось? спросила Мегги.
— Что ты, как можно! Но только когда я забегала потом за перчатками, которые забыла у нея, то застала ее за «Векфильдским священником», и она была так погружена в чтение, что даже не слыхала, как я хохотала и танцовала в-передней, на радостях, что приходят хорошие времена. Какъвесело могла бы жить эта тетушка, если бы захотела! Право, я не завидую более богатым; я вижу, чтоони не умеют быть счастливыми, заключила Джо.
— Ну теперь и я расскажу вам кое-что, начала. Мегги. — Мой рассказ будет не так забавен, как твой, Джо, но в нем есть кой-что, о чем я много размышляла, возвращаясь домой. Сегодня, когда я пришла к Кингам, то нашла их всех в сильном волнении, и одна из девочек сказала мне, что её старший брат сделал что-то ужасное, за что их папа выгнал его из дома. Я слышала как мистер Кинг бранился, голос его раздавался до всему дому, а миссис Кинг плакала, Граф и Эллен отворачивались, когда проходили мимо меня; должно: быть, они не хотели, чтоб я видела их заплаканные глаза. Само собою разумеется, что я ни о чем не расспрашивала, но мне было очень жаль их. Я порадовалась в ту минуту, что у нас нет сумасбродных братьев, которые срамили бы наше семейство.
— А мне кажется, что ужаснее всего осрамиться в школе, сказала Эмми, покачав головой с видом человека, говорящого по опыту: — вот так, например, как осрамилась сегодня Сюзи Перкинс. Нужно вам сказать, что я заметила сегодня у нея на пальце такое прелестное колечко, что я невольно позавидовала ей. Но, послушайте, что дотом случилось: во время классов Сюзи нарисовала, на грифельной доске, каррикатуру Нашего учителя, мистера Девиса, с огромным горбатым носом и подписала под ней фразу, которую он только-что перед тем сказал: «молодые леди, мои глаза всюду следят за вами». Она показала нам эту каррикатуру и мы все засмеялись. Но в эту самую минуту мистер Девис взглянул на нас и грозно велел Сюзи показать ему её доску. Сюзи была совсем палиризована от страха, и, в самом деле, что-бы вы думали, сделал с ней мистер Девис, когда она подошла к нему? — Он схватил ее за ухо! г — да, за ухо! Представьте себе, какой ужас! Потом он вывел её на. средину комната и велел стоять там ровно полчаса, держа доску на виду.
— Что-же девочки? смеялись, глядя на эту картину? полюбопытствовала Джо, очень любившая всякие истории.
— Смеяться! — ни одна. Мы притихли, как мыши, а Сюзи так плакала, что у нея распухли глаза. Не завидовала я ей в ту минуту. Целый миллион корналиновых колечек не утешил бы меня после такого афронта.
Последнюю фразу Эмми произнесла очень эффектно и взялась за шитье с таким видом, как будто и в самом деле кто-нибудь покушался нанести ей афронт.
— Ну, теперь моя очередь, начала Бетси, поправив корзинку, которую Джо опрокинула в разгаре беседы. Сегодня утром я ходила в лавку за устрицами и встретила там мистера Лоренца. Но он не видал меня, потому что я стояла за бочкой, а он разговаривал с лавочником, мистером Кьютером. При мне вошла в лавку какая-то бедная женщина, с ведром и шваброй, и спросила мистера Кьютера, не нужно ли вымыть у него полы. Она хотела получить за это немного рыбы, потому что ей не из чего было приготовить обед для своих детей, и она нигде не находила себе работы. Но мистер Кьютер куда-то торопился и грубо ответил женщине, что у него не нужно мыть полов. А она, бедняжка, должно-быть, была очень голодна, или детей своих жалела, потому что у нея навернулись слезы, когда мистер Кьютер отказал ей, но когда она повернулась, чтобы уйти, мистер Лоренц остановил ее и подал ей огромную рыбу, которую сам вытащил из бочки крючком своей трости. Женщина начала было благодарить его, но он напомнил, что её ждут дети и велел нести поскорее рыбу домой. Вот добрый человек! не правда ли? Женщина сказала, уходя, что для него приготовлено на небе теплое местечко.
Выслушав рассказ Бетси, девочки пристали к своей матери, прося и её тоже рассказать что-нибудь, и миссис Марч, с минуту подумав, начала:
— Я кроила сегодня синие куртки для солдат и все думала о вашем отце и о том, как мы были бы несчастны, еслибы потеряли его. Печальные мысли не выходили у меня из головы, пока не вошел какой-то старичек, с запиской в руках. Я пригласила его сесть, потому что он показался мне жалким, усталым и озабоченным.
— Нет ли у вас сыновей в армии? спросила я его, взглянув на записку и видя, что она адресована не ко мне. «Да, сударыня, у меня было четыре сына; но двое из них убита, третий в плену, а четвертый лежит в лазарете, в Вашингтоне. Я еду теперь к нему». Все это старик сказал ровным и спокойным голосом. — Много-же принесли вы жертв отечеству, сэр! сказала я, чувствуя уже не сострадание, а уважение к нему. — «Сколько должен был принести, не более», отвечал он. «Я и сам поступил бы на службу, еслиб не старость». Он сказал это так искренно и просто, и, казалось, с такою радостью готов был отдать отечеству все, что у него было, что мне стало совестно самой себя. Мне пришлось расстаться только с мужем, и уже я считаю себя несчастной, между тем как этот старик, без малейшого ропота, расстался с четырьмя сыновьями. При мне все мои дочери, а у него остался всего один сын, да и того, быть может, он едет хоронить. Я поняла, как я счастлива, сравнительно с другими, гораздо более достойными, чем я. Старичек простился со мной и я предложила ему на дорогу немного денег et белья, от души поблагодарив его за данный мне урок.
— Расскажи, мама, еще что-нибудь в этом роде; я очень люблю размышлять потом о твоих рассказах, сказала Джо, после минутного молчания.
Миссис Марч улыбнулась. Она уже столько лет занимала рассказами свою маленькую аудиторию, что знала её вкусы и потому; не задумываясь, начала:
— Жили были четыре девочки. Они всегда были сыты и одеты; пользовались многими удобствами и удовольствиями; имели добрых друзей и родных, которые очень любили их; однако, при всем том девочки эти были недовольны своим положением.
Слушательницы лукаво переглянулись и прилежно уткнулись в свое рукоделье.
— Но они искренно желали быть добрыми, продолжала миссис Марч, и не раз принимали самые похвальные решения, которые однако не всегда выполняли. Они беспрестанно говорили себе: «ах, еслиб у нас было это! ах, еслиб у нас было то!» забывая, что они уже имели многое и во многом удовлетворяли свои желания. Однажды они спросили одну старушку, что надо делать для того, чтобы хорошо и весело жилось на свете. Она отвечала им: «когда вы будете, недовольны, то посмотрите вокруг себя, и вы увидите, что у многих нет и того, что вы имеете, хотя вы совсем не лучше и не достойнее других, и будьте благодарны за то, что вам дано».
При этих словах Джо быстро взглянула на мать, как бы намереваясь что-то сказать, но, видя, что рассказ еще не кончен, промолчала.
— Девочки решились последовать совету старушки и вскоре убедились, что она была права. Одна из них узнала, что стыд и горе не минуют и богатых людей; другая созналась, что она, при всей своей бедности, благодаря своей молодости, здоровью и веселому характеру, гораздо счастливее одной капризной и болезненной пожилой дамы, которая не умела пользоваться своим богатством; третья убедилась, что, как ни неприятно самой ходить в лавку за провизией к обеду, но еще неприятнее ходить из дома, в дом и просить работы, чтоб не остаться совсем без обеда; а четвертая — что никакие колечки, как бы они ни были прелестны, не спасают от заслуженного наказания. Девочки поняли, что они не в праве жаловаться и должны дорожить тем, что им дано, так как они и. того могли-бы не иметь. Я полагаю, что им никогда не пришлось раскаяться в том, что они послушались совета старушки.
— Нехорошо, мама, обращать против нас наши собственные рассказы и читать нам проповеди, вместо того, чтоб рассказать что-нибудь забавное, сказала Мегги, шутя.
— А я люблю эти проповеди; бывало папа говорил нам такие, задумчиво произнесла Бетси, поправляя иголки в швейной подушке Джо.