— Вы едете куда-то с Лори, я это знаю; я видела, как вы шептались с ним вчера вечером, а когда я вошла, так вы сейчас-же перестали! Так значит, и он с вами едет?
— Ну да; довольна-ли ты? Отстань теперь и не надоедай нам больше.
Эмми замолчала, но принялась следить за каждым движением сестер и подметила, как Мегги сунула в карман веер.
— Ну теперь я знаю, куда вы едете! Сегодня дают «Семь Замков» и вы отправляетесь в театр, вскричала она и потом решительно прибавила: я тоже еду с вами; мама обещала отпустить меня в театр, а кстати у меня и карманные деньги теперь есть. И вам не совесно, что вы хотели уехать без меня?
— Послушай, Эмми, будь благоразумна, начала Мегги, мама будет недовольна, если ты поедешь сегодня, потому что у тебя еще болят глаза и для тебя вреден слишком сильный свет. На будущей неделе ты поедешь с Бетси и с Анной и навеселишься вдоволь.
— Мне тогда и в половину не будет так весело, как теперь с вами и с Дори. Душечки, возьмите меня, я так долго хворала, так долго сидела взаперти, что умираю от скуки. Если ты возьмешь меня, Мегги, то я обещаю во всем тебя слушаться, упрашивала Эмми, устремив на сестру умоляющий взгляд.
— Не взять-ли нам ее, в самом деле, предложила Мегги: если мы хорошенько закутаем ее, то, я думаю, мама не рассердится.
— В таком случае, я останусь дома, что будет очень неприятно Лори. Зачем мы будем таскать ее везде с собою? Ведь Лори пригласил однех нас. Я полагала, что она и сама не захочет соваться туда, куда ее не зовут, с сердцем сказала Джо. Она терпеть не могла «возиться с ребятишками», когда ей представлялся случай повеселиться.
Но резкий и нетерпеливый тон её так раздражил Эмми, что она дала себе, слово насолить ей и начала с решительным видом надевать ботинки.
— А я все-таки поеду, объявила она вызывающим тоном. Мегги ничего не имеет против этого, а так как я сама заплачу за свой билет, то и Лори ничего не может сказать.
— Но ты не можешь сесть с нами, потому что наши места взяты заранее, а одну тебя также нельзя посадить. Стало быть, Лори должен будет уступить тебе свое место и ты испортишь нам удовольствие. Ты не приглашена и должна оставаться дома, решила Джо, горячась все более и более.
Эмми, сидела на полу об одной ботинке, и плакала; Мегги старалась ее утешить; но в эту минуту с лестницы раздался голос Лори, звавшого своих спутниц, и старшие девочки поспешно убежали, не обращая внимания на вопли Эмми, которая хотя и корчила из себя «большую», но под час, забыв свое достоинство, ревела как малое дитя.
Когда сестры её сходили с лестницы, Эмми, перевесившись через нерилы, закричала им вслед угрожающим тоном.
— Ты поплатишься мне за это, Джо! попоплатишься! Я не прощу тебе этого…
— Вздор! откликнулась Джо, и захлопнула за собою наружную дверь.
Молодежь ваша провела время в театре очень весело; декорации «Семи замков Алмазного озера» были так великолепны, что наши девочки не могли налюбоваться ими. Но как ни забавно ломались чертенята, как ни удивительны были блестящие духи, однако удовольствие Джо было отравлено. Золотистые локоны волшебной королевы напоминали ей Эмми; во время антрактов она не переставала думать о том, чем может она отомстить ей за причиненное ей огорчение. Ссоры между этими двумя сестрами были нередки, потому что обе они были крайне вспыльчивы и легко выходили из себя. Эмми приставала к Джо, а та раздражала ее своею резкостью, и дело доходило до ожесточенных схваток, которых девочки сами потом стыдились. Джо, хотя и была старше, но владела собою еще меньше своей сестры; ей было трудно совладать с своим пылким характером, который беспрестанно ставил ее в неприятное положение. Но гнев её никогда не продолжался долго; она сознавалась в своей вине, искренно раскаивалась и давала себе слово быть сдержанной. Сестры её не раз говорили, что они даже любят, когда Джо вспылит, потому что потом она делалась «просто ангелом». Бедная Джо изо всех сил старалась быть кроткою, но её пылкая натура всегда брала верх и, вспылив, она позабывала все свои благие намерения.
По возвращении домой, Мегги и Джо нашли Эмми в гостиной, за книгой. При входе их она приняла вид оскорбленной добродетели, не подняла глаз от книги и не сделала им ни одного вопроса. Впрочем, быть может, любопытство и пересилило-бы в ней досаду, если-бы в комнате не было Бетси, которая вызвала своими расспросами подробное описание всего виденного сестрами в театре.
Наконец, Джо встала и пошла убрать свою шляпку. Мимоходом она осмотрел свою конторку, потому что после одной из её стычек с Эмми, та отплатила ей тем, что вытащила верхний ящик этой конторки и опрокинула его на пол со всем, что в нем лежало; но на этот раз Джо, заглянув во все свои ящики, шкатулки и корзинки, нашла все в порядке и подумала, что Эмми отказалась от своего плана мести. Но Джо ошибалась.
На следующий день она сделала открытие, которое подняло в доме Марчей настоящую бурю. После обеда, когда Мегги, Бетси и Эмми беседовали втроем, в комнату, как бомба, влетела Джо и, задыхаясь от волнения, вскричала:
— Кто взял мою тетрадь?
Мегги и Бетси с удивлением отвечали, что они не видали никакой тетради. Эмми промолчала и начала мешать уголья в камине, но Джо, заметив, что она покраснела, подскочила к ней.
— Эмми, это ты взяла мою тетрадь?
— Нет, я не брала ее.
— Ну, так ты знаешь, где она?
— Я ничего не знаю!
— Ты лжешь, закричала Джо, дрожа от бешенства, и в исступлении схватила Эмми за плечи.
— Нет, не лгу; почем мне знать, где твоя тетрадь и какое мне до нея дело?
— Ты знаешь! ты знаешь! Я заставлю тебя сказать мне, где она! — И, говоря это, Джо с силою тряхнула сестру.
— Злись сколько хочешь, но не видать тебе больше твоего мараканья, вскричала Эмми, также вспылив.
— Как? Что?
— Да, вот так, я сожгла её.
— Сожгла! Ты сожгла тетрадь! — Мои повести, над которыми я так долго трудилась! которые я надеялась кончить к возвращению папа! Неужели ты в самом деле сожгла тетрадь? повторила Джо, меняясь в лице. Глаза её сверкнули зловещим огнем и руки судорожно сжали Эмми.
— Да, я сожгла ее! Я сказала тебе, что ты поплатишься за вчерашнее и сдержала…
Эмми не могла кончить фразы. Джо, не помня себя, так тряхнула ее, что у нея застучали зубы.
— Негодная девчонка! Да знаешь ли ты, что я уже никогда так не напишу более и никогда, ни126
когда не прощу тебя! закричала Джо в порыве отчаяния и гнева.
Мегги поспешила на помощь к Эмми, между тем как Бетси старалась успокоить Джо; но та была в исступлении. Прежде, чем выпустить свою жертву, она ударила ее по лицу и убежала на чердак. Там, усевшись на хромую кушетку, Джо всецело предалась своему горю.
Вскоре однако буря стихла, миссис Марч возвратилась домой и, узнав в чем дело, без труда доказала Эмми, какую неприятность она сделала своей сестре. Джо гордилась своим произведением, в котором все семейство видело задатки литературного таланта.
В погибшей тетради было, правда, не более шести фантастических сказок, но Джо усердно, с любовью, трудилась над ними, надеясь, что работа её выйдет настолько удачной, что ее можно будет напечатать. Она только-что переписала ее на чисто и уничтожила черновую рукопись; поэтому можно судить, что она должна была почувствовать, когда Эмми объявила, что сожгла сочинение, на которое возлагались такие надежды. Многие найдут, быть может, такую потерю неважной, но для Джо она была безмерна, так как писательница наша была твердо уверена, что ей никогда не написать более ничего подобного.
Бетси горевала, как по любимом котенке, и даже Мегги отказалась на этот раз защищать свою любимицу; миссис Марч была видимо огорчена и серьезна, и Эмми сознавала, что ей никто не простит её поступка, пока она не принесет в нем искреннего покаяния. В душе она уже горько раскаявалась и была огорчена больше всех. Дав себе слово, во что бы то ни стало, примириться с сестрой, она выбрала для этого время чая; но Джо вошла в столовую с таким мрачным и неприступным видом, что Эмми понадобилось, все её мужество, чтоб подойти к ней и сказать:
— Джо, прости меня, я очень, очень сожалею о том, что я сделала.
— Я никогда не прощу тебя, мрачно ответила Джо, и продолжала делать вид, будто не замечает Эмми.
Ни сестры, ни мать, не решились уговаривать ее, зная по опыту, что в подобные минуты никакие убеждения не могли подействовать, и что самое лучшее было положиться на её доброе сердце и на время, которое смягчает всякий гнев и всякое горе.
Этот вечер прошел очень невесело и хотя сестры провели его, по обыкновению, вместе, за шитьем, и, по обыкновению, мать читала им вслух, но всем как будто чего-то недоставало и все свидетельствовало, что домашний мир нарушен. Но еще заметнее сделалось это, когда началось пение. Девочки имели, как известно, обыкновение каждый вечер петь хором, но на этот раз Бетси могла только аккомпанировать им на фортепьяно; Джо стояла неподвижно, как статуя, а Эмми была как опущенная в воду, так что пели только Мегги с матерью. Но и они тоже, несмотря на все свое старание казаться веселыми, пели как-то вяло, и приятные голоса их были не так звучны, как всегда.
Когда Джо подошла к матери, чтоб пожелать ей спокойной ночи, миссис Марч с нежностью сказала:
— Дитя мое, вспомни что сказано: да не зайдет солнце во гневе вашем — прощайте друг другу — старайтесь помогать друг другу.
Джо хотелось выплакать у матери на груди все свое горячее озлобление, но ей казалось, что слезы были бы слабостью, да и к тому-же она не чувствовала в себе силы простить. Она мрачно покачала головой и, заметив, что-Эмми слушает ее, сурово сказала:
— Такого возмутительного поступка нельзя простить.
С этими словами она ушла спать, и в спальне сестер не слышно было в этот вечер ни смеха, ни веселой дружеской болтовни.
В свою очередь и Эмми была глубоко обижена тем, что предложение её примириться было отвергнуто с таким презрением, и уже сожалела о том, что «унизилась» перед Джо. Она уверила себя, что все к ней несправедливы и приняла вид угнетенной невинности, а в подобных случаях она делалась просто несносной.
Джо продолжала быть мрачной, как туча, и все обстоятельства как-то способствовали этой мрачности. На дворе было страшно холодно; на тётушку Марч нашли капризы; Мегги была задумчива, Бетси грустна и рассеяна, а Эмми делала колкие замечания на счет «некоторых особ, которые постоянно толкуют о добродетели, а сами поступают наоборот, и даже не пользуюся добрыми примерами, которые имеют перед глазами».
— Как мне все опротивело! думала Джо. Уйду к Лори и позову его кататься на коньках, — он такой добрый и милый; я уверена, что мне будет весело с ним и, тотчас-же, отправилась исполнять свое намерение.
Эмми слышала, как она застучала коньками и с досадой вскричала:
— Так и есть! она идет кататься на коньках! А ведь обещала взять меня, когда пойдет, так как это уже последний лед. Но не стоит и просить такую фурию; все равно, не возьмет.
— Как тебе не стыдно говорить это? Или ты все еще не сознаешь, что виновата перед ней? сказала Мегги. Подумай, легко ли ей было потерять свои сказки, над которыми она так долго работала? Ты вот говоришь, что она фурия, а мне кажется, что она уже готова была простить тебя, особенно еслибы ты угодила подойти к ней под веселую руку. Знаешь-ли что: пойди теперь за ней и выжди минуту, когда она развеселится в обществе Лори, а тогда ты попросту подойди и поцелуй ее. Она наверное помирится с тобой.
— Хорошо, я попробую, согласилась Эмми и, наскоро одевшись, побежала за сестрой, которая уже скрылась с своим другом за холмом.
До реки было недалеко и Джо с Лори уже успели навязать коньки, когда Эмми догнала их. Джо, увидев сестру, отвернулась от нея, а Лори вовсе не заметил Эмми, потому что он уже катился на коньках вдоль берега, пробуя крепок-ли лед, так как незадолго перед тем была оттепель.
— Подождите, я докачусь до поворота и посмотрю, крепко-ли, а потом мы вместе пустимся, закричал он Джо. Он был очень похож на русского мальчика в своем пальто с меховой оторочкой и в меховой шапке.
Джо слышала, как Эмми, запыхавшись, добежала до берега, как она топталась, стараясь согреть окоченевшие ноги, и как привязывала к ним коньки; но Джо не обернулась. Спустившись на лед, она начала выделывать зигзаги около берега. Эмми все еще возилась с коньками и Джо находила какое-то злое наслаждение в том, что сестра её находилась в затруднении. Она дала волю злому чувству и оно овладело ею, как всегда овладевает человеком, который не силится бороться с ним.
Спустя несколько минут, Лори закричал:
— Держитесь ближе к берегу. Посредине лед не крепок.
Джо слышала это предостережение, но можно было предположить, что Эмми, возившаяся с коньками, не обратила на него внимания. Джо украдкой взглянула на нее, но демон злобы опять шевельнулся в ней и она подумала:, какое мне дело до того, слышала она или нет; пускай сама заботится о себе».
Лори исчез за поворотом, к которому, за ним следом, приближалась и Джо; между тем как Эмми, также спустившаяся на лед, осталась позади и направлялась к средине реки.
Джо, заметив это, приостановилась. В ней шевельнулось какое-то странное чувство, похожее на укор совести, но она все-таки хотела продолжать путь, как вдруг инстинктивно обернувшись, она увидела, что Эмми взмахнула руками и погрузилась в воду.
Одновременно с тем послышался зловещий треск льда, всплеск воды и крик, от которого у Джо захолонуло сердце. Она хотела закричать, но у нея пропал голос; хотела бежать, но ноги её как будто примерзли ко льду.
Несколько секунд простояла она, оцепенев от ужаса и не сводя глаз с маленького синего капюшона, видневшагося над черной поверхностью воды. Вдруг кто-то вихрем пронесся мимо нея и она услышала голос Лори, кричавший:
— Доску! доску! скорее!
Джо, внезапно почувствовала -в себе прилив энергии и силы, опрометью бросилась исполнять распоряжения Лори, который сохранил при этом случае все свое присутствие духа; ухватив Эмми, он придерживал ее до тех пор, пока Джо не принесла кол, вытащенный ею из ближайшого полисадника, и с помощью этого кола они вытащили из воды девочку, отделавшуюся одним испугом.
— Отнесем ее поскорее домой. Закутайте ее потеплее, пока я стащу с себя эти несносные коньки, распорядился Лори, накинув на Эмми свое пальто и торопливо распутывая ремни на ногах.
Дорогой промокшая Эмми тряслась и плакала, но дома нервное возбуждение её успокоилось; ее завернули в теплое одеяло и уложили перед топившимся камином.
Во время всей этой суматохи Джо почти ни слова не говорила и только с лихорадочною торопливостью суетилась около Эмми. Джо даже не переоделась, хотя платье её было мокро и разорвано, волоса растрепаны, руки изрезаны льдом и колом, который она с трудом вытащила из земли.
Когда Эмми уложили в постель и она спокойно уснула, миссис Марч, сидевшая у её постели, подозвала Джо, чтобы перевязать её израненные руки.
— Мама, она не умрет? шопотом спросила Джо, с раскаянием глядя на золотистую головку, которая чуть-было не скрылась от нея навсегда под предательским льдом.
— Нет, дитя мое, успокойся, она не ушиблась и, кажется, даже не простудилась. Вы хорошо сделали, что тепло укутали ее и так скоро принесли домой, успокоительно отвечала миссис Марч.
— Это Лори спас ее, а я-то, мама… ведь это я допустила ее упасть в воду. Если она умрет, то виновата в этом буду я! — и Джо, в порыве горя и раскаяния, опустилась перед матерью на колени и, обливаясь слезами, рассказала ей все, как было. Она упрекала себя в бессердечии и благодарила судьбу, что она избавила ее от страшного наказания.
— И все это по милости моего ужасного характера. О, мама, как я ни стараюсь переделать себя, а ничего из этого не выходит. Иногда мне кажется, как будто я исправилась, но это только до первого случая. Что мне делать с собой? скажи, мама, с отчаянием спрашивала бедная девочка.
— Постоянно и терпеливо следить за собой, дитя мое, и ни минуты не отчаиваться в том, что тебе удастся исправиться от твоей вспыльчивости, отвечала миссис Марч, привлекая к своему плечу её голову и нежно целуя смуглую щеку, по которой градом катились слезы. Нежность эта заставила Джо расплакаться еще сильнее.
— Ты не знаешь, мама, говорила она, всхлипывая, ты и представить себе не можешь, на что я способна, когда разозлюсь. Я делаюсь точно сумасшедшая; я радуюсь, если могу сделать зло. Мама, я боюсь, что когда-нибудь я сделаю что-нибудь ужасное, чем испорчу всю мою жизнь и заставлю всех возненавидеть меня. О, мама, мама! спаси меня!
— Хорошо, дитя мое. Не плачь так горько, но запомни хорошенько то, что сегодня случилось, и дай себе слово, что это никогда не повторится. У всякого есть свои недостатки и у многих даже похуже твоих. Ты думаешь, что хуже твоего характера нет, но знаешь-ли ты, что я была точно такая же вспыльчивая, как и ты.
— Ты, мама? но ты никогда не сердишься! вскричала Джо с удивлением, которое заглушило в ней на минуту всякое другое чувство.
— Я сорок лет бьюсь, чтоб исправиться от моей вспыльчивости, но успела только привыкнуть сдерживать себя. Я очень раздражительна, но только не выказываю этого и все еще не теряю надежды приучить себя к хладнокровию, хотя, быть может, для этого мне понадобилось бы прожить еще сорок лет.
Джо пристально всматривалась в дорогие ей черты, в которых выражалось в эту минуту такая спокойная сила воли, что вид этот подействовал на девочку сильнее самой красноречивой проповеди — и самого строгого выговора. Встреченные ею в матери сочувствие и доверие подействовали на нее успокоительно, а сознание, что у матери был такой же недостаток, как и у нея, и что она всю жизнь борется с ним, подкрепило и Джо на такую же борьбу, хотя сорок лет казались, пятнадцатилетней девочке, слишком продолжительным испытанием.
— Мама, значит, ты сердишься, когда стискиваешь губы и уходишь из комнаты, если, например, тётушка Марч, начинает ворчать или что-нибудь другое раздражает тебя? спросила Джо, чувствуя, что мать её сделалась ей дороже и ближе, чем была.
— Да, я хотя и выучилась сдерживать резкие слова, когда они готовы сорваться у меня с языка, но подчас чувствую, что мне не совладать с собой; тогда я ухожу поскорее из комнаты и читаю себе нравоучение. Я всего более сержусь в такие минуты на самое себя, за слабость характера, с улыбкой прибавила миссис Марч, приглаживая рукой растрепавшиеся волосы Джо.
— Но как-же ты приучилась сдерживаться, мама? Отчего-же мне это никак не удается? Я не могу рассуждать, когда вспылю; я наговорю тысячу неприятностей, прежде чем успею опомниться; я счастлива, если могу оскорбить. Что же мне делать с собой?
— У меня была добрая мать, которая помогала, мне в таких случаях.
— Так-же, как и ты нам во всем помогаешь, вставила Джо с поцелуем.
— Но я потеряла мать, когда была еще очень молода, и потом должна была уже сама переработывать себя. Я была слишком горда, чтоб сознаться кому-нибудь в моих слабостях, и много слёз пролила вследствие моей вспыльчивости, потому что, несмотря на все мои усилия, характер мой, как мне казалось, не улучшался. Наконец, я встретилась с твоим отцом и сделалась так счастлива, что мне не трудно было быть кроткой и снисходительной. Но через несколько лет, когда у меня уже были четыре маленькие дочки, мы внезапно обеднели, для меня снова наступило трудное время, и характер мой опять испортился. Мне тяжело было видеть, что мои девочки во многом терпят нужду.
— Бедная мама! Но ты все-таки осталась доброй и сдержанной.
— Ваш отец поддержал меня. Он никогда не выходил из себя, никогда не терял терпения и не роптал. Он трудился и ждал лучших дней с такой твердостью, что, видя его пример, и мне тоже было совестно падать духом. Отец, ваш ободрял меня, и представлял мне, что я должна выработать в себе те хорошие качества, которые я желаю видеть в моих детях, так как я должна была служить для них примером. Для вас мне было легче бороться с собой; я тотчас-же подавляла мои вспышки, когда замечала, что вы смотрите на. меня с удивлением и испугом. Любовь, уважение и доверие моих детей были мне лучшей наградой за усилия, которые я делала над собой.
— Ах! мама, как-бы мне хотелось хотя немножко исходить на тебя! вскричала Джо, ласкаясь к матери, характер который она только теперь вполне оценила.
— Я надеюсь, что ты будешь лучше меня, дитя мое; но ты должна для этого постоянно работать над собой, неусыпно следить за твоим «внутренним врагом», как говорит ваш отец, потому что враг этот может испортить твою жизнь. Тебе уже дано первое предостережение; не забывай его и следи за собой внимательно.
— Я постараюсь, мама, обещаю тебе, только ты помогай мне. То-то я замечала иногда, что папа клал на губы палец и смотреть на тебя как-то особенно нежно и серьёзно. А ты вдруг умолкала или уходила из комнаты. Это он предостерегал тебя, чтобы ты не горячилась? тихо спросила Джо.
— Да, я просила его останавливать меня знаком, когда я разгорячусь, и его ласковый взгляд всегда удерживал меня от вспышки.
Джо заметила, что при этих словах глаза её матери наполнились слезами и губы задрожали. Джо, подумав, что она сказала что-нибудь лишнее, с беспокойством спросила:
— Мама, не огорчила-ли я тебя? Быть может, я не должна была говорить тебе о моих наблюдениях.
— Говори мне все, дитя мое. В вас все мое счастье, и я горжусь тем, что вы имеете доверие ко мне и знаете, как я люблю вас. Но говоря о вашем отце, я так живо чувствую, как его недостает нам, что не могу подавить моей грусти.
— Но не сама ли ты, мама, посылала его на войну? Ты не плакала и не жаловалась, когда он уезжал, и я никогда не предполагала, что тебе так нужна его поддержка, с удивлением сказала Джо.
Я должна была сделать это для моего отечестна, и не имела права жаловаться, потому что мы оба исполняли наш долг. Если же я переношу разлуку так спокойно, так это потому, что у меня есть еще другой советник: — моя совесть. И ты также, моя Джо, встретишь в жизни много тяжелого, но ты все перенесешь, если будешь сознавать в душе, что исполнила то, что предписывала тебе твоя совесть и польза твоих ближних.
В ответ на это Джо крепко прижалась к матери и все её чувства слились в одно горячее желание выработать в себе силу воли и походить на свою мать и на своего отца.
В эту минуту Эмми шевельнулась на своей постеле и глубоко вздохнула. Джо подошла к постели и, наклонившись к сестре, поглядела на нее с каким-то новым, особенным чувством.
— «Какая я злая», подумала она: «я не могла простить её. Ну что, еслибы не Лори? теперь уже былобы поздно. И откуда у меня берется столько злобы?»
Эти слова Джо сказала почти вслух, с нежностью оправляя мокрые волосы Эмми, разметавшиеся по подушке. Спящая девочка сквозь сон услыхала эти слова. Она открыла глаза и с улыбкой протянула руки к сестре. Они молча прижались друг к другу и все было забыто и прощено в теплом, сердечном поцелуе.
Глава IX. Мегги на ярмарке тщеславия.
— Как кстати у моих учеников открылась корь! Теперь я свободна, говорила Мегги в одно апрельское утро, укладывая свои вещи в дорожный сундук, вокруг которого стояли её сестры.
— Душка Анни Моффат! Она не забывает своих обещаний. Целых две недели веселья!
— Счастливица Мегги! восклицала Джо, складывая рубашки и напоминая своими длинными руками ветряную мельницу.
— И какая чудная погода! Как я рада ей! выразила Бетси, старательно укладывая ленточки и бантики в свою лучшую коробочку, припрятанную для важных случаев.
Да, желала-бы и я попользоваться этой погодой и пощеголять в этих нарядах! промычала Эмми, у которой был полон рот булавок. Она артистически втыкала их в булавочную подушечку своей сестры.
— Да, лучше было-бы, еслиб мы все ехали; но что делать. — нельзя. Уж зато я постараюсь запомнить все, что увижу и услышу, чтоб подробно рассказать вам обо всем. Надо хотя этим отблагодарить вас за то, что вы ссудили меня вашими вещами и помогли мне собраться, сказала Мегги, обозревая довольным взглядом свой скромный багаж.
— А что мама дала тебе из драгоценностей? спросила Эмми, не присутствовавшая при открывании заветного черного сундучка, заключавшого в себе остатки былого величия, которые миссис Марч хранила для своих дочерей.
— Пару шелковых чулок; веер — знаешь, тот хорошенький, резной и голубой пояс. Мне хотелось-бы взять с собой лиловое шелковое платье, но его надо перешивать, так уж я удовольствуюсь моим старым кисейным.
— Оно будет очень красиво с моим белым конзу. Как жаль, что мой коралловый браслет сломан! Ты могла бы надеть его, прибавила Джо, всегда охотно уступавшая сестрам свои вещи, но, к сожалению, вещи эти обыкновенно были в таком положении, что от её готовности не выходило большого прока.
— Мне хотелось тоже взять жемчужный убор, но мама сказала, что для молодой девушки лучшее украшение — живые цветы, и Лори обещал прислать мне цветов, сказала Мегги, Да, где же мой серый костюм для прогулок? А, вот он; Бетси, завей перо на моей шляпке. А мое поплиновое платье здесь? Однако, оно тяжеловато для весны.
— Но ты можешь надевать на вечера твое белое кисейное; оно так идет к тебе, сказала Эмми, для которой не было более приятного сюжета разговора, как наряды.
— Но какой у меня зонтик! Боже, какой зонтик! Я просила мама купить мне черный с белой ручкой, она купила зеленый, с безобразной желтой палкой. Правда, он прочен, хорошей работы; но каково мне будет щеголять с ним рядом с Анни, у которой зонтик шелковый, с золотой верхушкой! со вздохом сказала Мегги, рассматривая свой.
— Перемени его, посоветовала Джо.
— Вот еще! чтобы обидеть мама? Я не так глупа. Я утешусь за зонтик шелковыми чулками и двумя парами свежих перчаток. Спасибо, Джо, это ты уступила мне одну пару.
В эту минуту Бетси внесла в комнату облака кисеи, вышедшие из-под утюга Анны.
— А как вы думаете, не украсить-ли мне мои ночные йепчики ленточками? У Анни Моффат все чепцы с голубыми и розовыми лентами.
— Не надо, решила Джо: бедные люди не должны гоняться за богатыми.
— Будут-ли у меня когда-нибудь настоящие кружева и банты на чепцах? грустно спросила Мегги.
— Давно-ли ты говорила, что ничего больше не желаешь, как только поехать к Анни Моффат? напомнила Бетси своим. спокойным тоном.
— Таков человек: чем больше ему дается, тем больше он желает, философствовала Мегги. Ну, теперь все уложено, кроме моего бального платья;; пускай его уложит мама, прибавила она, весело окидывая взглядом до половины наполненный чемодан и белый скомканный тлрлатан, который она величала своим бальным платьем.
На следующий день, в отличную погоду, Мегги уехала на две недели гостить и повеселиться к своей приятельнице. Нельзя сказать, чтоб мисисс Марч отпускала ее охотно; она опасалась, что Мегги возвратится еще менее довольная своей судьбой, чем она была до того; но она так убедительно просила отпустить ее, что мать не имела духа отказать ей в удовольствии после тяжелого зимнего труда. Итак, Мегги уехала делать первый опыт светской жизни.
Фешенебельный дом Моффатов совершенно ослепил ее своею роскошью, а обитатели его — своим изяществом. Но это были люди ласковые, несмотря на пустоту их образа жизни, и Мегги скоро освоилась у них, как дома. Быть может она инстинктивно поняла, что хозяева её, несмотря на их внешний лоск, люди довольно ограниченные и мало развитые, и что под всем этим внешним блеском скрывается очень мало содержания.
Но как-бы то ни было, а Мегги с удовольствием каталась в роскошном экипаже, рядилась каждый день в свои лучшие платья и проводила время в полной праздности. Такая жизнь была ей как нельзя более по вкусу, и вскоре она даже стала подражать манерам и образу мыслей окружавших ее лиц. Она начала жеманиться, кокетничать, вставлять в разговоры французские фразы, завивать волосы, затягиваться в корсет и рассуждать о модах. Роскошные наряды Анни Моффат возбуждали в ней зависть и заставляли мечтать о богатстве. Родной дом казался ей бедным и скучным, когда она о нем вспоминала, труд несносным, а сама она — несчастной молодой девушкой, хотя и обладавшей свежими перчатками и шелковыми чулками.
Впрочем, у Мегги было мало времени на размышление, так как она и обе её приятельницы были постоянно заняты придумыванием новых удовольствий и приготовлениями к ним. Они целый день катались в экипажах или верхом, делали визиты, посещали театры и рауты или сами принимали гостей. У Анни было много знакомых, и она была уже вполне светской хозяйкой. Старшие сестры её были очень красивые молодые девушки, и одна из них была помолвлена. Это обстоятельство сильно занимало романическое воображение Мегги. Моффат-отец, хороший знакомый мистера Марча, был толстый, пожилой, веселый джентльмен. Не менее дородная и веселая супруга его полюбила Мегги, которую, впрочем, все вообще ласкали в этом доме. Ее прозвали Маргариткой и совершенно вскружили ей голову комплиментами.
Однажды девушкам предстояло ехать на раут. Мегги была в совершенном отчаянии: поплиновое платье оказалось негодным; подруги её оделись в легкие платья, а тарлатановое платье её походило на тряпку, рядом с свежим, креповым платьем Сэлли. Мегги заметила, с каким состраданием подруги её осматривали оба её платья, и щеки её зарделись от уязвленного самолюбия. Впрочем, ни одна из них, не сделала ни малейшого. оскорбительного замечания на этот счет, и все три наперерыв предлагали ей свои услуги; Оелли бралась причесать ее, Анни — завязать ей кушак, а невеста Белла восхищалась белизной её рук.
Но все эти любезности Мегги приписывала состраданию к её бедности, и ей стало грустно и неловко. Подруги её, нарядные, как бабочки, смеялись, болтали и порхали вокруг нея, а она стояла, задумавшись. В эту минуту служанка внесла в комнату корзинку с роскошнейшими цветами. Девушки вскрикнули от удивления.
— Это верно для Беллы, вскричала Анни. Её жених часто присылает ей цветы. Но какие чудные! прибавила она, упиваясь ароматом.
— Нет, это для мисс Марч, возразила служанка; вот и письмо к ней. Она подала Мегги пакет.
— От кого-же это? Мегги, у тебя есть обожатель? допрашивали девушки, с любопытством окружив Мегги.
— Письмо от мамы, а цветы от Лори, отвечала она спокойно, но не без благодарности к Лоренцу за его внимание.
— В самом деле? это от Лори? переспросила Анни, лукаво мигнув сестре.
Мегги, прочитав письмо, положила его снова в пакет и сунула в карман. Письмо было коротко, но проникнуто теплой любовью и подействовало на нее, как талисман против зависти и ложного стыда. Вид прелестных цветов довершил утешение. Чувствуя себя почти совершенно счастливой, Мегги отложила для себя несколько роз и зелени, а из остальных цветов понаделала букетов для своих приятельниц, заслужив этим от Беллы название «милейшого создания в мире».
Сестры были в восторге от букетов, и побежали показывать их своей матери, Мегги подошла к зеркалу и, с сияющим от удовольствия лицом, впутала зелень в свои волнистые волосы, а розы приколола к своему платью, которое не казалось ей более таким жалким, как прежде.
Она очень веселилась в этот вечер, танцовала до упаду и всласть наслушалась комплиментов. С ней все были очень любезны, и когда Анни упросила ее петь, то все нашли, что у нея восхитительный голос. Майор Линкольн спросил о ней: «кто эта свеженькая девочка, с такими прелестными глазками?» а мистер Моффат, танцуя с ней кадриль, любезно заметил, что «от нея веет весной». Словом, Мегги была вполне довольна, пока не случилось одно обстоятельство, которое произвело на нее глубокое впечатление.
Отдыхая после танцев в оранжерее, в ожидании своего кавалера, ушедшого за порцией мороженого, Мегги услыхала возле себя, за стеной из зелени и цветов, следующий разговор.
— Сколько ему лет?
— Должно быть шестнадцать или семнадцать.
— Это будет отличная партия для одной из них. Сэлли говорит, что они очень сблизились и что старик совсем пленен ими.
— Ловкая женщина эта миссис Марч! Как она искусно все это подвела. Но дочерям-то её, как кажется, и в голову еще не приходит ничего такого, слышался голос миссис Моффат.
— Однако она покраснела, когда получила цветы, говорил другой голос. Бедняжка! Она могла-бы быть такой миленькой, еслиб у нея были хорошие туалеты. Как ты думаешь, не обидится-ли она, если мы предложим ей одно из наших платьев на вторник?
— Не думаю, хотя она и очень горда; ведь у нея ничего нет, кроме этого несчастного тарлатанового платья. Оно сегодня же может изорваться, и тогда будет повод предложить ей другое, более приличное.
— А знаете-ли, не дурно-бы доставить ей удовольствие и пригласить к нам этого Лоренца. Это будет презанимательно. Я непременно приглашу его.
Кавалер Мегги, возвратившись с мороженым, нашел свою даму в сильном волнении. Но гордость Мегги сослужила ей на этот раз услугу, не дав ей обнаружить своего негодования и отвращения. Она была еще так наивна и доверчива, что не понимала хорошенько истинного смысла болтовни своих приятельниц.
Мегги пыталась забыть о слышанном, но не могла, и в уме её постоянно вертелись слова: «миссис Марч — ловкая женщина!» «несчастное тарлатановое платье». Мегги готова была расплакаться и бежать домой, к своим, чтоб, рассказать им все и просить совета.
Но это было невозможно, и девушке оставалось только сделать над собой усилие и скрыть свои чувства. Это ей вполне удалось. Дождавшись, наконец, той счастливой минуты, когда можно было лечь спать, она предалась своим размышлениям и додумалась до того, что у нея разболелась голова и по щекам потекли горячия слёзы. Оскорбительные слова, подслушанные ею в этот вечер, хотя очевидно говорились без всякого злого умысла, но тем не менее, нарушили её душевное спокойствие и открыли перед ней новый мир. Они точно брызнули грязью на её невинную дружбу к Лори, и даже как-будто поколебали её веру в мать, которой миссис Моффат приписала такие гнусные рассчеты. Даже гордое намерение Мегги довольствоваться простым гардеробом, приличным бедному человеку, было поколеблено непрошенным участием её подруг, для которых бедный наряд был величайшим несчастием в мире.
Бедная Мегги провела бессонную ночь и встала на другой день с красными глазами и тяжелой головой, мрачная, недовольная своими приятельницами и еще более собой, потому что у нея не хватило твердости откровенно высказать свои чувства и разъяснить все недоразумения.
В это утро все были как-то вялы, и девицы Моффат нежились в своих постелях до девяти часов. Мегги заметила некоторую перемену в их обращении с ней. В их тоне было что-то заискивающее; они внимательно слушали всё, что она говорила, и от нея не скрылись любопытные взгляды, которые они бросали на неё по временам. Перемена эта льстила Мегги, но она не могла объяснить себе причину её, пока Белла, сидевшая за своим письменным столом, не сказала ей:
— Маргарита, я послала вашему другу, мистеру Лоренцу, приглашение к нам на вторник. Мы очень желаем познакомиться с ним, собственно потому, что вам может доставить удовольствие его присутствие.
Мегги вспыхнула, но у ней явилась злая мысль подтрунить над своими приятельницами.
— Вы очень добры, но только вряд-ли он приедет, отвечала она спокойно.
— Почему-же нет, душа моя? спросила мисс Белла.
— Он слишком стар.
— Стар? о ком вы говорите? сколько же ему лет, смею спросить? вскричала мисс Клара.
— Да, под-семьдесят, отвечала Мегги, считая петли своего вязанья, чтобы скрыть душивший ее смех.
— Плутовка! Как будто не понимает, что мы говорим о молодом человеке, вскричала Арабелла, расхохотавшись.
— О каком молодом человеке? Лори еще мальчик, сказала Мегги, от которой не укрылся взгляд, брошенный Арабеллой на своих сестер.
— Говорят, он одних лет с вами.
— Нет, он ближе подходит годами к моей сестре Джо. Мне минет семнадцать в августе, возразила Мегги, приподняв голову с чувством собственного достоинства.
— Не мило-ли с его стороны, что он посылает вам цветы, лукаво заметила Анни.
— Очень мило; он часто посылает их всем нам. У Лоренцов свои оранжереи, и они знают, что мы любим цветы. Моя мать очень дружна с стариком, поэтому и мы подружились с его внуком.
Мегги полагала, что этими словами она все разъяснила.
— Наша Маргаритка еще не распустилась, обратилась Клара к Арабелле, кивнув на Мегги.
— Первобытная невинность! заметила мисс Белла, пожав плечами.
— Я еду покупать разные мелочи для моих дочерей; не надо-ли и вам чего-нибудь, барышни? спросила миссис Моффат, входя в комнату, как пава, разряженная в шелк и кружева.
— Мне ничего не надо, благодарю вас, сказала Сэлли.
— И мне тоже, начала было Мегги, но остановилась. Ей нужно было многое, но у нея не было денег.
— Что ты наденешь в субботу, спросила ее Сэлли.
— Мое белое платье, если только мне удастся исправить его. Я разорвала его вчера, отвечала Мегги, стараясь быть развязной, но чувствуя некоторую неловкость.
— Отчего-жь ты не пошлешь домой за другим, спросила Сэлли, не отличавшаяся догадливостью.
— У меня нет другого.
Мегги стоило некоторого труда произнести эту фразу, но Сэлли не заметила этого и вскричала с наивным удивлением:
— Как? одно это? вот странно!
Белла не дала ей кончить и, сделав ей знак головой, кротко сказала:
— На что Маргаритке много платьев? ведь она еще так мало выезжает. Не надо посылать домой, Маргариточка, хотя бы у вас была там целая дюжина платьев. Наденьте мое светло-голубое шелковое; мне оно слишком коротко. Не откажите мне, душка, в удовольствии видеть его на вас.
— Благодарю вас, Белла, но мне кажется, что для такой молодой девушки, как я, и мое платье еще довольно хорошо, сказала Мегги.
— Нет, уж дайте мне разок одеть вас по моему вкусу. Вот увидите, какой красавицей я вас, сделаю. Мы никого не пустим смотреть, когда будем одеваться, чтоб всех потом изумить, когда вы явитесь, как Ченереятола с крестной матерью, говорила Белла убедительным тоном.
Мегги не видела возможности отвертеться от её предложения, да притом же, по правде сказать, любопытство узнать, может-ли она быть красавицей, побуждало ее согласиться и заглушало неприятное чувство, которое внушали ей теперь Моффаты.