— Мне кажется, сэр. Ведь он всегда один — а мальчику нужны товарищи. Вот если-бы вы пускали его иногда к нам, — Правда, мы девочки, но мы постарались-бы, чтобы ему было весело у нас. Мы не забыли, какой великолепный подарок вы сделали нам в Рождество, с живостью прибавила Джо. — Та-та-та! я тут не причем, это все мой
мальчик устроил. Кстати, как поживает та бедная женщина?
— Очень хорошо, сэр, — и Джо поспешила рассказать все, что ей было известно о Гуммелях, в которых, благодаря стараниям её матери, приняли участие некоторые из их богатых знакомых.
— Вот и отец её таков же был, сказал мистер Лоренц, выслушав рассказ Джо. — Передайте вашей матушке, прибавил он, что я приду навестить ее. Однако звонят к чаю. Надеюсь, что вы, как добрая соседка, не откажетесь напиться его с нами за компанию. Пойдемте в столовую.
И мистер Лоренц, с старомодной грацией, подал ей руку.
«Что сказала-бы Мегги, еслиб видела все это?» подумала Джо, торжественно выступая под руку с своим кавалером. Глаза её блистали от удовольствия, когда она представляла себе, как она будет рассказывать обо всем этом дома.
— Гм! какой бес овладел этим малым? проворчал себе под нос старый джентльмен, при виде Лори, который стремглав сбежал с лестницы и остановился, оцепенев от удивления перед Джо, шествовавшей под руку с его грозным дедушкой.
— Я не знал, что вы приехали, сэр, сказал молодой человек, на которого Джо бросала торжествующие взгляды.
— Это видно уже потому, что ты кубарем катаешься с лестниц. Иди пить чай, да веди себя приличнее.
Мистер Лоренц потрепал мимоходом по плечу своего внука, продолжая торжественно вести свою даму, между тем как Лори проделывал у них за спиной комические эволюции, которые Джо отчасти видела. Она едва удерживалась, чтобы не прыснуть от смеха.
За чаем старик молчал, но внимательно вслушивался в разговоры своих молодых собеседников, которые казались уже старыми знакомыми. Мистер Лоренц не мог не заметить перемены, происшедшей в его внуке. Лицо мальчика разрумянилось, глаза блестели оживлением, и дедушка не мог не сознаться в душе, что внук его давно не смеялся таким веселым смехом.
«А ведь она права, мальчишке, в самом деле, скучно одному. Посмотрим, не будет ли ему веселее с этими девочками», подумал старик, прислушиваясь к веселой болтовне.
Джо нравилась ему; её наивность и простота располагали в её пользу, и к тому-же она так отлично понимала Лори, как будто выросла с ним.
Джо никогда не сошлась бы с Лоренцами, еслиб это были чопорные и надутые богачи; в присутствии подобных людей она всегда чувствовала робость и неловкость. Но дедушка и внучек были так просты и непринужденны в обращении, что девочка чувствовала себя у них, как дома, а потому и сама производила хорошее впечатление.
Джо хотела уйти сейчас после чая, но Лори удержал ее и повел в оранжерею, которая была освещена по случаю её посещения. Джо показалось, что она перенесена в какой-то волшебный сад. Она с наслаждением прогуливалась по дорожкам, любуясь цветущими стенами, освещенными мягким светом ламп, великолепными деревьями, ползучею виноградною лозой, и вдыхая в себя воздух, пропитанный ароматом. Новый друг её, между тем, нарезал самых красивых цветов, связал из них букет и, подавая его Джо, сказал с веселой улыбкой:
— Отнесите это вашей мамаше и скажите ей от меня, что я совсем выздоровел от лекарства, которое она мне прислала.
Когда они возвратились в гостиную, Джо обратила внимание на великолепное фортепиано.
— Вы музыкант? спросила она Лори.
— Да, немножко, отвечал он.
— Сыграйте что-нибудь; мне хочется рассказать Бетси, как вы играете, попросила Джо, которой почему-то казалось, что Лори не может играть плохо.
Он сел за фортепиано, а Джо встала против него и наслаждалась музыкой и ароматом своего букета. Её и без того уже высокое мнение о Лоренце еще более выросло, когда она убедилась, что он играет мастерски, хотя он как будто и не подозревал этого. Ей очень хотелось, чтоб Бетси послушала его, но она не высказала этого и только с жаром поблагодарила Лоренца, когда он кончил. Похвалы её сконфузили мальчика, но дедушка его подоспел к нему на выручку.
Довольно, довольно, не захваливайте его так. Правда, он играет недурно, но надо, чтоб он поусерднее занимался и другими предметами, которые поважнее музыки.
Джо начала собираться домой. Прощаясь с нею, мистер Лоренц сказал:
— До свидания. Я надеюсь, что вы опять придете к нам. Передайте мой поклон вашей матушке. Прощайте, доктор Джо.
Он ласково пожал девочке руку, но, тем не менее ей показалось, что он как будто был чем-то недоволен. Выйдя в переднюю, Джо спросила Лори, не сказала ли она чего-нибудь лишнего, но тот отрицательно покачал головой.
— Вы тут не причем, сказал он: он не любит, когда я играю.
— Почему это?
— Я объясню вам это в другой раз. Вас проводит домой слуга, так как сам я еще но выхожу.
— Зачем провожать? Я не важная дама, чтоб мне нельзя было ходить по улице без провожатых. Прощайте, Лори, выздоравливайте поскорее.
— Хорошо, но только вы опять приходите.
— Приду, если вы дадите мне слово, что и вы к нам придете, когда выздоровеете.
Когда Джо рассказала дома о своих похождениях, то всем членам семейства захотелось побывать в соседнем доме, и у каждого была на то своя причина: миссис Марч захотелось побеседовать с старым Лоренцом о своем отце; Мегги горела нетерпением побывать в оранжерее; Бетси мечтала о великолепном рояле, а Эмми влекло к картинам и статуям.
— Мама, как ты думаешь, почему мистер Лоренц не любит, когда Лори играет на фортепиано? выпытывала Джо.
— Я не знаю наверное, но, думаю, потому что сын его, отец Лори, был женат на итальянке, которая была певицей. Гордый старик был очень недоволен этим браком. Мать Лори была добрая и прелестная женщина; но старик не любил ее и не виделся с сыном после того, как тот женился. Родители Лори умерли, когда он был еще малюткой, и дедушка взял его к себе. Не мудрено, что Лори любит музыку; он наследовал любовь к ней от матери, да и к тому же он родился в Италии, отечестве музыки. Но его музыкальные способности напоминают старику женщину, которую он не любил, а потому он и хмурится, когда внучек его играет.
— Да это целый роман, заметила Мегги.
— И глупый роман, прибавила Джо. — Почему бы не предоставить мальчику быть артистом, если он расположен к этому? Зачем посылать его в ненавистную ему школу?
— Так вот отчего у него такие красивые глаза и такие изящные манеры! Ведь все итальянцы красавцы, сказала Мегги, которая была немножко сентиментальна. Я видела его на вечере у миссис Гардинер. Помнишь, Джо, как он был тогда мил с нами? Вот и теперь, тоже, разве не мило он выразился на счет лекарства, которое послала ему мама?
— Да, это он намекал на бламанже, сказала сметливая Джо.
— Глупенькая! на какое бланманжё? Он говорил о тебе!
В самом деле? вскричала Джо, широко раскрыв глаза. Подобной мысли ей даже и в голову не приходило.
— В жизнь мою не встречала я такой простушки! Она даже не понимает комплимента! вскричала Мегги, с видом девицы, сведущей по этой части.
— Я считаю комплименты величайшей глупостью и буду очень благодарна тебе, если ты перестанешь городить вздор. Лори славный мальчик, мы будем с ним друзьями, без всяких твоих сентиментальностей и прочей чепухи. Он скучает, у него нет мамы, пускай же он приходит к нам, чтоб ему было повеселее. Не правда ли, мама?
— Конечно; мы всегда будем рады твоему молодому другу, Джо, и я надеюсь, что вперед Мегги не забудет, что чем дольше дети остаются детьми, тем лучше.
Глава VI. Бетси находит свое счастье.
Соседний дом сделался каким-то сказочным дворцом для наших девочек; каждой из них до смерти хотелось побывать в нем и только суровый мистер Лоренц наводил на них страх. Но после того, как он побывал у Марчей и перекинулся несколькими шутливыми словами с каждой из девочек, все они, кроме робкой Бетси, перестали бояться его.
Впрочем, было еще одно маленькое обстоятельство, которое, казалось, должно было мешать сближению; Марчи были бедны, а Лори был богат. Сначала они затруднялись принимать от него одолжение, за которое не могли отплатить тем же; но вскоре они убедились, что Лори сам считал себя в долгу у них и не знал чем выразить свою благодарность за материнское обращение с ним миссис Марч, за веселое общество и за все удовольствие, которое он находил в их неприхотливом доме. Поэтому они вскоре отбросили свою гордость и обменивались с Лоренцом маленькими услугами, не задаваясь вопросом, кто кому более обязан. Время проходило так весело, как никогда, и новая дружба росла с каждым днем. В семействе миссис Марн все полюбили Лори, который, с своей стороны, сообщил по секрету своему воспитателю, что Марчи — славные девочки.
Рано лишившись матери и не имея сестер, Лори невольно подчинился их женскому влиянию и занятая жизнь их заставила его устыдиться своей праздности. Книги уже успели ему прискучить, его более интересовали живые люди. Воспитатель его, мистер Брук, принужден был давать не совсем благоприятный отчет об его занятиях, потому что Лори не сиделось на месте и он все бегал к Марчам. Но, к удивлению воспитателя, старый мистер Лоренц смотрел на это сквозь пальцы.
— Пускай отдохнет, потом он наверстает потерянное, успокоивал он воспитателя. Наша добрая соседка миссис Марч говорит, что Лори слишком много занимается, что ему нужно общество молодежи, игры, движение, и мне кажется, что она права. Пусть его побалуется; пускай сидит в этом маленьком женском монастыре, если ему это нравится. Ведь надо сознаться, что миссис Марч понимает в воспитании детей более, чем мы с вами, мистер Брук.
Весело шло время для нашей молодежи! Каких только игр не придумывали они! То устроивали живые картины, то катались на коньках, то отправлялись куда нибудь в санях. Вечера они проводили в старой гостиной Марчей, или всей семьей делали нашествие на большой соседний дом. Мегги могла во всякое время прогуливаться в оранжереях, и в букетах у нея уже не было недостатка; Джо с жадностью набросилась на библиотеку и подчас выводила из себя старого джентльмена своими спорами с ним; Эмми всласть любовалась картинами и копировала их. Лори был неподражаем в роли гостеприимного хозяина, что же касается Бетси, то хотя она и вздыхала по великолепному роялю, но не могла отважиться вступить в «благословенное жилище», как называла Мегги соседний дом. Правда, раз было Бетси решилась пойти туда вместе с Джо, но старый джентльмен, не зная до какой степени она робка, так сурово посмотрел на нее из под своих нависших бровей и так сердито крякнул, что у Бетси от испуга задрожали ноги и она опрометью убежала домой, где объявила матери, что никогда более не пойдет к соседям и отказывается от удовольствия слушать прелестную музыку.
Никакие убеждения, никакие соблазны не могли заставить ее превозмочь страх до тех пор, пока слух о нем не дошел какими-то неведомыми путями до виновника его, который вскоре поправил дело. Во время одного из своих визитов к Марчамъ1 мистер Лоренц искусно свел речь на музыку и рассказал столько любопытных анекдотов о великих певцах и певицах, которых он слышал или знавал, что Бетси, слушавшая его сначала из своего угла, начала потихоньку приближаться к нему, с широко раскрытыми глазами и с пылавшими от волнения щеками, и очутилась, наконец, за спинкой его стула.
Мистер Лоренц делал вид, что не замечает ее. Он заговорил об уроках Лори, об его учителях и вдруг, как будто ухватившись за мелькнувшую ему новую мысль, сказал, обращаясь к миссис Марч:
— Мой внук перестал заниматься музыкой, и я доволен этим; я не жалаю, чтобы он слишком пристращался к ней. Но инструмент портится, когда на нем никто не играет, а потому не пожелает ли которая-нибудь из ваших дочерей упражняться на нем, хотя бы только для того, чтоб он не расстраивая ей
Бетси сделала шаг вперед и крепко сжала руки, потому что первым движениям её, при словах мистера Лоренца, было захлопать в ладоши. У. нея захватило дух от радости при одной мысли, что она может играть на таком великолепном инструменте.
Старый джентльмен, не дожидаясь ответа миссис Марч, кивнул головой с особым свойственным ему видом и, улыбнувшись, продолжал:
— Если которая-нибудь из ваших девиц пожелает воспользоваться моим приглашением, то она может приходить во всякое время; ее никто не увидит. Я сижу целый день в моем кабинете, на другом конце дома; Лори редко бывает дома, а прислуга, убрав комнаты, не входит более в гостиную.
Сказав это, мистер Лоренц встал, собираясь уходить, и Бетси решилась, наконец, заговорить с ним, так как предложение его превосходило её самые смелые мечты.
— Передайте же мое предложение вашим дочерям, прибавил он; — а если они не захотят воспользоваться им, то пускай не стесняются.
В эту минуту в его руку проскользнула маленькая ручка и нежный голос робко произнес.
— О, сэр, они будут очень, очень благодарны вам.
— А! это вы — музыкантша? спросил старик, удержавшись, от своего обычного: «гм!» и ласково взглянув на девочку.
— Я Бетси. Я ужасно люблю музыку и непременно буду приходить к вам играть, если вы уверены, что меня никто не услышит, то есть, если я никого не обеспокою, поправилась она, сама дивясь своей храбрости.
— Никого, дитя мое. Вы можете брянчать, сколько хотите; я буду очень благодарен вам за это.
— Как вы добры, сэр, сказала Бетси, раскрасневшаяся, как роза, и пожала руку старика, не находя слов, чтоб выразить ему свою признательность. Он так дружески глядел на нее, что она не боялась его более. Мистер Лоренц отвел волосы от её лба и, посмотрев на нее с минуту, с чувством сказал:
— И у меня была когда-то такая же девочка; и у нея были такие же глаза! Благослови вас Бог, дитя мое. Прощайте, миссис Марч.
С этими словами он торопливо вышел из комнаты, а Бетси в восторге бросилась на шею к матери и потом побежала поделиться радостью с семейством Гуммель, так как сестер её не было дома. Весь тот вечер она весело распевала, а ночью насмешила своих сестер, забарабанив во сне какие-то варьяции по носу Эмми.
На следующий день, заметив, что оба Лоренцы ушли со двора, Бетси, после некоторого колебания, решилась отправиться в соседний дом, и тихо, как мышка, прокралась в гостиную, где стоял её кумир.
Случайно или нет, на фортепиано лежало несколько хорошеньких легких музыкальных пьес, и Бетси, прислушавшись и осмотревшись вокруг, коснулась дрожащими руками инструмента. Через минуту она забыла и свой страх, и все на свете, и вся предалась наслаждению, которое доставляла ей музыка, звучавшая для нея как голос дорогого друга.
Она играла до тех пор, пока за ней не прислали Анну, чтобы звать обедать; но у Бетси не было в этот день никакого аппетита; она только улыбалась и посматривала на всех, с выражением полного блаженства.
С этого дня маленькая девочка, в темном бурнусе, с накинутым на голову капюшоном, каждый день пробиралась за плетень, и в большой гостиной соседнего дома начал появляться и исчезать какой-то невидимый дух, который оглашал музыкой безмолвный дом Лореацов. Бетси не подозревала, что мистер Лоренц зачастую отворял дверь своего кабинета, чтобы послушать старые мелодии, которые он очень любил. Она не подозревала и того, что Лори часто сторожил в передней, чтобы в гостиную не входили слуги и не смущали её спокойствия, и ей и в голову не приходило, что тетрадь с этюдами и новые пьесы, которые она находила на пюпитре, предназначались собственно для нея.
Дори, бывая у Марчей, нередко беседовал с Бетси о музыке, и беседы эти были ей полезны, потому что в них объяснялось для нея многое, что затрудняло её в музыкальных упражнениях. Она была очень благодарна за это Лори. Словом, Бетси была счастлива, и — что не часто случается — находила, что ей ничего более не остается желать. Но ей было послано новое счастье, которого она, во всяком случае, заслуживала.
Спустя несколько дней после того, как начались, музыкальные упражнения в доме Лоренцов, Бетси сказала своей матери:
— Мама, я хочу вышить туфли мистеру Лоренцу. Он так добр ко мне, что мне очень хотелось-бы отблагодарить его чем-нибудь за это.
— Что-же, прекрасно! вышей ему туфли, а я отдам их потом отделать. Сестры помогут тебе, и мистер Лоренц, конечно, останется доволен, отвечала миссис Марч, которая всегда с особенным удовольствием исполняла маленькие желания Бетси, редко просившей чего-нибудь для себя.
После долгих совещаний с Мегги и Джо, для туфлей был выбран букет анютиных глазок, Бетси прилежно работала; она была искусная и проворная рукодельница, и туфли были окончены прежде, чем успели надоесть. Тогда Бетси написала короткую записку и, положив, с помощью Лори, туфли и записку на письменный стол мистера Лоренца, когда он еще спал, стала с волнением дожидаться ответа.
Но прошел целый день и часть следующого дня, а ответа не было и Бетси начала уже опасаться, не рассердила-ли она своего капризного старого друга. Наконец, однажды после обеда, когда она возвращалась домой с своей бедной куклой Жанной, которую водила гулять, она увидела три головы, торчавшие из окна гостиной, а затем и три пары рук, высунувшихся из того-же окна. Головы закивали, руки замахали и три голоса дружно закричали:
— Бетси, или скорее! к тебе есть письмо!
— Бетси, что он прислал тебе! крикнула Эмми, делая энергические жесты, но Джо не дала ей кончить и поспешно захлопнула окно.
Бетси опрометью побежала домой. Сестры встретили ее на пороге и, подхватив под руки, с торжеством повели в гостиную. При входе туда они остановились и все разом заговорили, перебивая друг Друга.
— Посмотри, что он тебе прислал! посмотри!
Бетси взглянула и побледнела от неожиданной радости: в гостиной стояло маленькое пианино, на крышке которого лежало письмо, адресованное на имя «Мисс Елизаветы Марч.»
— Неужели это мне? обратилась она к Джо, едва держась на ногах от волнения.
— Тебе, душа моя, тебе! Каков подарок? Какой добрый этот мистер Лоренц! Добрее его, я думаю, и на свете никого нет. В письме вложен ключ. Мы не распечатывали без тебя, но нам ужасно хочется знать, что он пишет, тарантила Джо, обнимая сестру и подавая ей записку.
— Прочти ты, Джо; я совсем не могу. Мне хочется прыгать. О, какая радость!
И Бетси уткнула свое лицо в фартук Джо, не зная, что делать от избытка счастья. Джо распечатала письмо и расхохоталась, потому что письмо начиналось следующими словами:
«Милостивая государыня, дорогая мисс Марч…»
— Как это хорошо! еслиб мне кто-нибудь так написал! вскричала Эмми, которой чрезвычайно понравилось такое почтительное обращение.
Джо продолжала читать:
«…Много туфлей износил я в мою жизнь, но ни одна пара не приходилась мне так по ноге, как ваши. Анютины глазки — мои любимые цветы. Они будут напоминать мне о моем маленьком друге. Я не люблю оставаться в долгу, а поэтому надеюсь, что вы позволите вашему старому другу подарить вам вещь, принадлежавшую маленькой внучке, которую он потерял. С искреннею благодарностью и желанием всего лучшого остаюсь ваш признательный друг и Тиокорный слуга
Джемс Лоренц».
— Ну, Бетси, ты должна гордиться такою честью. Лори рассказывал мне, как любил мистер Лоренц свою внучку и как он дорожит всеми её вещами. Верно он очень расположен к тебе, если дарит тебе её пианино.
— Вот что значит иметь добрые глаза и любить музыку, сказала Джо, стараясь успокоить Бетси, которая все еще дрожала от радости.
— Посмотри, и канделябры, и пюпитр, и табуретка, — все тут есть, прибавила Мегги, открыв инструмент и рассматривая все его принадлежности.
— И как он мило пишет: «ваш покорнейший слуга Джемс Лоренц!» Я. расскажу это девочкам в школе; я уверена, что все они придут в восторг от мистера Лоренца, сказала Эмми, у которой это почтительное письмо не выходило из головы.
— Покажи-ка, Бетси, как играют на этой музыке, вмешалась Анна, принимавшая участие во всех семейных радостях и горестях.
Бетси заиграла и все нашли, что лучше этого инструмента ничего и быть не может. Пианино было только-что настроено и приведено в наилучший порядок; но, как оно ни было красиво, а все же лучшим украшением его было счастливое личико сидевшей за ним Бетси, которая мягко прикасалась к клавишам, слегка нажимая педаль.
— Ты должна пойти поблагодарить мистера Лоренца, лукаво сказала Джо, никак не ожидая, что её застенчивая сестра тотчас-же решится на это.
— Да, я сама об этом думала. Надо сделать это теперь-же, а не то, если я буду долго раздумывать, то мне сделается страшно и я ни за что не пойду.
Сказав это, Бетси, к несказанному удивлению всего семейства, храбро направилась к двери и, выйдя в сад, пошла прямо к дверям соседнего дома.
— Тут что-то не ладно! Эта музыка совсем вскружила ей голову. Она ни за что не побежала-бы туда, еслиб была в полном рассудке, проворчала Анна, поглядев в окно вслед за убежавшей Бетси; что же касается девочек, то они онемели от удивления.
Но они удивились-бы еще больше, еслиб были свидетельницами того, что произошло в доме Лоренцов. Бетси, подойдя к двери кабинета старика, постучала, не давая себе времени на размышление. Резкий голос крикнул: «Войдите!» и Бетси, отворив дверь, прямо направилась к столу, за которым сидел её пожилой друг. Он с удивлением глядел на нее. Бетси протянула ему руку и, с легкою дрожью в голосе, начала-было приличную случаю речь:
«Я пришла поблагодарить вас, сэр…» Но, взглянув ему в глаза и встретив его ласковый взгляд, она вдруг позабыла все, что хотела сказать, и, помня только, что он потерял внучку, которую очень любил, обвила его шею руками и крепко поцеловала его.
Еслиб потолок обрушился на мистера Лоренца, то и тогда он был-бы менее ошеломлен, но в то же время этот доверчивый детский поцелуй доставил ему такое удовольствие, какого он уже давно не испытывал, и глубоко тронул его. Вся его суровость растаяла, как снег от солнечного луча. Он посадил девочку к себе на колени и прижался своею морщинистою щекой к её розовой щечке. Ему действительно показалось в эту минуту, что его маленькая внучка возвратилась к нему, и Бетси, совсем переставшая бояться, уселась подле него и разболталась с ним, как с давнишним другом. Мистер Лоренц проводил ее потом до самой валики сада и, дружески распростившись с ней, пошел обратно своею осанистою военною поступью, придававшею величавость его фигуре.
Сестры Бетси, смотревшие в окно, выразили, каждая по своему, свое изумление при виде такого внезапного превращения сурового старика: Эмми так завозилась, что чуть не выпала из окна; Джо проделала какие-то невозможные на, а Мегги, подняв руки к небу, вскричала, что надо вскоре ожидать светопреставления.
Глава VII. Эмми в юдоли слез и испытаний.
— Этот мальчик — настоящий циклоп, не правда-ли? говорила Эмми, глядя вслед Лори, вихрем пронесшагося на верховой лошади мимо дома Марчей.
— Как ты смеешь говорить это? разве ты не видишь, что у него оба глаза целы? Да еще какие хорошенькие глаза! вскричала Джо, всегда готовая постоять за своего друга.
— Никто и не хулит его глаз. Не понимаю, отчего ты так взбеленилась. Я хотела только сказать, что он отлично ездит верхом.
— Бог ты мой! ведь эта дурочка хотела сказать центавр, да вместо того назвала Лори циклопом! вскричала Длю, покатившись со смеху.
— Что же тут смешного? lipcus laguna вот и все, щегольнула Эмми, думая уничтожить Джо своею ученостью. Как-бы мне хотелось иметь хотя частицу тех денег, которые тратит Лори на эту лошадь, прибавила она про себя, но довольно громко.
— На что они тебе? мягко спросила Мегги, между тем как Джо хохотала над своеобразною латынью Эмми.
— Мне страх, как нужны деньги! я ужасно много задолжала, а мои карманные деньги я еще не скоро получу.
— Задолжала? ты Эмми? что это значит? и Мегги тревожно взглянула на сестру.
— Да; я должна по меньшей мере дюжину лимонных цукат и не могу отдать их, пока не получу денег, потому что мама запретила мне забирать в лавке в долг.
— Как же ты так много задолжала? Разве у вас теперь в моде цукаты? Ведь недавно были резиновые мячики. Говоря это, Мегги с трудом удерживалась от улыбки, которая была бы совершенно неуместной, потому что Эмми говорила очень серьёзно.
— Да, теперь у нас все едят цукаты, а кто не ест, тот, значит, скуп. Мы все сосём их теперь во время классов и обмениваемся ими на карандаши, ни бисерные колечки, на бумажные куклы, на всякую всячину. Чтобы доказать дружбу, надо угостить лимонными цукатами, а чтобы доказать ненависть, надо есть их перед носом врага и не предлагать ему ни кусочка. Представь-же себе только, что я еще никого не угощала. Но я обязана сделать это. Это долг чести.
— Сколько же тебе нужно денег, чтоб восстановить твою честь? спросила Мегги, вынимая свое портмоне.
— Одного квартера хватит с избытком, отвечала Эмми, и даже еще останется, чтобы угостить и тебя.
— Вот тебе деньги; но, смотри, будь рассчетлива, их немного.
— Душка, Мегги! как я тебе обязана! Ты представь себе только, что я не съела еще ни одного кусочка на этой неделе! Мне уже совестно было брать, когда мне предлагали.
На следующий день Эмми пришла в школу, немного опоздав, но все-таки не могла удержаться, чтоб не похвастаться своим запасом цукат. Она развернула сверток отсыревшей серой бумаги и выложила ломтики на показ, а потом снова завернула их и засунула в отдаленный угол своего пюпитра. В классе прогесся слух, что Эмми Марч принесла целую груду лакомств и задаст после урока угощение своим друзьям. В виду этого ее начали осаждать любезностями, так что она не знала даже, как и отделаться от них. Китти Браун заблаговременно пригласила ее к себе на угощение цукатами; Мери Кингсли приставала, предлагая носить её часы впредь до востребования, а Дженни Сноу, острившая перед тем самым оскорбительным образом над бесцукатным положением Эмми, прикусила свой ядовитый язычок и даже вызвалась помочь ей сделать трудные арифметические задачи. Но Эмми не забыла колких замечаний мисс Сноу насчет «некоторых особ, которые, несмотря на свой приплюснутый нос, всегда чуют, где пахнет лимонами и всегда сами напрашиваются на угощение», и потому поспешила разрушить надежды «этой язвительной девчонки». Эмми отправила к ней телеграмму такого содержания: «не прикидывайтесь пожалуста такой услужливой: вы не получите ни одного кусочка».
Случилось так, что в то самое утро школу посетило одно высокопоставленное лицо. К великой зависти мисс Сноу, географические карты Эмми, очень красиво раскрашенные, удостоились при этом случае громких похвал, и Эмми, преисполненная гордости, сделалась похожа на ученую паву.
Но увы! гордость всегда бывает наказана; мстительная Дженни Сноу съумела нанести решительный удар своему врагу. Едва только высокий посетитель, истощив весь запас похвал, вышел из комнаты, как Дженни подошла к учителю, мистеру Девису, и под предлогом, что ей нужно спросить его о чем-то, шепнула ему, что у Эмми Марч спрятан в пюпитре целый пакет лимонных цукат.
Здесь нужно пояснить, что мистер Девис считал почему-то лимоны запретным плодом и дал торжественную клятву подвергнуть публичному наказанию всякую ученицу, у которой найдется это лакомство. Жизнь этого многоиспытанного человека проходила в постоянной борьбе с воспитанницами. Он зачастую устроивал фейерверки, бросая в печку конфискованные книги и газеты; он пытался уничтожить частную почту, запрещал давать разные прозвища и рисовать каррикатуры, словом, употреблял все меры, чтобы приучить к дисциплине полсотни шаловливых девочек, но похвальные усилия его оставались почти без всякого результата. Как ни несносны бывают мальчики, но с девочками справляться еще труднее, в особенности нервному джентльмену, с деспотическими наклонностями и с таким-же призванием к педагогии, как у знаменитого «д-ра Блимбера» в романе Диккенса. Мистер Девис знал кое-что из латинского и греческого языков, имел кое-какие понятия об алгебре и других науках, и потому считался образцовым учителем; что-же касается до нравственного его влияния на учениц и уменья обращаться с ними, то об этом в пансионе, где он учил, никто не заботился. Донос на Эмми был сделан в самую несчастную минуту; мистер Девис был как-то особенно не в духе и Дженни Сноу очень хорошо заметила это. Он выпил в то утро слишком крепкого кофе; к тому-же дул восточный ветер, обыкновенно усиливавший его ревматизм, и вдобавок ему казалось, что ученицы недовольно почтительны с ним. Девочки по просту говорили в такие дни, что «Девис зол, как чорт».
При слове «цукаты» он вспыхнул, как порох; желтое лицо его побагровело и он с такой силой стукнул кулаком по столу, что Дженни поспешила убраться на свое место.
«Милостивые государыни», начал он, «прошу вашего внимания».
При этом торжественном восклицании, наполнявшее класс жужжанье мгновенно смолкло и пятьдесят пар черных, голубых, серых и карих глаз подобострастно устремились на гневное лицо педагога.
— Мисс Марч, начал он. пожалуйте сюда. Эмми поднялась с места, стараясь сохранять наружное спокойствие, но сердце её стучало от страха, потому что на совести её лежали тяжелым бременем засахаренные лимоны.
— Захватите с собою цукаты из вашего пюпитра, послышалось неожиданное приказание, приковавшее Эмми к полу.
— Не бери всех, шепнула её соседка, отличавшаяся предусмотрительностью.
Эмми торопливо вытряхнула из свертка с полдюжины ломтиков, а остальные подала мистеру Девису, с тайной надеждой, что от их чудного аромата смягчится даже его суровое сердце. Но, к довершению несчастья, мистер Девис терпеть не мог лимонного запаха и неприятное ощущение еще более раздражило его.
— Все-ли здесь? спросил он.
— Почти все, пробормотала Эмми.
— Подайте остальное.
Эмми, бросив отчаянный взгляд на свою соседку, исполнила и это приказание.
— Вы совершенно уверены, что там не осталось более ничего?
— Ничего, не осталось, сэр.
— Хорошо, теперь берите по два ломтя и бросайте эту мерзость за окно.
Единодушный вздох — почти стон, послышался на всех скамьях, когда девочки потеряли последнюю надежду спасти хотя часть любимого лакомства. Эмми, раскрасневшись от стыда и досады, двенадцать раз переходила от стола к окну и в ту минуту, когда она выпустила из рук последнюю осужденную пару ломтиков, которая показалась ей особенно сочной и вкусной, с улицы раздался радостный крик, переполнивший чашу огорчения: крик этот показывал, что угощение досталось их заклятым врагам, уличным мальчишкам. Это было уже слишком! Девочки устремили на неумолимого Девиса негодующий взгляд и одна из них, страстная охотница до цукат, даже разрыдалась. Но наказание еще не кончилось. Когда Эмми, совершив последнее путешествие от стола к окну, возвратилась на свое место, мистер Девис, после зловещого «гм!», внушительно сказал:
— Милостивые государыни! вы помните, конечно, что я говорил вам неделю тому назад. Я не могу допустить, чтоб меня ослушивались. Я никогда не отступаю от моего слова. Мисс Марч, протяните вашу руку.
Эмми вздрогнула и-спрятала за спину обе руки. Она обратила на учителя умоляющий взгляд, который был красноречивее всяких слов, и так как она была любицею Девиса, то, быть может, сердце его и смягчилось-бы и он отступил-бы на этот раз от своего слова. Но на беду Эмми одна из девочек выразила свое негодование громким ропотом, который окончательно рассердил старого учителя. В ответ на немую просьбу Эмми он грубо закричал.
— Протяните вашу руку, мисс Марч!
Эмми была слишком горда, чтобы плакать и просить пощады; она стиснула зубы, с вызывающим жестом откинула голову назад и, не моргнув, выдержала несколько звонких ударов линейкой по маленькой ладони. Все это было делом одной минуты и нельзя сказать, чтобы удары были сильны; но для Эмми это было все равно; она знала только, что ее ударили, в первый раз в жизни ударили; в глазах её выразилась такая глубокая обида, как еслиб ей дали пощечину.
— Встаньте теперь у доски и стойте там до окончания класса, скомандовал мистер Девис, решившийся выдержать строгость до конца.
Это было уже слишком! Эмми не знала, куда спрятаться от устремленных на нее глаз, а тут ее выставляли еще на позорище перед всем классом! У нея подкашивались ноги; слезы душили ее, но горькое чувство обиды и мысль о торжестве Дженни Сноу придали ей тверд ють. Заняв позорное место, она обернулась лицом к камину, чтоб никто не видел её, и стояла такая неподвижная и бледная, что девочки не могли учиться, видя перед собою эту маленькую фигуру, исполненную немого отчаяния.
Самолюбивая и гордая Эмми никогда не забыла стыда, который она испытала в эту четверть часа. Что другим девочкам показалось-бы, может быть, самым обыкновенным случаем, то для Эмми было тяжелым уроком, потому что в продолжение всей своей двенадцатилетней жизни она не слыхала, у себя дома, ни одного бранного слова и ей никто не наносил еще такой обиды, какую нанес старый учитель. Мысль, что скажут дома, не давала ей покоя и заставляла ее забывать, и горевшую от ударов руку, и горькое чувство оскорбления.
Пятнадцать минут показались ей целым часом, наконец, раздался звонок и пытка Эмми кончилась.
— Теперь вы можете уйти, мисс Марч, сказал мистер Девис, который сам был заметно смущен. Он долго потом не мог забыть укоризненного взгляда, который бросила на него, уходя, его обиженная фаворитка. Она ни с кем не простилась и прямо прошла в переднюю, где торопливо собрала свои вещи, чтоб уйти из школы «навсегда», как она решила про себя в порыве негодования.
Придя домой в сильном волнении, Эмми рассказала о случившемся. Сестры вполне разделили её чувства и целый вечер толковали о «низком поступке» Девиса. Миссис Марч молчала, но казалась расстроенной и с нежностью утешала дочь. Мегги смачивала пострадавшую руку глицерином и слезами; Бетси сознавалась, что даже её возлюбленные котята не могут утешить после такой обиды; Джо, пылая гневом, кричала, что Девиса надо немедленно посадить в тюрьму, а старая Анна с таким ожесточением толкла сухари для пуддинга, как будто в ступе лежал сам «негодяй» Девис.
Патетический уход Эмми был замечен только её ближайшими соседками; но что не ускользнуло от внимания проницательных девочек, так это то, что мистер Девис сделался необыкновенно кроток и как-то особенно рассеян. Перед окончанием классов в школу пришла Джо — и, с мрачным видом, вручила этому джентльмену записку от своей матери, а потом, собрав оставшиеся пожитки Эмми, вышла в переднюю и тщательно отерла ноги о половик, как бы желая отряхнуть с них школьную пыль.
— Ты не будешь более ходить в школу, но ты должна учиться понемногу каждый день, вместе с Бетси, говорила в тот вечер миссис Марч своей дочери. Я вообще не одобряю телесных наказаний. Мне не нравится также и метод преподавания мистера Девиса, да и от подруг твоих ты вряд ли могла научиться чему-нибудь хорошему. Но прежде чем поместить тебя куда-нибудь в другое место, я должна посоветоваться с твоим отцом.
— Как я рада, мама, что не буду больше ходить в эту школу! Я желала-бы, чтобы всех девочек разобрали оттуда и чтоб этот злой Девис должен был совсем закрыть ее. Не могу вспомнить без сожаления об этих чудесных цукатах! со вздохом прибавила она.
— А я так совсем не жалею о том, что их у тебя отняли, строго заметила миссис Марч, к великому огорчению Эмми, рассчитывавшей на полное участие к её горю.
— Неужели ты рада мама, что меня осрамили перед всем классом? вскричала Эмми.
— Этому я, конечно, не рада; я не прибегла-бы к таким крутым мерам; но, признаюсь, я не уверена в том, что на тебя лучше подействовали бы мягкие меры. Ты начинаешь уже слишком много думать о себе, душа моя; пора исправиться от этого. Ты — добрая девочка и у тебя много хороших качеств, но ты не должна стараться выставлять их, потому что хвастовство все портит. Будь поскромнее, если хочешь, чтобы другие тебя ценили.
— Да, я знаю один такой пример, вмешался Лори, игравший в шахматы с Джо. Я знавал одну девочку, у которой была замечательная способность к музыке. Но она и не подозревала этого; ей и в голову не приходило, какие хорошенькие штучки она импровизировала, когда думала, что ее никто не слушает, и еслиб кто-нибудь сказал ей об этом, то она приняла бы это за насмешку.
— Как бы мне хотелось познакомиться с этой девочкой, может быть она помогла-бы мне, ведь я такая бестолковая! сказала Бетси, внимательно слушавшая речь Лори.
— Да она и без того во всем вам помогает, ответил Лори с таким плутовским взглядом, что Бетси поняла его намек — и, вспыхнув от неожиданного комплимента, уткнула в подушку дивана свое закрасневшееся лицо.
Джо позволила Лори выиграть партию за то, что он съумел оценить её дорогую Бетси; но сама стыдливая девочка после этого, ни за что, не хотела ни играть, ни петь, так что вечер прошел-бы без музыки, еслиб Лори не вызвался заменить Бетси. Он пел с большим увлечением — и казался, в этот вечер, в особенно хорошем расположении духа, хотя в доме Марчей он вообще бывал весел. Когда он ушел, то Эмми, которая все время была задумчива, как будто ее занимала какая-то мысль, спросила у миссис Марч:
— Мама, как ты находишь, Лори совершенство или нет?
— Он получил отличное воспитание и при этом он очень даровитый мальчик; из него выйдет замечательный человек, если его не избалуют, отвечала миссис Марч.
— А он не занят собою? продолжала допрашивать Эмми.
— Нисколько, потому-то он так мил, и потому-то все его так и любят, что он совсем не думает о себе. Талант и хорошие качества всегда заметны, и чем меньше их выставляют, тем больше они ценятся.
— Хвастаться своими талантами — это все равно, что надевать на себя зараз все свои шляпки, платья и ленты, чтоб показать, как у нас много нарядов, пояснила Джо и нравоучение заключилось смехом.
Глава VIII. Джо на скользком пути.
— Мегги! Джо! куда вы? спросила Эмми, войдя после обеда в комнату сестер и увидев, что они куда-то собираются. Таинственный вид, с каким они это делали, подстрекнул её любопытство.
— Не твое дело; маленькие девочки не должны соваться туда, где их не спрашивают, резко ответила Джо.
Для меньших братьев и сестер нет худшей обиды, как фраза: «не твое дело». Эмми закусила губу, но решилась, во что бы то ни стало, выпытать секрет, хотя бы ей пришлось для этого докучать сестрам целый час. Она обратилась к Мегги, которая почти никогда ни в чем ей не отказывала.
— Скажи мне, душечка, куда вы собираетесь? допрашивала она, и отчего вы не берете меня с собою? Что я буду делать дома? Бетси няньчится с своими куклами.
— Мы никак не можем взять тебя, милочка! Подумай, как же мы тебя возьмем, когда ты не приглашена, начала-было Мегги, но Джо с нетерпением прервала ее:
— Полно рассуждать с нею, Мегги. Мы не можем взять тебя, Эмми, — вот и все! Пожалуйста, не приставай к нам, ты только испортила бы нам вечер.