— Благодари судьбу, что она наградила тебя болтушкой-сестрой. Что если бы и я повесила нос, как ты? что из этого вышло бы хорошого? Полно же хмуриться; давай лучше смеяться, и в виде ободрения Джо ударила сестру по плечу. Но вскоре девушки простились и разошлись в разные стороны. Каждая несла свою горячую булку и каждая давала себе слово не падать духом, несмотря на дурную погоду, на утомительный труд и на неудовлетворенные желания молодости.
После того, как мистер Марч лишился своего состояния, выручая из беды одного из своих друзей, две старшие девочки попросили позволения работать, чтоб не быть в тягость отцу и матери. Родители согласились, будучи уверены, что чем раньше дети их привыкнут к труду и сделаются самостоятельными, тем лучше для них. Обе девушки принялись за дело с удивительным рвением. Маргарита нашла себе место приходящей учительницы и, несмотря на маленькое жалованье, считала себя в первое время совершенно богатой.
Как она сама сознавалась, она любила роскошь; бедность огорчала ее больше всего. Впрочем, Маргарите тяжелее было переносить лишения, чем другим сестрам, так как она помнила то время, когда семейство её жило в великолепном доме, в котором всегда было шумно и весело.
Нужно отдать справедливость Мегги, она делала над собой усилия, чтоб свыкнуться с своим положением и не завидовать богатым, но мудрено ли, что молодой девушке хотелось пользоваться всем тем, чем пользовались другие. Старшие дочери семейства Кинг, у которого она была гувернанткой, были постоянно у нея на глазах, и ей зачастую приходилось видеть роскошные бальные наряды и букеты, слышать веселую болтовню о балах, театрах, концертах, и убеждаться в том, что другие имеют возможность тратить деньги на пустяки, между тем, как она и вся её семья принуждены были отказывать себе в необходимом.
Бедная Мегги редко жаловалась, но, при виде несправедливости судьбы, она ожесточалась иногда против всего на свете. Она еще не сознавала, как щедра была к ней природа, дав ей такие блага, которые одни только и делают людей счастливыми.
Джо также имела свои трудовые деньги. Она понравилась своей тетушке, миссис Марч, болезненной женщине, нуждавшейся в расторопной девушке, которая ухаживала-бы за ней. Эта пожилая особа, будучи бездетною, изъявляла даже желание взять к себе на воспитание одну из своих племянниц, когда дела отца их растроились, и была очень оскорблена его отказом. Друзья Марчей говорили, что они лишили себя этим всех шансов на получение доли в наследстве богатой старухи, но непрактические люди эти отвечали:
— Мы не расстанемся с нашими дочерьми ни за какие богатства в мире. Мы будем жить вместе и поддерживать друг друга нашею взаимною любовью.
Старая лэди долго дулась на своих родственников, но, встретив однажды Джо у общих знакомых, она так пленилась её оригинальностью, что предложила ей у себя место компаньонки и чтицы. Зная капризный характер старухи, Джо не слишком обрадовалась этому предложению; но так как ей не представлялось ничего лучшого, то она решилась взять это место и, сверх всякого ожидания, съумела ужиться с своей раздражительной тетушкой. Между ними, правда, бывали стычки, и Джо не раз объявляла дома, что она не может долее выносить капризов тетки; но старуха всякий раз первая протягивала руку примирения и так убедительно просила племянницу возвратиться к ней, что у той не хватало духа отказать, тем более, что она даже полюбила брюзгливую тетю Марч.
Но главной приманкой в её доме была для Джо огромная библиотека, в которую никто не заглядывал, кроме нея, со времени смерти её дяди. Джо очень живо помнила этого доброго старого джентльмена, который строил ей дороги и мосты из огромных лексиконов; рассказывал et интересные истории о картинках, которые она рассматривала в его латинских книгах, покупал et карты и пряники.
Мрачная, пыльная комната, с бюстами, смотревшими с высоких книжных шкафов, с покойными креслами и глобусами, а главное, с бесчисленным множеством книг, которые уносили Джо в новый незнакомый ей мир, — комната эта казалась ей лучшим уголком в целом свете.
Как только тетушка Марч ложилась отдыхать или к net приезжали гости, так Джо тотчас-же убегала в библиотеку и, усевшись с ногами в большое кресло, всецело погружалась в поэзию, романы, историю, путешествия и пр.
Но так как счастье никогда не бывает продолжительным, то и блаженству Джо наступал конец. Часто чтение прерывалось на самом интересном месте, резким криком: «Джозифин! Джозифин!» и Джо должна была покидать свой рай, чтобы разматывать нитки, мыть пуделя или читать по целым часам «Опыты» Бельшама.
Джо мечтала сделать со временем нечто необыкновенное, но что именно, — в этом она и сама еще не отдавала себе отчета. Она предоставляла времени решись этот вопрос, а пока её главная печаль была в том, что она не могла читать, бегать и кататься на коньках столько, сколько бы ей хотелось.
Вспыльчивость, резкость и живость характера очень часто навлекали на Джо маленькие неприятности, хотя чаще комического, чем драматического свойства.
Пребывание у тетушки Марч было для Джо хоро64
шей школой, потому что, стараясь применяться к нраву этой старой лэди, она выработывала свой собственный характер, а мысль, что она трудится, чтобы не быть в тягость другим, подкрепляла ее в этом трудном деле и помогала чувствовать себя счастливой, несмотря на беспрестанные «Джозифин».
Третья сестра, Бетси, отличалась необыкновенной добротой, кротостью и застенчивостью. Ее пытались посылать в школу, но это было для нея такой пыткой, что, наконец, решено было оставить её дома и отец стал учить её сам. Когда он отправился на войну, а миссис Марч посвятила все свое время занятиям в обществе вспоможения солдатам, Бетси продолжала учиться сама, как умела, и вместе с тем помогала Анне во всех её хлопотах по хозяйству: убирала комнаты, мыла посуду, бегала в лавочку, не ожидая за это никакой награды, кроме ласки и любви. Эта маленькая трудолюбивая пчелка не знала скуки, хотя и проводила все утро одна, с своими котятами, куклами и хозяйством.
У нея было шесть кукол, которых она будила и одевала каждое утро; между ними не было ни одной целой и красивой: все они достались Бетси по наследству от старших сестер, преимущественно от Эмми, которая не любила ничего старого и некрасивого, между тем как Бетси за то собственно и любила так нежно своих кукол, что они были уродцами. Она устроила для них лазарет, никогда не бранила и не била их, и даже самым безобразным из них не оказывала пренебрежения. У Джо также была когда-то кукла, от которой, вследствие бурно проведенной жизни, остался один остов, валявшийся между старым хламом до тех пор, пока Бетси не пристроила его в свой лазарет. У этой несчастной куклы была проломлена голова и оторваны руки и ноги. Чтобы скрыть эти недостатки, Бетси прикрыла ей голову маленьким чепчиком, завернула её в одеяло и отвела для бедной убогой лучшую постель своего приюта. Её нежные попечения об этой кукле могли бы всякого тронуть и рассмешить: она приносила ей цветы, читала ей, брала её гулять, закутывала в свое пальто, баюкала. «Спи спокойно, моя бедная крошка», говорила она, прощаясь с нею вечером.
Но и у Бетси были свои горести; и она тоже иногда «хныкала», как выражалась Джо. Главное горе её состояло в том, что она не могла брать уроков музыки и иметь хорошее фортепиано. Она так страстно любила музыку, так терпеливо упражнялась на дребезжащих клавикордах, что вполне заслуживала, чтоб её заветная мечта как-нибудь осуществилась. Но никто не видал, как она вытирала слезы с пожелтевших клавиш, которые совсем отказывались служить. Кстати природа одарила Бетси и приятным голосом; она пела за работой как жаворонок. Она никогда не ломалась, когда домашние просили её что-нибудь сыграть, и каждый день говорила себе в утешение: «уж когда-нибудь да я выучусь музыке.»
Каждому случается встречать таких кротких и добрых созданий, как Бетси, которые совершенно забывают себя для других, и делают это с таким веселым видом, что никто и не подозревает приносимых ими жертв до тех пор, пока маленький сверчок не умолкнет, пока любящее, светлое созданье не исчезнет навсегда, оставив после себя безмолвие и пустоту.
Если бы кто-нибудь спросил Эмми, что составляет несчастие её жизни, то она, не задумываясь, ответила бы: «мой нос.» Когда она была маленькой, то Джо уронила ее нечаянно в ящик с угольями, и Эмми уверяла, что падение это навсегда погубило её нос. Он не был, впрочем, ни велик, ни красен, а был только несколько широк, и как ни давила его Эмми, а не могла придать ему аристократической формы. Впрочем недостатка этого никто не замечал, кроме самой Эмми, но, по мере того, как нос её развивался в свойственной ему форме, ей все более и более хотелось иметь греческий нос, и, в свое утешение, она испещряла поля своих тетрадей античными носами.
Домашние звали Эмми «маленьким Рафаэлем», так как у нея был замечательный талант к рисованию, и самым любимым занятием её было украшать свои тетради и книги фантастическими арабесками. Атлас её был покрыт её собственными чертежами географичессих карт, и из тетрадей её очень некстати выпадали иногда преуморительные каррикатуры. Что же касается ученья, то Эмми справлялась с своими уроками как попало, и избегала выговоров только потому, что вела себя примерно хорошо.
Она была любимицей своих подруг; её веселый характер, кокетливые и грациозные манеры всем нравились; талантами её все восхищались. Кроме рисованья, к которому она имела очевидную способность, она умела играть на фортепиано двенадцать различных штучек, вязала крючком и читала по французски, коверкая не более двух слов на три. Её манеру говорить на распев подруги её считали «образцом изящества.» Все так хвалили и баловали Эмми, что она легко могла бы испортиться; но было одно обстоятельство, мешавшее развитию её тщеславия и гордости: это то, что она должна была носить старые платья своеў кузины. На её несчастье, у тетки её не было ни малейшого вкуса и Эмми, к её великому отчаянию, приходилось носить красные шляпки и платья, отличавшияся полной безвкусицей. Хотя все это было еще совершенно ново и, будучи перешито, ловко сидело на ней, но артистический глаз её во всем находил какие-нибудь недостатки. В особенности чувствовала она себя несчастной, когда ей приходилось надевать в школу одно противное красное платье, с желтыми крапинами.
— Хорошо еще, что мама не закладывает мне складок на подоле, когда бывает недовольна мной, — со слезами говорила она Мегги. — Ты не можешь себе представить, как это безобразно. Мама Мэри Паркс всегда так наказывает ее, и случается, что платье Мэри не доходит даже до колен. Какой она кажется тогда неуклюжей! срам смотреть! Как подумаю я об этой деградации, так мирюсь даже с моим плоским носом и красным платьем, с противными желтыми горошинами.
Поверенной и ментором Эмми была Мегги, между тем как фавориткой Джо была Бетси.
Уже давно известно, что крайности сходятся. Робкая Бетси решалась высказывать свои заветные мысли одной Джо, и, в свою очередь, имела такое влияние на свою неблаговоспитанную, беспорядочную сестру, какого не имел никто другой.
Мегги и Джо были в то-же время очень дружны и между собою. Они взяли под свое покровительство, каждая, по меньшой сестре, и разыгрывали в отношении к ним роль маменек. Таким образом, в силу материнского инстинкта, говорившого в маленьких женщинах, сестры заменили, в их сердцах, места отставленных кукол.
— Расскажите что-цибудь веселенькое: я так скучала сегодня, сказала Мегги, когда сестры собрались вечером в своей гостиной.
— Еслиб вы видели сегодня мои проделки у тетушки, то наверное хохотали бы до упаду. Сейчас я расскажу вам все по порядку, вызвалась Джо, очень любившая рассказывать о своих похождениях. — Читала я ей опять этого бесконечного Бельшама и, по обыкновению, читала таким усыпительным тоном; что тетушка скоро задремала. Тогда я взяла другую книгу и не отрывалась от нея, пока тетушка не проснулась. Когда она проснулась, я опять принялась за Бельшама, но, немного погодя, не выдержала и громко зевнула. Тетушка, уже опять начинавшая кивать, вздрогнула и увидев, что у меня рот открыт на пол-аршина, спросила, не хочу ли я проглотить книгу. Я отвечала ей, что от души желала бы покончить как-нибудь с этой книгой. — Но я сказала это вежливо, право, вежливо. — Тетушка прочла мне длинную проповедь и велела мне сидеть смирно и размышлять о моих грехах, пока она на минутку забудется. Но я знаю, какова бывает эта «минутка», а поэтому, как только она заклевала, я опять вытащила из кармана «Векфильдского священника» и начала читать, поглядывая одним глазом на тетушку. Но в том месте, где все падают в воду, я совсем забыла о тетушке и громко расхохоталась. Она проснулась; но когда она выспится, то бывает добрая. Пожелав узнать то суетное сочинение, которое я предпочитаю мудрому Бельшаму, она велела мне читать ей вслух мою книгу. Я старалась читать, как можно выразительнее, и очень хороша видела, что ей нравится; но она не созналась в этом, а велела мне только начать с начала, потому будто-бы, что она ничего не понимает. Я старалась сделать Примрозов как можно более интересными; но вдруг мне захотелось подразнить тётю; Я остановилась на самом занимательном месте и говорю ей невинным голоском: «не надоело ли вам? Не довольно ли, тётя? Лучше я перестану». Она должно-быть смекнула шутку, потому что пристально посмотрела на меня и сердито сказала: «дочитайте главу, мисс, да прошу без дерзостей».
— Ну, а потом созналась она, что ей понравивилось? спросила Мегги.
— Что ты, как можно! Но только когда я забегала потом за перчатками, которые забыла у нея, то застала ее за «Векфильдским священником», и она была так погружена в чтение, что даже не слыхала, как я хохотала и танцовала в-передней, на радостях, что приходят хорошие времена. Какъвесело могла бы жить эта тетушка, если бы захотела! Право, я не завидую более богатым; я вижу, чтоони не умеют быть счастливыми, заключила Джо.
— Ну теперь и я расскажу вам кое-что, начала. Мегги. — Мой рассказ будет не так забавен, как твой, Джо, но в нем есть кой-что, о чем я много размышляла, возвращаясь домой. Сегодня, когда я пришла к Кингам, то нашла их всех в сильном волнении, и одна из девочек сказала мне, что её старший брат сделал что-то ужасное, за что их папа выгнал его из дома. Я слышала как мистер Кинг бранился, голос его раздавался до всему дому, а миссис Кинг плакала, Граф и Эллен отворачивались, когда проходили мимо меня; должно: быть, они не хотели, чтоб я видела их заплаканные глаза. Само собою разумеется, что я ни о чем не расспрашивала, но мне было очень жаль их. Я порадовалась в ту минуту, что у нас нет сумасбродных братьев, которые срамили бы наше семейство.
— А мне кажется, что ужаснее всего осрамиться в школе, сказала Эмми, покачав головой с видом человека, говорящого по опыту: — вот так, например, как осрамилась сегодня Сюзи Перкинс. Нужно вам сказать, что я заметила сегодня у нея на пальце такое прелестное колечко, что я невольно позавидовала ей. Но, послушайте, что дотом случилось: во время классов Сюзи нарисовала, на грифельной доске, каррикатуру Нашего учителя, мистера Девиса, с огромным горбатым носом и подписала под ней фразу, которую он только-что перед тем сказал: «молодые леди, мои глаза всюду следят за вами». Она показала нам эту каррикатуру и мы все засмеялись. Но в эту самую минуту мистер Девис взглянул на нас и грозно велел Сюзи показать ему её доску. Сюзи была совсем палиризована от страха, и, в самом деле, что-бы вы думали, сделал с ней мистер Девис, когда она подошла к нему? — Он схватил ее за ухо! г — да, за ухо! Представьте себе, какой ужас! Потом он вывел её на. средину комната и велел стоять там ровно полчаса, держа доску на виду.
— Что-же девочки? смеялись, глядя на эту картину? полюбопытствовала Джо, очень любившая всякие истории.
— Смеяться! — ни одна. Мы притихли, как мыши, а Сюзи так плакала, что у нея распухли глаза. Не завидовала я ей в ту минуту. Целый миллион корналиновых колечек не утешил бы меня после такого афронта.
Последнюю фразу Эмми произнесла очень эффектно и взялась за шитье с таким видом, как будто и в самом деле кто-нибудь покушался нанести ей афронт.
— Ну, теперь моя очередь, начала Бетси, поправив корзинку, которую Джо опрокинула в разгаре беседы. Сегодня утром я ходила в лавку за устрицами и встретила там мистера Лоренца. Но он не видал меня, потому что я стояла за бочкой, а он разговаривал с лавочником, мистером Кьютером. При мне вошла в лавку какая-то бедная женщина, с ведром и шваброй, и спросила мистера Кьютера, не нужно ли вымыть у него полы. Она хотела получить за это немного рыбы, потому что ей не из чего было приготовить обед для своих детей, и она нигде не находила себе работы. Но мистер Кьютер куда-то торопился и грубо ответил женщине, что у него не нужно мыть полов. А она, бедняжка, должно-быть, была очень голодна, или детей своих жалела, потому что у нея навернулись слезы, когда мистер Кьютер отказал ей, но когда она повернулась, чтобы уйти, мистер Лоренц остановил ее и подал ей огромную рыбу, которую сам вытащил из бочки крючком своей трости. Женщина начала было благодарить его, но он напомнил, что её ждут дети и велел нести поскорее рыбу домой. Вот добрый человек! не правда ли? Женщина сказала, уходя, что для него приготовлено на небе теплое местечко.
Выслушав рассказ Бетси, девочки пристали к своей матери, прося и её тоже рассказать что-нибудь, и миссис Марч, с минуту подумав, начала:
— Я кроила сегодня синие куртки для солдат и все думала о вашем отце и о том, как мы были бы несчастны, еслибы потеряли его. Печальные мысли не выходили у меня из головы, пока не вошел какой-то старичек, с запиской в руках. Я пригласила его сесть, потому что он показался мне жалким, усталым и озабоченным.
— Нет ли у вас сыновей в армии? спросила я его, взглянув на записку и видя, что она адресована не ко мне. «Да, сударыня, у меня было четыре сына; но двое из них убита, третий в плену, а четвертый лежит в лазарете, в Вашингтоне. Я еду теперь к нему». Все это старик сказал ровным и спокойным голосом. — Много-же принесли вы жертв отечеству, сэр! сказала я, чувствуя уже не сострадание, а уважение к нему. — «Сколько должен был принести, не более», отвечал он. «Я и сам поступил бы на службу, еслиб не старость». Он сказал это так искренно и просто, и, казалось, с такою радостью готов был отдать отечеству все, что у него было, что мне стало совестно самой себя. Мне пришлось расстаться только с мужем, и уже я считаю себя несчастной, между тем как этот старик, без малейшого ропота, расстался с четырьмя сыновьями. При мне все мои дочери, а у него остался всего один сын, да и того, быть может, он едет хоронить. Я поняла, как я счастлива, сравнительно с другими, гораздо более достойными, чем я. Старичек простился со мной и я предложила ему на дорогу немного денег et белья, от души поблагодарив его за данный мне урок.
— Расскажи, мама, еще что-нибудь в этом роде; я очень люблю размышлять потом о твоих рассказах, сказала Джо, после минутного молчания.
Миссис Марч улыбнулась. Она уже столько лет занимала рассказами свою маленькую аудиторию, что знала её вкусы и потому; не задумываясь, начала:
— Жили были четыре девочки. Они всегда были сыты и одеты; пользовались многими удобствами и удовольствиями; имели добрых друзей и родных, которые очень любили их; однако, при всем том девочки эти были недовольны своим положением.
Слушательницы лукаво переглянулись и прилежно уткнулись в свое рукоделье.
— Но они искренно желали быть добрыми, продолжала миссис Марч, и не раз принимали самые похвальные решения, которые однако не всегда выполняли. Они беспрестанно говорили себе: «ах, еслиб у нас было это! ах, еслиб у нас было то!» забывая, что они уже имели многое и во многом удовлетворяли свои желания. Однажды они спросили одну старушку, что надо делать для того, чтобы хорошо и весело жилось на свете. Она отвечала им: «когда вы будете, недовольны, то посмотрите вокруг себя, и вы увидите, что у многих нет и того, что вы имеете, хотя вы совсем не лучше и не достойнее других, и будьте благодарны за то, что вам дано».
При этих словах Джо быстро взглянула на мать, как бы намереваясь что-то сказать, но, видя, что рассказ еще не кончен, промолчала.
— Девочки решились последовать совету старушки и вскоре убедились, что она была права. Одна из них узнала, что стыд и горе не минуют и богатых людей; другая созналась, что она, при всей своей бедности, благодаря своей молодости, здоровью и веселому характеру, гораздо счастливее одной капризной и болезненной пожилой дамы, которая не умела пользоваться своим богатством; третья убедилась, что, как ни неприятно самой ходить в лавку за провизией к обеду, но еще неприятнее ходить из дома, в дом и просить работы, чтоб не остаться совсем без обеда; а четвертая — что никакие колечки, как бы они ни были прелестны, не спасают от заслуженного наказания. Девочки поняли, что они не в праве жаловаться и должны дорожить тем, что им дано, так как они и. того могли-бы не иметь. Я полагаю, что им никогда не пришлось раскаяться в том, что они послушались совета старушки.
— Нехорошо, мама, обращать против нас наши собственные рассказы и читать нам проповеди, вместо того, чтоб рассказать что-нибудь забавное, сказала Мегги, шутя.
— А я люблю эти проповеди; бывало папа говорил нам такие, задумчиво произнесла Бетси, поправляя иголки в швейной подушке Джо.
Глава V. Джо вступает в права соседки.
— Куда ты, Джо? с удивлением спросила Мегги, при виде своей сестры, направлявшейся в переднюю, в высоких калошах, в бурнусе и с накинутым на голову капюшоном.
Джо держала в одной руке лопату, а в другой метлу.
— Иду промяться, коротко ответила она с лукавым взглядом.
— Охота тебе в такую погоду. Посмотри: снег идет, холодно, пасмурно, — и, говоря это, Мегги вздрогнула от холода. — То-ли дело вот здесь, у камина.
— Я не кошка, чтоб целый день дремать у печки. Я люблю движение и разнообразие. Иду искать приключений.
Мегги, сидевшая у камина, протянула ноги к огню и углубилась в чтение «Айвенго», между тем как Джо начала усердно расчищать дорожки в саду. Снег был рыхлый и она проворно проложила дорожку вокруг всего сада для того, чтобы Бетси могла прогуливаться с своими больными куклами, нуждавшимися в свежем воздухе.
Следует пояснить, что сад этот отделял дом Марчей от дома мистера Лоренца. Оба дома находились в городском предместье, — где было так тихо, как в деревне, и оба были окружены рощами, лужайками и уединенными улицами. По одну сторону плетня стоял старый почернейший дом, представлявший теперь совсем другой вид, чем в летнее время, когда стены его покрывались виноградною лозой и когда вокруг пестрели цветы; а по другую — возвышалось величественное каменное здание, в котором все свидетельствовало о роскоши и комфорте, начиная с обширных конюшен до оранжереи.
Много красивых вещей можно было видеть за богатыми оконными драпировками этого дома, но, несмотря на то, он казался мрачным и пустынным. В саду, на лужайках, не резвились дети; из окна не выглядывало улыбающееся лицо матери, и даже редко кто и показывался в этом доме, кроме старого владельца и его внука.
«Живому воображению Джо этот прекрасный дом представлялся чем-то в роде очарованного замка, полного чудес, которыми никто не пользовался. Ей уже давно хотелось посмотреть скрытые в нем сокровища и познакомиться «с мальчиком» Лоренцем, который, повидимому, взаимно желал того-же, но не знал, как завязать знакомство.
Со времени описанного нами вечера Джо усерднее прежнего начала искать случая подружиться с соседом и с этою целью составляла различные планы; но в последнее время Лоренц скрылся и Джо полагала, что он куда-нибудь уехал, как вдруг однажды она снова заметила в одном из окон верхнего этажа соседнего дома смуглое личико, внимательно смотревшее в их сад, где Бетси и Эмми играли в снежки.
«Этот мальчик скучает», подумала Джо: «ему нужны веселые товарищи, игры, а дедушка его не понимает этого и держит его взаперти. Не пойти ли мне надоумить его, что это не хорошо?»
Мысль эта не на шутку заняла Джо, которая вообще была охотница проделывать неожиданные вещи и уже не раз приводила Мегги в отчаяние подобными проделками.
План познакомиться с соседями не был позабыт, и в описанное нами снежное утро Джо решилась сделать первую попытку к исполнению его. Заметив, что старый Лоренц уехал, она вышла из засады, откуда высматривала, что делалось у соседей, и прочистила дорожку до плетня. Там она на минуту остановилась и осмотрелась вокруг.
В соседнем доме никого не было видно и окна нижнего этажа были завешаны гардинами; только вверху, в одном из окон, можно было заметить кудрявую головку, облокотившуюся на худощавую руку.
«Вот он!» подумала Джо. «Бедный мальчик, совершенно один в такой скучный день, да еще, как кажется больной! Просто срам, как они о нем мало заботятся! — Пущу-ка я комом снега в стену, чтоб он выглянул в окно, и тогда заговорю с ним.»
Сказано — сделано. Ком рыхлого снега ударился об-стену и рассыпался, и в ту же минуту из окна выглянула кудрявая головка. Вялое выражение мгновенно исчезло с лица мальчика и большие черные глаза его засветились весельем. Джо со смехом закивала ему головой и громко крикнула:
— Здравствуйте! что вы, больны?
Лори открыл окно и в свою очередь каркнул как ворон:
— Теперь мне лучше; а то я было сильно простудился и целую неделю просидел взаперти.
— Бедненький! Что же вы делаете целый день?
— Ничего; здесь скучно, как в могиле.
— Разве вы ничего не читаете?
— Очень мало; мне не позволяют много читать.
— Отчего же вам не читает кто-нибудь вслух?
— Дедушка иногда читает; но мои книги не занимают его, а моего, гувернера Брука я терпеть не могу беспокоить.
— Ходят ли к вам гости?
— Нет, у нас не бывает никого, с кем мне было-бы весело.
— Как, у вас нет знакомых мальчиков, товарищей?
— Почти нет. Да и притом-же мальчики шалят и шумят, а я еще слаб.
— Так нет-ли у вас знакомой девочки, которая приходила-бы почитать вам и поболтать с вами? Девочки любят няньчиться с больными?
— Девочек знакомых у меня совсем нет.
— А я, я-то что же? вскричала Джо, но вдруг спохватилась и расхохоталась.
— О, я уже не раз думал: как было-бы хорошо, еслибы вы приходили к нам! сказал Лори.
— В самом деле? Но только если вы любите смирных девочек, то, предупреждаю, что я не смирна. Ну, да все равно, я все-таки буду приходить к вам, если мама позволит. Постойте, я пойду спрошусь у нея. Я сейчас приду. А вы затворите окно, чтоб не простудиться.
Сказав это, Джо вскинула метлу на плечо и побежала домой, представляя себе, как она удивит всех.
Лори, между тем, несколько взволнованный предстоящим посещением, торопливо пригладил волосы, надел чистый воротничек и прибрал свою комнату, которая, несмотря на многочисленную прислугу в доме, вечно была в беспорядке.
Через четверть-часа раздался звонок и вслед затем громкий голос спросил «мистера Лори». Удивленный слуга побежал доложить о приходе «какой-то барышни».
— Просите сюда, сказал Лори, идя на встречу гостье. Джо, красная от волнения и удовольствия, держала в одной руке накрытую тарелку, а в другой — трех котят своей сестры Бетси.
— Вот и я со всеми пожитками, развязно сказала гостья. — Мама поручила кланяться вам и сказать, что она очень рада, что может доставить вам удовольствие, а сестра моя Мегги велела передать вам бланманже её изделия. Она у нас отлично стряпает. Другая-же сестра моя, Бетси, шлет вам своих котят. Они очень забавны и вы можете играть с ними, когда бываете одни. Я знаю, что вы небольшой охотник до кошек, но нельзя-же было сказать это Бетси; она так радовалась, что может послать вам что-нибудь.
Но подарок Бетси пришелся очень кстати, потому что Лори не мог удержаться от смеха, глядя на игры котят, и это помогло ему окончательно победить неловкость, которую он чувствовал сначала в обществе Джо.
— Это пирожное так красиво, что его жаль есть, — сказал он улыбаясь, когда Джо раскрыла тарелку с бланманже, которое Эмми украсила гирляндой из зеленых листьев и цветов герания.
— Пирожное неважное, но главное в нем то, что оно собственной стряпни и прислано вам от доброго сердца. Велите вашей горничной подать вам его к чаю. Оно так легко и мягко, что не может быть вредно для вас. А какая у вас хорошенькая комнатка!
— Да, она была-бы хорошенькая, еслиб в ней было убрано как следует; но наши горничные ленивы, они никого не слушаются.
— Постойте, сказала Джо, — я в две минуты все приведу в порядок. Надо стереть пыль с камина. Теперь расставим на нем хорошенько вещицы. Книги перенесем сюда, а инструменты ваши положим вот здесь. Отодвиньте немного кушетку от света, а подушки надо взбить. Ну, вот и все; хорошо-ли теперь?
Разговаривая и смеясь, Джо вытерла везде пыль и придала комнате совершенно новый вид. Лори смотрел на нее с благоговением и молчал. Видимо довольный, он уселся на кушетке и с чувством сказал:
— Как вы добры! Да, теперь все на месте. Сядьте, пожалуйста, сюда в кресло и позвольте мне занимать мою гостью.
— Не надо; я пришла затем, чтоб вас занимать. Не почитать-ли вам вслух? — и Джо с любовью посмотрела на несколько книг, красовавшихся на столе.
— Благодарю вас, но все это я уже читал. Я предпочел бы побеседовать с вами, если это не слишком скучно для вас, отвечал Лори.
— Нисколько; я способна болтать целый день, лишь-бы было с кем. Бетси так и зовет меня болтушкой.
— Бетси, это та розовая девочка, что остается по утрам дома и сама покупает провизию? с живостью спросил Лори.
— Та самая. Это моя фаворитка. Славная девочка!
— А та хорошенькая, — Мегги? а кудрявая — Эмми, не так-ли?
— Как это вы все разузнали?
Лори покраснел, но откровенно отвечал:
— Очень просто: я часто слышу, как вы зовете друг, друга… Когда я сижу здесь один, то невольно смотрю на ваш дом, и мне всегда кажется, что у вас так весело! Пожалуйста, не сердитесь на меня, но я вам все скажу: вы не задергиваете гардин на том окне, где цветы, и иногда, когда у вас горит лампа, я гляжу в это окно и мне кажется иногда, будто я вижу живую картину. Вы все, с вашей мамашей, сидите вокруг стола, и из-за цветов это так красиво, что я не могу оторвать глаз от вашего окна. А у меня нет мамаши, прибавил он и отвернулся, чтобы скрыть легкое дрожание губ, выдававшее его волнение.
Унылый вид мальчика глубоко поразил Джо. Она получила такое здоровое воспитание, что ей и в голову не приходило никаких дурных мыслей. В пятнадцать лет она была так же чиста помыслами, как младенец. Лоренц был болен и одинок, а Джо была так богата семейною любовью, что готова была с радостью поделиться этим счастьем с своим новым другом.
— Мы никогда не будем больше задергивать гардин, сказала она самым мягким и дружеским тоном. — Смотрите на нас, сколько хотите, если это доставляет вам удовольствие. Но не лучше-ли придти к нам? Наша мама изумительно добра; она сделает для вас все, все! Бетси споет вам что-нибудь; Эмми потанцует с вами, а мы с Мегги будем болтать и смешить вас. Приходите. Право, мы превесело проведем время. Неужели ваш дедушка не отпустит вас к нам?
— Я думаю, что отпустит, если ваша мама попросит его об этом. Он очень добр, хотя и кажется угрюмым. Он позволяет мне все, чего бы я ни захотел, но только он всегда боится, чтобы я не был в тягость чужим, говорил Лори, все более и более оживляясь.
— Мы не чужие, мы соседи, и вы не должны думать, что будете нам в тягость, успокоивала его Джо. — Мы непременно хотим познакомиться с вами, и я уже давно хлопочу об этом. Как вам известно, мы недавно переехали сюда, а уже перезнакомились со всеми соседями, кроме вас.
— Мне не с кем ходить в гости, и я все сижу дома и скучаю. Дедушка мой весь погружен в свои книги, а мистер Брук, мой воспитатель, не живет с нами, а только приходит в положенные часы.
— Вы непременно должны пуститься в свет и бывать везде, куда вас приглашают. Если только вы захотите, у вас будет куча друзей и вы будете много веселиться. Жаль, что вы такой застенчивый; но это оттого, что вы редко бываете в обществе.
Лори покраснел, когда Джо упомянула об его застенчивости, но нисколько не обиделся этим; в обращении Джо было столько искренности и добродушие, что откровенность её ни в каком случае не могла задеть самолюбия.
— Любите-ли вы вашу школу? спросил он, переменяя разговор после минутного молчания, в продолжение которого он смотрел на огонь, а Джо с удовольствием рассматривала роскошную обстановку, среди которой он жил.
— Я не хожу в школу, я хожу на службу… то-есть к тетушке, к старой ворчунье тетушке; пояснила Джо.
Но Лоренц, должно быть, не нашел этого объяснения достаточно ясным, потому что открыл рот, с намерением что-то спросить, но, вспомнив, что расспрашивать о чужих делах не годится, остановился и как-то сконфуженно замолчал.
Джо угадала его намерение и оценила его сдержанность, но она совем не старалась быть загадочной и не приминула тотчас же описать ему в живых красках и свою капризную тетушку, и её жирного пуделя, и попугая, и библиотеку, где она, Джо, провела столько счастливых часов. Рассказ этот был приправлен забывными анекдотами, в роде того, как приезжал к тетуше свататься один чопорный старичек, и как попугай сдернул с него царик в минуту самых чувствительных объяснений.
Лоренц уткнулся в подушку и хохотал до слез, так что одна из горничных просунула голову в дверь, чтобы посмотреть, что случилось.
— Как вы уморительно рассказываете! Продолжайте, пожалуйста, сказал он, поднимая с подушки свое раскрасневшееся лицо.
Джо, поощренная произведенным эффектом, перешла к рассказу о своих играх, планах, надеждах, опасениях за своего отца и обо всех выдающихся событиях маленького мира, в котором жила она и её сестры. Вслед за тем разговор перешел на книги и Джо узнала, к своему величайшему удовольствию, что и Лори также большой охотник до чтения и читал даже более её самой.
— Если вы такая охотница до книг, то я покажу вам нашу библиотеку, сказал он. — Не бойтесь, дедушки нет дома, — прибавил он успокоительным тоном.
— Я никого не боюсь, отвечала Джо, храбро вскинув голову.
— Да, мне кажется, что вы не робкого десятка, сказал Лоренц, любуясь её мужественным видом, но в тоже время думая про себя, что и она, быть может, струсила бы немножко, еслиб увидала его дедушку под сердитую руку.
Лоренц повел свою гостью по всему дому, показывая ей все достопримечательности его, и они пришли, наконец, в библиотеку. Там Джо пришла в такой восторг, что запрыгала и захлопала в ладоши. Это был её обычный способ выражать свое восхищение.
Кроме книг, в библиотеке находились картины, статуи, шкатулки с старинными монетами и другими редкостями; столики затейливых форм, с бронзовыми вещами; но замечательнее всего был большой изразцовый камин, с красивыми узорами.
— Какая роскошь! воскликнула Джо, комфортабельно усаживаясь на бархатное кресло и с наслаждением осматриваясь вокруг. Теодор Лоренц, вы счастливейший мальчик в мире, прибавила она глубокомысленно.
— Книги не могут заменить все, отвечал он, присев на стол и отрицательно покачав головой.
В эту минуту в передней раздался звонок и Джо, вздрогнув, вскочила с места.
— Это ваш дедушка! вскричала она.
— Так что же, разве вы боитесь? не без лукавства спросил Лоренц.
— Чего же мне бояться? Я пришла к вам с позволения моей матери, и вам, как мне кажется, не сделалось хуже от моего прихода.
— Хуже! напротив, мне теперь гораздо лучше, и я уверен, что это оттого, что вы пришли. Мне так весело с вами!
Веселая беседа была прервана вошедшею горничною, которая сказала:
— Сэр, вас спрашивает доктор.
— Извините, что я оставлю вас на минуту, обратился Лоренц к своей гостье: — мне нужно выдти к доктору.
— Не церемоньтесь, я посижу и одна; здесь так хорошо, успокоила его Джо.
После ухода Лоренца она принялась рассматривать висевший в его комнате большой портрет его дедушки, и вслух рассуждала.
— А он совсем не страшен; у него предобрые глаза. Только рот угрюмый. Должно быть он изрядный деспот. Он не так красив, как мой дедушка, а все-же нравится мне.
— Благодарю вас за комплименты, произнес позади нея резкий голос. Джо не слыхала, как отворилась позади нея дверь и как вошел в комнату, явившийся перед нею старый мистер Лоренц.
Бедная девочка покраснела до ушей, и сердце её тревожно забилось, когда она вспомнила свои высказанные вслух размышления. Ей мелькнула мысль спастись бегством, но это было бы трусостью, за которую сестры наверное осмеяли бы ее. Джо сообразила, что лучше остаться и постараться выпутаться из затруднительного положения.
Она решилась, наконец, взглянуть на стоявшого перед нею господина, и взгляд этот разом успокоил ее. Выражение глаз мистера Лоренца, несмотря на нависшие над ними седые брови, было еще добрее, чем на портрете, и при том же в этих глазах светилась лукавая усмешка, которая много способствовала успокоению Джо.
Но тем не менее, голос старика показался ей очень суровым, когда, после мучительной паузы, он отрывисто сказал:
— Так вы не боитесь меня? Э?
— Не очень, сэр.
— И находите, что я не так хорош, как ваш дедушка?
— Мне так кажется, сэр.
— И полагаете, что я деспот?
— Это только мое предположение, сэр.
— Однако, несмотря на все это, я нравлюсь вам?
— Нравитесь сэр, робко подтвердила Джо.
Ответ её очевидно пришелся по вкусу старому джентльмену; он рассмеялся и, взяв ее за подбородок, повернул лицом к свету и с минуту внимательно всматривался в её лицо. Потом он кивнул головой и сказал:
— Лицом вы не похожи на вашего дедушку, но характером похожи. Он был красавец, дитя мое; но что еще лучше, он был благородный и добрый человек, и я гордился его дружбой.
— Очень рада слышать это, сэр, сказала Джо, совершенно успокоившись.
— Чем же вы занимались здесь с моим внуком? спросил старик своим обыкновенно несколько резким тоном.
— Я пришла побеседовать с ним, по праву соседки, чтобы развлечь его от скуки.
Джо подробно объяснила, что побудило ее к этому посещению.
— Так вы полагаете, что Дори скучает? спросил мистер Лоренц.