— Это-то и смущает меня, возразила Мегги. Мне, кажется, что следовало-бы нам известить её, если Бетси действительно разнеможется; Анна-же говорит, что этого делать не надо, так как мама не может уехать от папаши и будет только тревожиться. Болезнь Бетси не может продолжаться долго, Анна знает все, что необходимо делать в этом случае; мама сказала, что мы должны слушаться её; я и теперь думаю, что поступлю по её совету, а все-же я не уверена хорошо-ли это будет.
— Гм, хорошо-ли это? я и сам не знаю. Не переговорить-ли вам с дедушкой, когда узнаете решение доктора.
— Это самое лучшее. Джо, сходи сейчас за доктором Бангсом, скомандовала Мегги: мы не можем предпринимать ничего до его визита.
— Оставайтесь себе дома, Джо; точно вы не знаете, кто привилегированный коммиссионер вашего дома, сказал Лори, берясь за шапку.
— Я боюсь, что вам некогда, заметила Мегги.
— Нисколько, я кончил все свои уроки на сегодня.
— Разве вы продолжаете занятия во время вакаций? спросила Джо.
— Следуя примеру моих соседок, слюбезничал Лори, убегая из комнаты.
— Славный мой мальчик, я возлагаю на него большие надежды, промолвила Джо, с улыбкою провожая глазами уходившого за плетень Лори.
— Он прекрасно ведет себя — для мальчика, нелюбезно отозвалась Мегги, не особенно интересовавшаяся вопросом, затронутым сестрой.
Доктор Бангс явился вскоре, сказал, что у Бетси признаки начинающейся скарлатины, но обнадеживал, что она будет не сильна, хотя призадумался над рассказом об эпизоде с ребенком Гуммель. Удаление Эмми было во всяком случае потребовано им, рядом с выполнением некоторых мер предосторожности. Итак она была немедленно снаряжена и отправлена в путь, под конвоем Лори и Джо.
Тетушка Марч встретила гостей с обычным радушием.
— Чего вам надо? спросила она, смотря на них поверх очков, в то время, как попугай, сидевший на спинке её стула, выкрикивал свое приветствие:
— Пошли прочь! Сюда мальчишек не впускают!
Лори отретировался к окошку, пока Джо объяснялась с хозяйкой.
— Так и следовало ожидать: еще-бывы таскались по разным нищим. Эмми может оставаться и заняться здесь чем-нибудь полезным, если она здорова — хотя, я и убеждена — судя по всему, что она занеможет. Не плачь, дитя, я ненавижу, когда хнычат.
Эмми как раз собиралась заплакать, но Лори потихоньку ухватил попугая за хвост, и заставил его крикнуть в перепуге: «Не тронь моих сапог!» так уморительно, что девочка расхохоталась.
— Какие известия от вашей матушки? кисло спросила старуха.
— Отцу гораздо лучше, отвечала Джо, стараясь сохранить хладнокровие.
— Неужели? Но это едва-ли на долго; у Марча никогда не было большого запаса сил, последовало доброжелательное рассуждение.
«Ха, ха, ха, никого с позаранок не хорони! понюхивай лучше табачок! Прощай! прощай!» горланил попугай, вытанцовывая на спинке стула и сдергивая чепец с голивы миссис Марч, в то же время, как Лори теребил его самого за хвост.
— Замолчи, старая невежа! — Джо, тебе пора домой — совсем неприлично тебе бегать по улицам, в такой поздний час, с этим сорви-головой.
«Замолчи, старая невежа!» гаркнула птица, порывисто кидаясь с своего насеста на сорви-голову, который трясся от подавленного смеха в продолжение последних речей.
«Не знаю, как я все это вынесу», думала про себя бедненькая Эмми, оставшись наедине с тётушкой по уходе своих друзей.
— Убирайся вон страшилище! возгласил попугай, причем Эмми не могла уже больше сдержаться и заплакала.
Глава XVIII. Тяжелые дни.
У Бетси открылась скарлатина, и она заболела гораздо опаснее, чем подозревал кто-либо, кроме Анны и доктора. Девочки ничего не понимали в болезни, а мистеру Лоренцу не позволяли видеть больную, так что Анна во всем распоряжалась сама и хотя деятельный доктор Бангс старался изо всех сил, но на долю доброй няни оставалось еще много дела. Мегги сидела дома, из боязни заразить Кингов; она занималась хозяйством, ощущая сильное беспокойство и некоторые угрызения совести, когда приходилось писать письма, не упоминая о болезни Бетси. Она не могла согласиться с тем, чтобы следовало обманывать мать, но ей было приказано слушаться Анны, а Анна и слышать не хотела «беспокоит миссис Марч из-за таких пустяков». Джо денно и нощно ухаживала за Бетси, что было не трудно, так как Бетси была очень терпелива и переносила свою болезнь, не жалуясь, пока могла владеть собою. Но настало время когда, в припадках бреда, она начала говорить хриплым, отрывистым голосом, играла по одеялу, принимая его за свое любимое маленькое пианино, силилась петь, причем её распухшее горло не пропускало ни одного звука; не узнавала более окружавших её, называла их не теми именами и умоляющим голосом звала мать. Тут Джо совсем испугалась, Мегги стала упрашивать, чтобы ей позволили написать всю правду, и даже Анна объявила, что она подумает об этом, хотя теперь еще нет опасности. Письмо из Вашингтона еще прибавило им беспокойства: мистер Марч заболел снова и еще долго не могло быть речи о возвращении домой.
Как мрачны казались теперь дни, как грустно и пусто в доме, и как тяжело было на сердце у сестер, пока они ждали и работали в то время, как тень смерти носилась над их некогда счастливой кровлей! Теперь особенно, сидя одиноко над своей работой, на которую часто капали слезы, Маргарита понимала всю ценность таких вещей, которых не купишь ни за какие деньги: любви, спокойствия и здоровья, словом — всех благ жизни, выпавших на её долю.
Теперь, проводя время в темной комнате с маленькой больной сестрой, прислушиваясь к голоску, раздававшемуся в бреду, Джо научилась ценить всю прелесть кроткого характера Бетси, почувствовала, какое глубокое, теплое местечко принадлежало ей в сердце каждого, и оценила её бесхитростное, стремление жить для других, и делать счастливыми всех домашних, посредством самых простых качеств, которые доступны всякому, и которые каждый полюбит и оценит не менее, чем таланты, богатство и красоту. Эмми страстно стремилась домой из своего изгнания, желая работать для Бетси, чувствуя, что теперь никакое дело не могло казаться тяжелым или скучным, и вспоминая с огорчением и раскаянием, как много трудились за нее эти услужливые ручки. Лори бродил по дому как тень, а мистер Лоренц запер на-крепко большой рояль, потому что он слишком напоминал ему о маленькой соседке, которая помогала ему так приятно проводить сумерки. Всем и каждому недоставало Бетси. Молочник, булочник, лавочник, мясник — все справлялись о том, каково ей; бедная миссис Гуммель пришла извиниться в своем легкомыслии и попросить саван для Мины; соседи присылали всякого рода утешения и добрые пожелания, так что все домашние даже удивлялись тому количеству друзей, которых успела приобрести маленькая застенчивая Бетси.
Между тем больная лежала в своей постеле и рядом с ней уложили и старую Жанну, потому что даже в бреду она не забывала о своей убогой protégée. Она тосковала о своих кошках, но не хотела, чтобы их приносили, из боязни, что и они могут заболеть, а в часы сознания сильно тревожилась за Джо. Бетси давала нежные поручения к Эмми, просила всех сказать маме, что скоро напишет ей; и часто требовала карандаша и бумаги, желая попробовать написать словечко, чтобы папа не подумал, что она забыла о нем. Но скоро даже эти светлые промежутки прекратились, и долгие часы проводила она, метаясь из стороны в сторону, с бессвязными словами на губах, или засыпала тяжелым сном, который нисколько не освежал её. Доктор Бангс стал приходить по два раза в день, Анна не ложилась по целым ночам. У Мегги в конторке лежала заготовленная на всякий случай телеграмма, а Джо не отлучалась ни на минуту от сестры.
Первое декабря было для них настоящим зимним днем, на дворе дул резкий ветер, снег падал густыми хлопьями и по всему видно было, что старый год на исходе. Когда же доктор Бангс пришел в это утро, он долго смотрел на Бетси, с минуту подержал её горячую ручку в обеих руках, потом нежно положил её на одеяло и тихо обратился к Анне с словами: — «если миссис Марч может оставить своего мужа, её лучше бы вызвать сюда». Анна молча кивнула головой, так как губы её судорожно сжались; Мегги опустилась на стул, как будто силы покинули её при этих словах; а Джо, простояв с минуту с побледневшим лицом, опрометью бросилась в гостиную, схватила телеграмму, и, набросивши на плечи теплую одежду, выбежала прямо на мятель. Скоро она вернулась, и, пока тихонько снимала свой плащ, Лори вошел с письмом, говоря, что мистеру Марчу опять лучше. Джо с благодарностью прочла письмо, но это не облегчило тяжести, лежавшей на её сердце, и её лицо выражало такое сильное огорчение, что Лори быстро спросил:
— Что такое? Разве Бетси хуже?
— Я послала за мамой, отвечала Джо, с трагическим выражением, возясь над своими галошами.
— Бог с вами, Джо! Вы это сделали по собственному побуждению? спросил Лори, усаживая её на стул в передней и снимая непокорные галоши, так как он видел, что руки её дрожали.
— Нет, доктор приказал.
— О, Джо, неужели уж так плохо? воскликнул Лори с испуганным лицом.
— Да; она не узнает никого, она даже перестала говорить о стаях зеленых голубей, как она называет виноградные листья на стене, она стала совсем не похожа на мою Бетси, и никого-то нет тут с нами, чтобы помочь нам переносить горе, — папа и мама в отсутствии, а Бог так далеко, что, кажется, и не услышит нас.
Слезы струились по щекам бедной Джо, она беспомощно протянула руки вперед, как будто блуждая в темноте; Лори взял её за руки, и сказал, как можно ласковее, чувствуя, что ему самому, что-то сдавливает горло:
— Я тут, держитесь за меня Джо, милая!
Онане могла говорить, но последовала совету «держаться» и горячее пожатие дружеской, человеческой руки облегчило её наболевшее сердце. Лори очень хотелось сказать что-нибудь нежное и утешительное, но он не находил подходящих слов и потому промолчал, ласково гладя её по опущенной голове, как обыкновенно делала её мать. Это было самое лучшее, что он мог придумать, нечто гораздо более действительное, чем самые красноречивые слова, так как Джо почувствовала его невысказанное участие и поняла без всяких слов, какое утешение приносит в скорби дружеская привязанность. Скоро она отерла облегчившие ее слезы и благодарно взглянула на юношу.
— Благодарю вас, Тэдди, мне теперь гораздо лучше, я уже не чувствую себя такой одинокой, и постараюсь перенести это, если придется.
— Главное — не переставайте надеяться на лучшее; это вам поможет больше всего, Джо. Скоро ваша мать будет здесь и тогда все пойдет отлично.
— Я так рада, что папе лучше, теперь ей будет легче оставить его. Право, кажется, что все горе обрушилось на нас за-раз, и мне досталась самая тяжелая доля его, — вздохнула Джо, расстилая свой мокрый платок на коленях, чтобы высушить его.
— А разве Мегги не подсобляет? спросил Лори с негодующим видом.
— О да, она старается; но она не так любит Бетси, как я, и ей не так будет жаль её, как мне. Бетси ведь моя совесть, и я не могу жить без нея; я не могу! не могу! Джо уткнула лицо в мокрый платок, и неудержимо зарыдала, хотя до этого дня она храбро крепилась и не пролила ни одной слезы. Лори провел рукой по глазам, но не мог говорить до тех пор, пока не осилил судороги в горле и пока не перестали дрожать его губы. Конечно, такая чувствительность могла быть и не к лицу мужчине, по мнению многих, но он ничего не мог поделать с собой и мы готовы вменить ему это даже в заслугу.
Затем, когда рыдания Джо утихли, он произнес успокоительно:
— Я не думаю, что она умрет; она такая милая, и мы все так её любим, что право, мне кажется, Бог не захочет взять её теперь.
— Милые и хорошие люди всегда умирают, простонала Джо; но однако она перестала плакать, потому что слова друга ободрили её, несмотря на её собственные сомнения и страх.
— Бедная девочка! вы совсем измучены. Это совсем на вас не похоже — быть такой расстроенной. Подождите минутку; я вас мигом подкреплю.
Лори отправился наверх, а Джо положила свою усталую голову на маленький коричневый капор Бетси, который никому не пришло в голову убрать с того стола, куда она положила его, вернувшись от Гуммель. В нем должно-быть заключалось какое-нибудь волшебство, так как Джо, казалось, заразилась кротким духом его милой обладательницы, и, когда Лори вернулся бегом с рюмкой вина, она с улыбкой взяла её и храбро сказала:
— Я пью за здоровье моей Бетси! Вы отличный доктор, Тэдди, и такой славный друг; чем мне отплатить вам? прибавила она, когда вино оживило её физически, как ласковые слова оживили перед тем её нравственно.
— Я уж представлю вам счет своевременно; а завтра преподнесу нечто такое, что развеселит ваше сердце лучше целой кварты вина, сказал Лори, весь сияющий, с выражением скрытого удовольствия на лице.
— Что такое? воскликнула Джо, забывая на минуту обо всех своих горестях от удивления.
— Вчера я телеграфировал вашей матери, и Брук отвечал, что она наконец приедет; она будет здесь сегодня вечером, и все пойдет отлично. Рады вы этому?
Лори говорил очень быстро и в одну минуту раскраснелся и пришел в волнение, так как до сих пор он держал в секрете свой план, боясь испугать девочек или повредить Бетси. Джо совершенно побледнела, соскочила с своего стула, и в ту минуту, как он перестал говорить, она внезапно озадачила его, бросившись ему на шею с радостным криком: «О Лори! О мама! Я так рада!» Она больше не плакала, но истерически смеялась, дрожала и прижималась к своему другу, как будто-бы неожиданная новость немножко помутила её рассудок. Лори, хотя совсем перепугался, обнаружил замечательное присутствие духа; он осторожно похлопал её по спине, и видя, что она приходит в себя, заключил дело одним или двумя робкими поцелуями, что окончательно образумило Джр. Она тихонько оттолкнула его, держась за перила лестницы, и проговорила, задыхаясь.
— О нет, не надо; я совсем не затем, это ужасно в моей стороны! Но, право, вы такой милый, что сделали это вместо Анны, что я не могла удержаться — броситься вам на шею. Расскажите мне все как вы сделали и не давайте мне больше вина; это оно на меня так подействовало.
— Не беда! засмеялся Лори, поправляя свой галстук. Ну, вот видите-ли, я стал беспокоиться и дедушка тоже. Нам казалось, что Анна превышает свою власть, и что вашей матери следует все знать. Она никогда не простит нам если Бетси, — ну… если что-нибудь случится, знаете. Так вот я и убедил дедушку, что давно вам пора тут что-нибудь предпринять и вчера сам поскакал на телеграфную станцию, находя, что доктор слишком нерешителен, чтобы ждать его совета и не спросясь Анны, так как она не пожалела бы снять с меня голову, еслибы я осмелился предложить ей телеграфировать. Я терпеть не могу колебаний, и когда уж раз решился, то люблю действовать. Ваша мать приедет и будет здесь, как я справлялся, с последним поездом, в два часа ночи, я за ней отправлюсь, а вам остается только умерить свои восторги и беречь Бэтси до тех пор, пока не прибудет сюда наше общее провидение.
— Лори! вы просто ангел. Как мне благодарить вас?
— Киньтесь мне опять на шею; мне это понравилось, сказал Лори с лукавым видом, чего с ним не случалось уже недели две.
— Нет, покорно благодарю. Я это сделаю косвенно, когда ваш дедушка придет. Не приставайте, а идите домой отдыхать, ведь вы будете пол-ночи на ногах. Прощайте, Тэдди, идите с Богом!
Джо попятилась в самый угол и, окончивши свою речь, поспешно удалилась в кухню, где уселась на сундук и поведала всем собравшимся кошкам, что она: «так счастлива, так счастлива!» пока Лори уходил, чувствуя, что его выдумка пришлась кстати.
— В жизнь свою не встречала я мальчишки, который-бы так совался не в свое дело, но я ему прощаю и надеюсь, что миссис Марч приедет во время, сказала Анна с облегченным сердцем, когда Джо сообщила ей добрую весть.
Мегги тихо обрадовалась и потом впала в задумчивость, пока Джо приводила в порядок комнату больной, а Анна «замесила пирог-другой на тот случай, если кто нежданно приедет». Казалось, как будто в дом пахнуло свежим воздухом и тихие комнаты освежились чем-то более теплым и светлым, чем солнечные лучи; птичка Бетси снова защебетала, и на окне, на розовом кусте Эмми, был открыт вновь распускающийся цветок; казалось, что огонь в камине горел веселее и ярче, а всякий раз когда девочки ласково ободряли друг друга, говоря: «мама едет, милочка! мама едет!» их бледные лица озарялись улыбками. Все радовались, кроме Бетси; она лежала в том-же тяжелом забытье, одинаково безучастная к надежде и радости, сомнению и опасности. Грустно было смотреть на это некогда розовое личико, теперь такое изменившееся и безжизненное, на эти деятельные ручки, теперь такие слабые и измозженные, на эти улыбающияся когда-то губки, теперь безмолвные, и на прелестные, некогда тщательно убранные волосы лежавшие в беспорядке, разбросанные и спутанные на подушке. Целый день она провела таким образом, и только приходила в себя время от времени, чтобы сказать «воды!» едва выговаривая эти слова своими засохшими губами; целый день Джо и Мегги наклонялись над ней с заботливостью, ожиданием и надеждой, уповая на Бога и на мать; и целый день шел снег, дул пронзительный ветер, — часы медленно тянулись. Но настала наконец ночь; и всякий раз бой часов заставлял вздрагивать сестер, все еще сидевших подле постели и смотрящих друг на друга сияющими глазами, так как всякий час приближал к ним помощь. Доктор приходил, чтобы сказать, что около полуночи вероятно произойдет какая-нибудь перемена к лучшему или худшему, и что он вернется к тому времени. Совершенно измученная Анна легла на диван, стоявший в ногах постели и скоро заснула; мистер Лоренц шагал взад и вперед по гостиной, чувствуя, что ему было-бы гораздо легче стоять перед лицом неприятельской батареи, чем выдержать предстоящее горестное свидание с миссис Марч; Лори, под предлогом отдыха, валялся на ковре, но пристально смотрел на огонь задумчивым взглядом, который придавал его черным глазам особенную мягкость. Девочки никогда не могли забыть этой долгой ночи, в которую они просидели, не смыкая глаз, и ждали, что будет, с ужасным чувством своей беспомощности, которая так гнетет человека в подобные минуты.
— Если Господь пощадит Бетси, я никогда больше не буду жаловаться на судьбу, прошептала Мегги серьёзно.
— Если Господь пощадит Бетси, я постараюсь всю мою жизнь любить Его и служить Ему, отвечала Джо с такой-же горячностью.
— Лучше-бы у меня не было сердца, а то оно совсем изныло, вздохнула Мегги, помолчав.
— Если жизнь часто бывает так тяжела, то я не знаю, как мы будем выносить ее, прибавила её сестра мрачно.
Тут часы пробили двенадцать и обе девочки забыли о себе, наблюдая над Бетси, так как им показалось, что на её бледном личике обнаруживается какая-то перемена. В доме все было безмолвно, и только завывания ветра нарушали глубокую тишину. Усталая Анна продолжала спать и одне сестры уловили легкую тень, пробежавшую по маленькой постельке. Прошел час, нового ничего не произошло, кроме того, что Лори спокойно отправился на станцию. Прошел еще час, но все еще никто не приезжал, и бедные девочки почувствовали беспокойный страх, не опоздал-ли поезд в мятель, не случилось-ли чего в дороге, или, что еще хуже — нет-ли чего плохого в Вашингтоне. Было уже больше двух часов, когда Джо, стоявшая у окна в раздумье о том, как грустен кажется мир в своем белом саване, вдруг услыхала шорох около кровати и, быстро обернувшись, увидала, что Мегги стояла на коленях перед креслом матери, закрыв лицо руками. Ужасное подозрение обдало её холодом; она подумала, что Бетси умерла, а Мегги боится ей сказать.
В одну минуту она вернулась на свое место и её возбужденному воображению перемена показалась еще поразительнее, чем была. Лихорадочный румянец и болезненное выражение исчезли, и маленькое, любимое личико было так бледно и спокойно в своем глубоком отдохновении, что Джо не почувствовала желания плакать или сокрушаться. Наклонившись над своей любимицей она от всего сердца поцеловала её влажный лобок, и тихо прошептала: «прощай, моя Бетси! прощай!».
Анна проснулась и вскочила, как будто-бы её разбудили барабанным боем, бросилась к постели, взглянула на Бетси, ощупала её ручки, прислушалась к её дыханию и затем, заворотивши свой передник на голову, уселась, раскачиваясь и шепча: «Жар спадает, она спит спокойно, кожа влажная и дышет она легко. Слава тебе Господи!»
Прежде чем девочки поверили счастливому событию, сам доктор пришел подтвердить его. Он был простой смертный, но лицо его показалось им чем-то не-земным, когда он улыбнулся и сказал, окидывая их отеческим взором:
— Да, мои милые, я думаю, что на этот раз крошка отделается благополучно. Смотрите за тем, чтобы в доме было все тихо, и когда она проснется, дайте ей…
Но чего нужно было дать, никто не расслышал, потому что обе ускользнули в темную прихожую и и, усевшись на лестнице, крепко обнялись: сердца обеих слишком переполнились радостью для того, чтобы говорить. Когда они вернулись к поцелуям и объятиям верной Анны, то нашли Бетси лежащей, опершись щекой на руку, как обыкновенно; её ужасная бледность прошла, и она ровно дышала, как будто-бы только-что заснула.
— Кабы мама теперь приехала! сказала Джо, когда зимняя ночь начала приближаться к рассвету.
— Посмотри, сказала Мегги, подойдя к ней с белой, полуразцветшей розой в руках: я думала, что она едва-ли расцветет достаточно, чтобы её можно было положить завтра в ручку Бетси, если бы она покинула нас. Но роза распустилась ночью, и я хочу поставить её сюда в моей вазе, так что, когда наша милочка проснется, первое, что она увидит, будет цветок и мамино лицо.
Никогда еще не бывало такого чудного солнечного восхода, и никогда мир не казался таким прекрасным отяжелевшим глазам Мегги и Джо, когда они вглядывались в раннее утро, окончивши свое долгое, грустное бдение.
— Совсем волшебный мир! сказала Мегги, улыбаясь про себя, глядя на блистающий пейзаж из-за занавески.
— Чу! воскликнула Джо, вскочивши на ноги.
Действительно, раздался звук колокольчиков внизу, у ворот, потом радостный крик Анны, а затем голос Лори, который проговорил веселым шопотом: «девочки! она приехала! она приехала!»
Глава XIX. Завещание Эмми.
Пока все это происходило дома, Эмми тяжело приходилось у тёти Марч. Она глубоко тяготилась своим карантином и в первый раз в жизни разобрала, как много ее любили и баловали дома. Тётя Марч никогда никого не баловала, она не одобряла этого, но желала быть очень ласковой, так как хорошо воспитанная девочка ей очень понравилась, а в сердце у тёти Марч было теплое местечко для детей её племянника, хотя она не находила нужным признаваться в этом. Она искренно старалась, чтобы Эмми было хорошо у нея в доме, но — Боже мой! — как она ошибалась! У некоторых пожилых людей сердце сохраняется молодым, несмотря на морщины и седые волосы, и они могут сочувствовать мелким детским радостям и заботам, умеют устроивать так, что дети чувствуют себя с ними, как дома; они обладают искусством учить многому полезному под видом веселых игр, внушать к себе дружбу и отплачивать за нее тем же чувством в нежнейшей форме. Но тётя Марч не была одарена этой способностью, и до смерти над едала Эмми своими распоряжениями, приказаниями, чопорностью и длинными, скучными рассуждениями. Находя, что девочка гораздо послушнее и любезнее своей сестры, старая лэди сочла однако-же своим долгом постараться противодействовать насколько возможно дурному влиянию системы свободы и снисхождения, которыми та пользовалась дома. Таким образом она взяла Эмми в руки и начала перевоспитывать её, по образцу того, как воспитывали ее самое, шестьдесят лет тому назад, операция, которая нагнала ужас на душу Эмми, и заставила её чувствовать себя в положении мухи, попавшей в паутину очень строгого паука.
Она должна была каждое утро мыть чашки и чистить старомодные ложки, толстый серебряный чайник и стаканы до тех пор, пока все это не заблестит. Потом ей предстояло стирать пыль в комнате, и что это была за несносная работа! Ни одно пятнышко не ускользало от взора тёти Марч, а у всей мебели были ножки с когтями и множеством резьбы, с которой пыли приходилось стирать без конца. Потом следовало накормить Полли, вычесать болонку и совершить с дюжину путешествий то вверх, то вниз за разными мелочами и для передачи всевозможных домашних распоряжений, так как старая лэди была хрома и редко покидала свое большое кресло. После этих утомительных занятий девочка должна была учить свои уроки, что подвергало ежедневному испытанию все её добродетели. Потом ей было позволено играть и бегать впродолжении часа, что она и исполняла с неимоверным наслаждением. Лори приходил каждый день и приставал до тех пор к тёте Марч, пока та позволяла Эмми выходить с ним, и тут-то уже они гуляли, катались и веселились вволю. После обеда она должна была читать вслух, и смирно сидеть, пока старая лэди спала, что она обыкновенно делала в продолжении часа, задремывая на первой-же странице чтения. Затем появлялись на сцену починка или шитье, и Эмми шила с наружной кротостью, возмущаясь внутренно, до самых сумерек, когда ей дозволялось забавляться, чем ей вздумается — до чая. Но вечера были хуже всего: тут тётя Марч принималася рассказывать длинные истории о своей молодости, до такой степени глупые, что Эмми была готова каждую минуту идти спать, с тем, чтобы оплакать на просторе свою горькую долю, но обыкновенно едва была в постели, как засыпала прежде, чем успевала пролить несколько слез.
Она чувствовала, что не будь Лори да Эсфири, старой горничной, ей бы никаким образом не вынести этого ужасного времени. Уж одного попугая было достаточно, чтобы вывести её из терпения, так как он вскоре догадался, что она не восхищается им, и мстил ей за это тем, что злился, сколько мог. Он дергал её за волосы, если она подходила близко, опрокидывал блюдечко с хлебом и молоком тотчас после того, как она кончала чистку его клетки, клевал Мона и заставлял его лаять, когда хозяйка дремала; бранил Эмми при гостях и вообще вел себя во всех отношениях — как подобает самой негодной старой птице. Затем Эмми терпеть не могла собаку, — толстую несносную тварь, которая лаяла и ворчала на нее все время, пока она занималась её туалетом, и, кроме того, валялась на спине и корчилась самым нелепым образом всякий раз, как хотела есть, что случалось раз двенадцать на дню. У кухарки был скверный характер; старый кучер был глух и Эсфирь была единственной особой, обращавшей внимание на молодую лэди.
Эсфирь была француженка, прожившая с своей «madame», как она её называла, уже много лет, и до некоторой степени тиранствовавшая над старою лэди, которая не могла обойтись без нея. Настоящее её имя было Эстель, но тётя Марч приказала ей переменить его, и она повиновалась под условием, что от нея никогда не потребуется перемены вероисповедания. Она привязалась, к «mademoiselle» и очень забавляла её смешными рассказами о своей прежней жизни во Франции, когда Эмми приходили посидеть с ней, пока та чинила хозяйские кружева. Кроме того, она позволяла ей бродить по большому дому, и рассматривать интересные и хорошенькие безделки, которыми были набиты большие шкафы и старинные сундуки, так как тётя Марч копила добро, как вороватая сорока. Особенно восхищалась Эмми одним шкафчиком, наполненным старинными выдвижными ящиками, маленькими круглыми углублениями и потаёнными отделениями, в которых хранились различные вещи, отчасти драгоценные, отчасти любопытные, и все более или менее старинные. Эмми доставляло великое наслаждение рассматривать и перебирать все это старье, особенно отделения с драгоценностями, в которых, на бархатных подушках, покоились вещи, служившие украшениями красавице сорок лет назад. Тут был гранатовый убор, который был на тёте Марч, когда она в первый раз выехала в свет, жемчуга, подаренные ей отем вв день свадьбы, брилианты — подарок её жениха, траурные кольца и булавки из каменного угли, странные медальоны с портретами умерших дрязей и с плакучими ивами из волос, детские браслеты, которые носила её единственная маленькая удочка, большие часы дяди Марч с красной печаткой, которой играли столько детских рук, и в одном ящичке, совсем отдельно, хранилось обручальное кольцо миссис Марч, теперь уже не влезавшее на её толстые пальцы и заботливо спрятанное, как самое дорогое из всех её сокровищ.
— Что бы вы выбрали «mademoiselle», если бы вам позволили? спросила Эсфирь, которая всегда находилась по близости, чтобы наблюдать за Эмми и не выпускать из виду драгоценностей.
— Мне больше всего нравятся брилианты, но между ними нет ожерелья, а я ужасно люблю ожерелья, — они так красивы. Я бы выбрала вот это, если бы могла, отвечала Эмми, смотря с великим восхищением на нитку бус из золота и черного дерева, между которыми висел такой же тяжелый крест.
— Я тоже, но не для ожерелья. О нет! помоему, это четки, и я так бы их и употребляла, как хорошая католичка, сказала. Эсфирь, внимательно рассматривая красивую вещицу.
— Это значит, как вы употребляете ту витку деревянных душистых бус, что висит на вашем зеркале? — спросила Эмми.
— Вот именно, чтобы молиться. Святым былобы приятно, если бы такие прекрасные четки употреблялись для молитвы, вместо того, чтобы служить пустым украшением.
— Кажется, вы находите большое утешение в ваших молитвах, Эсфирь, и всегда приходите вниз совсем довольная. Если бы я могла делать тоже!
— Если бы вы были католичкой, то конечно находили бы настоящее утешение; но так как этого нет, то вы бы хорошо сделали, если бы каждый день удалялись куда-нибудь поразмыслить и помолиться наедине, как делала добрая госпожа, у которой я служила прежде. У нея была маленькая часовня и там она находила облегчение в многих горестях.
— Будет-ли хорошо, если я стану это делать? спросила Эмми, которая, во своем одиночестве, чувствовала потребность в чьем-нибудь совете и находила сама, что слишком часто забывала свою маленькую книжку, с тех пор, как с ней не было Бетси.
— Это будет превосходно, и я с удовольствием устрою вам маленькую молельню, если вы хотите. Не говорите только ничего тетушке, а когда она заснет, то идите себе и посидите немножко одне, займитесь хорошими мыслями, да помолитесь Боженьке, чтобы он сохранил вашу сестрицу.
Эсфирь была действительно набожна и совершенно искренна в своем совете, так как сердце у нея было очень любящее и она горячо сочувствовала сестрам в их горе. Эмми понравилась её мысль, и она позволила ей убрать маленький кабинет около своей комнаты, надеясь, что там она найдет себе утешение.
— Хотела-бы я знать, куда пойдут все эти хорошенькие вещи, когда тётя Марч умрет? сказала она, медленно кладя на место блестящие четки и запирая один за другим все ящики с драгоценностями.
— Все вам и вашим сестрам. Я это знаю, так как Madame доверяет мне; я свидетельствовала её завещание и оно будет исполнено, шепнула Эсфирь, улыбаясь.
— Как славно! только мне-бы хотелось, чтобы она отдала нам их теперь. Ждать совсем неприятно, заметила Эмми, бросая прощальный взгляд на брилианты.
— Молодым лэди теперь еще слишком рано носить такие вещи. Жемчуга будут для той, которая прежде всех будет помолвлена, — так сказала Madame; и, как мне кажется, вот это маленькое бирюзовое колечко подарят вам, когда вы будете уезжать, потому что тётя очень довольна вашим хорошим поведением и прекрасными манерами.
— Вы думаете? О, я буду настоящей овечкой, если только за это мне достанется это прелестное кольцо! Оно даже красивее, чем у Китти Браун. В сущности, я очень люблю тётю Марч, и Эмми примерила голубое колечко с сияющим лицом и с твердым намерением заслужить его.
С этого дня она сделалась образцом послушания, и старая лэди самодовольно восхищалась успехом своего воспитания. Эсфирь меблировала кабинет маленьким столом, перед которым поставила скамеечку, а над ним повесила картину, взятую из одной из запертых комнат. Она думала, что эта картина не имела большой цены, но, считая её подходящей, взяла оттуда, хорошо зная, что барыня никогда не узнает об этом, а если и узнает, то не обратит внимания. Между тем, это была очень ценная копия с одной из самых знаменитых картин в свете, и жадные глазки Эмми не могли наглядеться на прелестное лицо божественной матери, пока её собственные нежные размышления деятельно занимали её сердце. На столе она разложила свое маленькое Евангелие и молитвенник, и постоянно держала вазу, наполненную самыми лучшими цветами, которые приносил ей Лори, и сюда она приходила каждый день «посидеть одна, позаняться хорошими мыслями да попросить Боженьку, чтобы Он сохранил сестрицу». Эсфирь подарила ей четки из черных бус с серебряным крестом, но Эмми просто повесила их, чувствуя некоторое сомнение в их пригодности для протестантских молитв. Девочка была очень искренни во всем этом: будучи оставлена одинокой вне родного гнездышка, она так болезненно чувствовала потребность в какой-нибудь ласковой поддержке, что совершенно инстинктивно обратилась к всемогущему и нежному Другу. Ей недоставало материнской помощи, чтобы понимать и управлять собой, но так как её научили, куда обращаться, она старалась сколько могла, найти путь и доверчиво следовала по нем. Но Эмми была очень молодая путница и теперь доля её казалась ей очень тяжелой. Она старалась забыть себя, быть веселой и довольствоваться сознанием своей правоты, хотя никто не замечал и не хвалил её за это. При первом своем усилии быть очень, очень хорошей, она решила сделать свое завещание, как тётя Марч; так что, в случае еслибы она заболела и умерла, все её имущество было-бы распределено справедливо и великодушно. Ей стоило великого мучения решиться, даже мысленно, раздать свои маленькие сокровища, которые в её глазах были столь-же драгоценны, как брилианты старой лэди. В один из своих свободных часов она написала, как могла лучше, этот важный документ, с некоторой помощью Эсфири в том, что касалось законной формы; и когда добродушная француженка подписала свое имя, Эмми почувствовала облегчение и отложила бумагу, чтобы показать её Лори, который ей был нужен, как второй свидетель. Так как это происходило в дождливый день, она отправилась наверх, чтобы играть в одной из больших комнат, и взяла с собой Полли за компанию. В этой комнате был шкаф, наполненный старинными костюмами, которые Эсфирь позволяла ей брать для игры, и её любимой забавой было наряжаться в полинявшую парчу и парадировать взад и вперед перед высоким зеркалом, отвешивая величественные реверансы и волоча за собою шлейф с шуршанием, пленявшим её слух. Она так занялась в этот день, что даже не слыхала звонка Лори и не заметила его лица, тихонько выглянувшого из-за двери, в ту минуту, как она важно расхаживала по комнате, обмахиваясь веером и жеманно поворачивая голову, на которую нацепила громадный малиновый тюрбан, составлявший очень странный контраст с её голубым парчевым платьем и желтой стеганной юбкой. Она должна была ступать очень осторожно, так как у нея были башмаки на высоких каблуках и, как впоследствии Лори рассказывал Джо, уморительно было смотреть, как она кривлялась в пестром наряде, между тем как Полли, приосанившись, бежал за ней, подражая её движениям, насколько мог, и останавливаясь по временам, чтобы рассмеяться или воскликнуть: «что, каковы мы? Отойди, не пугай меня! Придержи язык! Поцелуй меня, милая! ха, ха, ха!» Подавляя с большим трудом приступ хохота, который и г оскорбить её величие, Лори постучался, и был милостиво принят. — Сядьте и подождите, пока я сниму все это, мне нужно посоветываться с вами об очень серьёзном деле, сказала Эмми, вдоволь нахваставшись своим великолепием и загнав Полли в угол. Эта птица — просто мое наказание, продолжала она, снимая малиновую пирамиду с своей головы, пока Лори усаживался верхом на стул. Вчера, пока тётя спала, а я старалась сидеть смирно, как мышка, Полли начал кричать и хлопать крыльями в своей клетке, так что я пошла его выпустить и нашла там большого паука. Я его выкинула оттуда и он пополз под книжный шкаф; Полли прямо пошел за ним, наклонился, заглянул под шкаф и уморительно сказал, подмигивая как всегда глазом: «выйди и погуляй, мой милый». Я не могла удержаться от смеха, и тут Полли начал клясться, божиться, и тётя проснулась и разбранила нас обоих.
— Ну, что-ж, паук принял приглашение старого хрыча? спросил Дори, зевая.
— Да, он вышел из под шкафа, и Полли убежал, испуганный до смерти, и взобрался на тётино кресло, крича: «держи его! держи его!» пока я ловила паука.
«О Боже! это ложь!» закричал попугай, принимаясь клевать сапоги Лори.
— Уж свернул-бы я тебе шею, еслибы ты был мой, ст рая ты дрянь, закричал Лори, показывая кулак попугаю, который склонил голову на-бок и важно прохрипел: «Аллилуя! да будет благося вение на твои пуговицы, милый!»
Теперь я готова, сказала Эмми, запирая шкаф и вынимая бумагу из своего кармана. Пожалуйста, прочтите это и скажите мне, законно это и справедливо-ли? Я чувствовала, что мне следовало это сделать, потому что жизнь подвержена таким случайностям, а между тем я не хочу чувствовать какое-нибудь угрызение совести в виду могилы.
Лори закусил губы, и, отвернувшись немного от меланхолической собеседницы, прочел следующий документ, с подобающей важностью, принимая в соображение и орфографию:
«Моя последняя воля и завещание».
«Я, Эмми Кортис Марч, будучи в полном рассудке, отказываю и завещаю всю мою земную собственность, нижепоименованную, — как-то:
«Моему отцу — мои лучшие картины, рисунки, географические карты и произведения искусства, включая и рамки. Также мои 100 ф. ст., чтобы употребить по его желанию.
«Моей матери — всю мою одежду, кроме голубого передника с кармашками, также мои портрет и мою медаль, с нежной любовью.
«Моей милой сестре Маргарите я отказываю: мое бирюзовое кольцо (если оно у меня будет), также мой зеленый ящик, что с голубями на крышке, потом кусок настоящого кружева для воротничка, и сделанный мною её портрет — как воспоминание об её «маленькой девочке».
«Джо я оставлю мою брошку, ту, что залеплена воском, и также мою бронзовую чернильницу — крышку от нея она сама потеряла — и моего драгоценного гипсового кролика, так как мне очень жаль, что я сожгла её историю.
«Бетси (если она переживет меня), я оставляю: моих кукол, маленькое бюро, веер, полотняные воротнички и мои новые туфли, если они будут ей впору (потому что она будет худая, когда выздоровеет.) При этом оставляю ей также мое сожаление в том, что смеялась над старой Жанной.
«Моему другу и соседу Теодору Лоренцу завещаю свой портфель, и глиняную модель лошади, хотя он уверяет, что она без шеи. Также, в благодарность за участие в часы скорби, — какую он хочет из моих артистических работ: Богоматерь из них самая лучшая.
«Нашему почтенному покровителю мистеру Лоренцу отказываю мой красный ящик с зеркалом на крышке; он отлично пригодится для его перьев и будет напоминать ему о почившей девочке, которая благодарит его за всю доброту, оказанную всему её семейству, особенно к Бетси.
«Я хочу, чтобы моей любимой подруге Китти Браун отдали мой голубой шелковый передник и кольцо из золотого бисера, с поцелуем от меня.