ГЛАВА XLIX. МАЛЕНЬКАЯ УСАДЬБА
Четверг, 6 октября.
Дикие гуси летели вдоль реки Кларэльвен вплоть до большого моста. Там они свернули на запад, и так как уже смеркалось, то опустились на топкое болото. Конечно, болото было удобным ночлегом для диких гусей, но мальчик находил, что там холодно и сыро, и хотел поискать для себя лучшее убежище. Еще с высоты он заметил под горою несколько строений и поспешно бросился их разыскивать.
Дорога оказалась гораздо длиннее, чем он думал, и он уж готов был вернуться обратно; но наконец лес, по которому он шел, стал редеть, и он выбрался на большую дорогу. От нее березовая аллея вела к какой-то усадьбе, и мальчик свернул в ту сторону.
Он попал раньше всего на большой двор, величиною с городскую площадь, окруженный длинными красными строениями. Далее оказался второй двор, в котором находился жилой дом. Перед домом была обширная площадка, усыпанная песком, сбоку — флигель, а сзади — тенистый сад. Сам дом был мал и невзрачен, но площадку окаймляли кусты калины, которые образовывали сплошную стену, и мальчику казалось, что он попал в чудную сводчатую залу. Красные грозди калины выделялись на пожелтевших листьях, а еще зеленые газоны при свете луны отливали серебром.
Людей не было видно, и мальчик мог свободно пройти, куда ему вздумается. В саду он сделал очень приятное открытие. Он влез было на низкую калину, чтобы сорвать несколько ягод, как вдруг увидел на соседнем дереве спелые черешни. Он оставил мысли о калине и влез на черешню, но тут его взор упал на куст красной смородины с крупными ягодами. Оказалось, что сад изобилует и крыжовником, и малиной, и рябиной. На каждом кусте были ягоды, на огороде — репа и брюква, на травах — семена, на газонах попадались мелкие колосья. А на дорожке — нет, он не ошибся! — лежало великолепное большое яблоко и блестело в лунном свете.
Мальчик сел на травке, подкатил к себе яблоко и стал отрезать от него маленькие кусочки своим ножом. «Не так тяжело оставаться гномом всю жизнь, если всегда находить такую хорошую еду, как здесь», — думал он.
Он ел яблоко и размышлял: не остаться ли ему в этом саду, чтобы гуси без него улетели на юг? «Я совершенно не знаю, как объяснить Мортену, что я не могу вернуться домой, — думал он. — Пожалуй, лучше, если мы расстанемся. Я могу сделать себе запас пищи на зиму, как у белок, а поместившись в темном уголке конюшни или сарая, я не замерзну».
Тут он услышал над собою шорох, и тотчас же на землю опустилось что-то похожее на березовый пень. Пень вертелся на месте, и на нем две точки светились, как горящие угли. Это было похоже на колдовство, но мальчик разглядел крючковатый клюв и корону из перьев над светящимися глазами и успокоился.
— Очень приятно встретиться с живым существом, — сказал он. — Не можешь ли ты, госпожа сова, сказать мне, как называется это местечко и кто здесь живет?
Сова в тот вечер, по своему обыкновению, сидела на перекладине высокой лестницы, прислоненной к крыше дома, и высматривала крыс на газонах и усыпанных гравием дорожках. Но на удивление, не было ни одной крысы. Зато по саду бегал как будто человек, только очень-очень маленький. «Здесь кто-то их спугивает, — подумала сова. — Кто бы это мог быть? Это не белка, не котенок, не ласочка. Я думала, что такая опытная птица, как я, прожившая много лет в старинной усадьбе, знает все, что есть на белом свете. А это выше моего разумения».
Она до боли в глазах смотрела на существо, которое двигалось по дорожке. Наконец ее любопытство так сильно разыгралось, что она спустилась вниз, чтобы посмотреть на незнакомое создание. Когда мальчик заговорил, сова наклонила голову и принялась его разглядывать. «У него нет ни когтей, ни колючек, — думала она. — Но почем знать, нет ли у него ядовитого жала или другого опасного орудия защиты. Прежде чем к нему приблизиться, попробую разузнать, что он здесь делает».
— Эта усадьба называется Морбакка, — сказала сова, — и здесь когда-то жили господа. А ты кто?
— Я хотел бы поселиться здесь, — произнес мальчик, не отвечая на ее вопрос. — Как ты думаешь, возможно ли это?
— Пожалуй, хотя порядки здесь очень изменились, — сказала сова. — Все зависит от того, чем ты будешь жить. Не думаешь ли заняться охотой на крыс?
— О нет! — воскликнул мальчик. — Я сам скорее достанусь в жертву крысам, чем они мне.
«Может быть, он и вправду безобидный, — подумала сова. — Посмотрим». Она взлетела, вмиг вцепилась когтями мальчику в плечо и сделала движение, чтобы выцарапать ему глаза. Нильс Хольгерссон одной рукой защищал глаза, а другою пытался высвободиться. В то же время он изо всех сил звал на помощь. Он видел, что его жизни грозит опасность, и думал, что на этот раз уже все кончено.
*** Надо сказать, так удивительно сложилось, что именно в том году, когда Нильс Хольгерссон путешествовал с дикими гусями, одна писательница должна была составить для учащихся в школах книгу о Швеции. Она обдумывала эту работу с самого Рождества до осени, но еще не написала ни строчки и под конец так измучилась, что сказала себе: «Ты для этого не годишься. Сиди и сочиняй обычные рассказы и сказки, пусть кто-нибудь другой пишет эту поучительную и серьезную книгу, в которой не должно быть ни одного вымышленного слова».
Она уже решила отказаться, хотя ей очень хотелось написать что-нибудь хорошее о Швеции и тяжело было расстаться с мыслью об этой работе, но ей вдруг пришло в голову, что она, может быть, потому не справляется со своей задачей, что сидит в городе и видит только стены и улицы. Не лучше ли поехать в деревню, увидеть леса и поля?
Она была родом из Вермланда и думала начать свою книгу с описания этой местности. Раньше всего она должна была познакомить читателей с тем домом, где она выросла. Это была маленькая уединенная усадьба, где еще в значительной степени сохранились старинные обычаи и нравы. Она думала, что детям интересно будет узнать о различных работах, которые здесь чередовались в продолжение года. Ей хотелось рассказать, как у них дома праздновали Рождество, Новый год, Пасху, Троицу, какая у них была мебель, что делалось в кухне и в кладовой, в сарае и в конюшне, в погребе и в бане. Но когда она пробовала писать об этом, перо почему-то не двигалось с места.
Она все отчетливо помнила, словно еще жила в родительском доме. Но если ехать в деревню, то почему бы не посетить старую усадьбу, чтобы еще раз осмотреть ее, прежде чем описывать? Она уж много лет не была на родине и очень обрадовалась найденному предлогу съездить туда. Ее очень тянуло в ту усадьбу, где протекло ее детство. Она знала, что на свете есть другие места — и красивее, и лучше, — но для нее не было ничего милее и уютнее родины.
Однако съездить домой оказалось не так-то просто, потому что усадьбу купили незнакомые люди. Конечно, она могла рассчитывать, что они ее примут любезно, но она вовсе не затем хотела съездить на родину, чтобы разговаривать с чужими людьми. Нет, ей хотелось воскресить в памяти то, что там было прежде. Поэтому она устроила так, чтобы приехать туда поздно вечером, когда все работы уж закончены и люди сидят дома.
Она никогда не думала, что ее охватит такое странное чувство при возвращении на родину. Подъезжая к знакомому дому, она с каждой минутой становилась моложе и наконец была уж не седеющей женщиной, а маленькой девочкой в коротком платьице и с длинной белой, как лен, косой. Она узнавала каждую встречную постройку и представляла себе, что дома все должно быть так же, как в старину. Отец, мать, братья и сестры будут ждать ее на крыльце. Старая экономка высунется из окна кухни посмотреть, кто приехал, а Неро, Фрейя и другие собаки выбегут навстречу и радостно кинутся к ней.
Чем ближе она подъезжала к дому, тем счастливее себя чувствовала. Была осень, когда нужно было усиленно трудиться, но именно благодаря разнообразию работ дома никогда не чувствовалось скуки. Дорогою она видела, что люди уж собирают картофель, значит, и в усадьбе тоже первым делом будут заготовлять впрок картофельную муку. Осень была теплая. Наверное, уже все фрукты поспели, овощи — тоже, по крайней мере капуста. А хорошо ли уродился хмель и много ли яблок?
Пожалуй, дома идет большая уборка, так как уж приближается осенняя ярмарка. Перед ярмаркой все должно быть чисто выметено и вымыто. Ярмарка считается большим праздником, особенно у прислуги. В этот день в кухне пол посыпан можжевельником, стены выбелены, а на полках блестит вычищенная медная посуда.
После праздника нужно приниматься за лен. В жаркие летние дни срезанные стебли льна раскладывали на лугу, чтобы они размякли. В старой бане затапливали большую печь и сносили туда лен для просушки. Дождавшись, чтобы он совершенно просох, в один прекрасный день созывали всех соседок на работу. Они принимались трепать лен, чтобы отделить тонкие белые волокна от сухих стеблей. Вокруг них пыль стояла столбом. Их платья и волосы были покрыты шелухой, но настроение было великолепное. Разговоры не умолкали, и, приближаясь к бане, все думали, что там бушует буря.
После работ со льном, наступало печение хлеба впрок, стрижка овец, новые договоры с прислугой. В ноябре резали скот и много хлопот было с заготовкой солонины и колбас. Примерно в это же время швеи приходили шить одежду из домашних шерстяных материй, и недели две все в доме занимались шитьем. Сапожники, заготовлявшие обувь на всех домашних, тоже сидели и работали в людской, и любо было смотреть, как они кроили кожу, подметывали подошвы, набивали каблуки, насаживали колечки для шнуровки.
Перед Рождеством наступала самая большая суета. В День святой Люции в пять часов утра девушка в белом платке, с зажженной свечой в волосах обходила всех и приглашала на кофе. Это служило знаком, что в течение следующих двух недель о сне и думать не придется. Надо варить рождественское пиво, вялить рыбу, готовить всякую снедь, убирать комнаты.
Писательница углубилась в воспоминания о печении рождественских булочек и пряников. Вдруг кучер остановил лошадей перед въездом в большую аллею, как она его и просила. Она очнулась. Грустно было чувствовать себя одинокой поздним вечером, когда только что мысленно видела всех своих близких. Она встала и пошла по аллее к старому дому, но на душе было так тяжело, что она чуть было не вернулась обратно. «Зачем было приезжать? — думала она. — Ведь здесь не может быть того, что прежде. А все-таки раз я приехала издалека, то надо хоть взглянуть на знакомые места…» И она пошла вперед, хотя с каждым шагом ей становилось все грустнее и грустнее.
Она слышала, что сад сильно запущен. Так оно и было, но вечером она не могла этого видеть. Ей даже казалось, что все здесь по-старому. Вот пруд, где в дни ее юности водилось много карасей, но никто не смел их ловить, так как отец хотел, чтобы карасям жилось привольно. Вот людская с кладовой и амбаром; над одной стрехой — обеденный колокол, над другой — флюгер. А двор перед господским домом напоминает комнату со стенами, как во времена отца, у которого не хватало духу срубить хотя бы один кустик.
Писательница остановилась под тенью большого клена в самом начале сада, стояла и озиралась. Вдруг, к ее великому изумлению, около нее опустилась стая голубей.
Ей не верилось, что это настоящие голуби, так как голуби обыкновенно не вылетают после захода солнца. Должно быть, яркий лунный свет ввел их в заблуждение. Вероятно, они подумали, что уж день, и вылетели из голубятни, но тотчас же пришли в смятение, не узнав местность. Увидев человеческую фигуру, они полетели к ней словно за помощью.
У ее родителей тоже было много голубей, так как отец и к голубям относился покровительственно. Если заговаривали о том, чтобы зарезать какого-нибудь голубя, он выходил из себя. Ей казалось, что голуби прилетели к ней с приветом. Почем знать, может быть, они вылетели ночью только для того, чтобы показать ей, что они не забыли, как хорошо им здесь жилось когда-то? А может быть, отец послал ей своих любимцев с приветом, чтобы она не чувствовала тревоги и одиночества в своем старом доме?
При этой мысли ее охватила такая тоска по невозвратным временам, что на глазах выступили слезы. Когда-то ей счастливо жилось здесь. По будням они работали, зато бывали и праздники. День они проводили врозь, зато вечером собирались вокруг лампы и читали сочинения Тегнера, Рунеберга, фру Леннгрен или мамзель Бремер. Они обрабатывали поля, но также разводили розы и жасмин; они пряли лен, но за работой пели народные песни. Они зубрили историю и грамматику, но также устраивали домашние спектакли и писали стихи. Они стояли у плиты и готовили, но умели также и играть на рояле, флейте, гитаре и скрипке. Они сажали на огороде капусту, репу, горох и бобы, зато в саду у них было множество яблок, груш и всевозможных ягод. Они жили уединенно, но, может быть, благодаря этому запечатлели в памяти массу рассказов и преданий. Они носили доморощенные платья, но зато жили мирно и беззаботно.
«Нигде на свете людям не живется так хорошо, как жилось в дни моей юности в маленьких усадьбах, — думала писательница. — У нас было вдоволь работы, но и вдоволь радости, и в доме всегда царило веселье. Ах, как бы мне хотелось опять поселиться здесь! Теперь, когда я увидела знакомые места, мне трудно их покинуть».
Она обернулась к голубям и сказала им, хотя в душе смеялась над собою:
— Не слетаете ли вы к отцу и не расскажете ли ему, как я тоскую по дому? Я долго скиталась по чужим краям. Спросите его, не может ли он устроить, чтобы я снова возвратилась туда, где протекло мое детство?
Едва лишь она произнесла эти слова, как вся стая снялась с места и улетела. Она следила за голубями, но они быстро исчезли из виду, словно растаяли в лунном сиянии.
От них уж не осталось и помина, когда она услышала в саду громкие крики и, обернувшись, увидела необычайное зрелище. Там стоял крошечный-крошечный мальчик, ростом с пальчик, и боролся с совою. В первую минуту писательница остолбенела от изумления. Но мальчик кричал так жалобно, что она бросилась к нему и разняла противников. Сова взлетела и села на дерево, а мальчик стоял на усыпанной песком дорожке и не трогался с места.
— Благодарю вас за помощь, — сказал он. — Но как глупо, что вы выпустили сову! Я не могу двинуться отсюда, так как она сидит на дереве и подстерегает меня.
— Да, это необдуманно с моей стороны, что я выпустила ее на свободу. Но чтобы поправить дело, не могу ли я проводить тебя домой? — спросила писательница.
Она была немало удивлена, что ей пришлось вступить в разговор с сверхъестественным существом. Впрочем, она ничуть не испугалась. Она даже как будто ожидала чего-то необыкновенного, прохаживаясь при свете луны перед старинной усадьбой.
— Я, собственно, рассчитывал остаться в саду на всю ночь, — сказал мальчик. — Если вы мне покажете какое-нибудь безопасное местечко для ночлега, то я не вернусь в лес до рассвета.
— Если я покажу тебе местечко для ночлега? Разве ты нездешний?
— Вы, очевидно, думаете, что я гном! — воскликнул мальчик. — Нет, я такой же человек, как и вы, только меня заколдовали.
— Вот удивительно! Расскажи мне, как это случилось.
Мальчик охотно рассказал ей о своих приключениях, и писательница все больше и больше изумлялась и восторгалась. «Какое счастье, что я встретила человечка, объехавшего всю Швецию верхом на гусе! — думала она. — Я изложу в своей книге все, что он мне рассказал. Теперь я могу быть спокойна за книгу. Как хорошо, что я съездила домой! И удивительно: я нашла выход из затруднения, лишь только попала в старую усадьбу!»
Вдруг у нее мелькнула мысль, в которой она даже самой себе не смела сознаться. Она послала голубей сказать отцу, что тоскует по старому дому, — и сразу нашла разрешение мучившего ее вопроса. Уж не сам ли отец ответил на ее призыв?