ГЛАВА II. АККА С КЕБНЕКАЙСЕ
Вечер
Большой белый гусь очень гордился тем, что в обществе диких товарищей летал взад и вперед над южной равниной и мог дразнить домашних птиц. Хоть он и чувствовал себя счастливым, но это не помешало ему уже к полудню сильно утомиться. Он старался глубже вдыхать воздух и быстрее махать крыльями, но все-таки значительно отставал от других. Когда гуси, летевшие позади, увидели, что он не поспевает за ними, то стали кричать предводительнице, которая летела во главе треугольной вереницы:
— Акка с Кебнекайсе! Акка с Кебнекайсе!
— Что такое? — отозвалась она.
— Белый отстал! Белый отстал!
— Скажите ему, что быстро лететь легче, чем медленно, — ответила предводительница, направляясь вперед.
Гусь попробовал последовать ее совету и лететь скорее, но так устал, что принужден был опуститься на уровень подстриженных деревьев, окаймлявших поля и луга.
— Акка! Акка! Акка с Кебнекайсе! — опять закричали гуси, летевшие в хвосте и видевшие, как тяжело ему приходится.
— Что вам еще нужно? — с досадой спросила предводительница.
— Белый падает! Белый падает!
— Скажите ему, что высоко лететь легче, чем низко.
Гусь попробовал послушаться и этого совета, но, когда он поднимался ввысь, у него так захватило дыхание, что чуть не разорвалась грудь.
— Акка! Акка! — кричали гуси, летевшие позади.
— Оставите вы меня в покое или нет? — ответила предводительница еще нетерпеливее, чем прежде.
— Белый падает! Белый падает!
— Передайте ему: кто не может лететь со стаей, пусть возвращается восвояси.
Полета своего она и не подумала замедлить и мчалась вперед с прежней стремительностью.
— Вот оно что! — сказал гусь. Он понял, что дикие гуси вовсе не намерены взять его с собою в Лапландию, а заманили его только ради шутки.
Ему было досадно, что силы покидают его и он не может доказать этим бродягам, что домашний гусь тоже на что-нибудь способен. Но всего неприятнее было то, как отнеслась к нему Акка с Кебнекайсе! Хотя он был домашним гусем, но не раз слышал о предводительнице Акке, которой минуло чуть ли не сто лет. Она пользовалась великим почетом, и всегда только избранные дикие гуси сопровождали ее. Однако никто не презирал так домашних гусей, как Акка и ее стая, и Белому особенно хотелось показать, что он не хуже их.
Он медленно летел за другими, размышляя, повернуть ли ему назад или продолжать путь. Вдруг мальчик с пальчик, которого он нес на спине, сказал:
— Милый Мортен, ты сам видишь, что тот, кто никогда не летал, не в состоянии добраться с дикими гусями до Лапландии. Не лучше ли повернуть назад, пока не поздно?
Мальчик с пальчик особенно раздражал гуся, и когда он увидел, что тот сомневается в его силах, то решил во чтобы то ни стало продолжать путь.
— Если ты скажешь еще хоть слово, — заявил он, — я брошу тебя в первую встречную лужу.
Гнев настолько поднял его силы, что он летел почти наравне с другими гусями. Разумеется, он долго не мог бы выдержать, но в этом и не было надобности, так как к закату солнца стая начала быстро опускаться вниз. Мальчик и гусь, сами того не подозревая, очутились на берегу озера Вомбшён.
«Здесь, верно, будет ночлег», — подумал мальчик и спрыгнул со своего гуся.
Он стоял на узком песчаном берегу. Перед ним расстилалось довольно большое озеро. Впрочем, озеро производило неприятное впечатление. Оно было затянуто черным, неровным льдом, испещренным полыньями и трещинами, как всегда бывает весною. Очевидно, лед уж недолго мог простоять, так как отделился от берега, и его окаймляла широкая полоса темной блестящей воды. Но все-таки своим присутствием он нагонял почти что зимний холод.
На другом берегу виднелись уютные постройки, но там, где гуси сделали привал, была лишь большая сосновая роща. Казалось, сосновый лес обладал свойством удерживать зиму. Везде земля уже очистилась от снега, но под гигантскими соснами он еще лежал толстым пластом. Снег то таял, то замерзал, то опять таял, и опять замерзал, и наконец сделался твердым, как лед.
Мальчику казалось, что он попал в безжизненную пустыню, и его охватила такая тоска, что он готов был разрыдаться. Целый день он ничего не ел и теперь был голоден. Но где ж было достать еду? В марте ни на деревьях, ни в поле нельзя найти ничего съедобного.
Кто накормит его, приютит, сделает ему постель? Кто посадит его у огня и защитит от диких зверей?
Солнце уже закатилось, и с озера дул холодный ветер. На землю спустилась неприветливая тьма, а в лесу что-то начало трещать и щелкать.
Бодрость духа, появившаяся у мальчика на высоте, теперь совсем исчезла, и он со страхом озирался на своего спутника. Ведь теперь у него никого больше не было! Тут он увидел, что гусю еще хуже, чем ему самому. Гусь лежал на том месте, где опустился, и, казалось, был при последнем издыхании. Он неподвижно вытянул шею, закрыл глаза и еле дышал.
— Милый Мортен! — сказал мальчик. — Попробуй выпить глоток воды. До озера два шага.
Однако гусь не шевелился. Мальчик до той поры всегда обращался жестоко с животными, не исключая и этого гуся, но теперь Мортен казался ему единственным другом, и он боялся его лишиться. Он стал толкать и тащить его к воде. Это оказалось делом нелегким, так как гусь был крупный и тяжелый. И все-таки он кое-как справился.
Гусь сначала погрузился головою в воду и с минуту лежал неподвижно. Вскоре он, однако, поднял голову, отряхнулся и стал жадно пить. Потом он гордо поплыл к камышам. Дикие гуси уже раньше рассеялись по озеру. Опустившись вниз, они тотчас же кинулись к воде, не обращая никакого внимания на белого гуся и его наездника. Они купались и охорашивались, а потом лакомились водяными растениями. Белый гусь увидел маленького окуня, поймал его и, подплыв с ним к берегу, положил у ног мальчика.
— Вот тебе в награду за то, что ты дотащил меня к воде, — сказал он.
Это было первое приветливое слово, которое мальчик услышал за весь день. Он пришел в такой восторг, что хотел обнять гуся, но не осмелился. Сам подарок его тоже обрадовал. Сначала ему казалось, что он не сможет есть рыбу сырьем, тем не менее он решил попробовать. Он нащупал, при нем ли нож; нож оказался в кармане, но в уменьшенном виде — не более спички. Все-таки ему удалось очистить и выпотрошить рыбу, а затем окунь был съеден. Когда мальчик утолил голод, то ему стало стыдно, что он съел его сырым.
«Вот и видно, что я не человек, а гном», — думал он.
Пока мальчик ел рыбу, Белый спокойно стоял около него, но, когда тот проглотил последний кусок, шепнул:
— Мы попали к надменным гусям, которые презирают всех домашних птиц.
— Да, я уж это заметил, — сказал мальчик.
— Для меня будет очень лестно, если я с ними долечу до Лапландии и докажу им, что домашний гусь тоже на что-нибудь способен.
— Да-а-а! — протянул мальчик, не желая противоречить гусю, хотя в силы его не очень-то верил.
— Однако я не думаю, чтоб мне удалось самому справиться с таким предприятием, — продолжал гусь, — и потому хочу попросить, чтобы ты оставался со мною и помогал мне.
Мальчик, разумеется, мечтал лишь о том, чтобы как можно скорее вернуться домой. Он крайне изумился и не нашелся, что ответить.
— Мне кажется, что мы с тобою не очень дружим, — пролепетал он. Но гусь совершенно забыл об этом и помнил только, что мальчик спас ему жизнь.
— Мне, собственно, нужно бы вернуться к папе и маме, — сказал мальчик.
— Не беспокойся! В свое время я тебя к ним доставлю! — воскликнул гусь. — И не покину тебя до тех пор, пока не принесу на порог вашего дома.
Мальчик рассудил, что, пожалуй, лучше некоторое время не показываться на глаза родителям, поэтому он внимательно выслушал предложение и уж готовился дать согласие, как вдруг услышал сильный шум. Дикие гуси все сразу выскочили из воды и стали отряхиваться. Затем они выстроились гуськом с предводительницей впереди и подошли к новым товарищам.
Глядя на диких гусей, Белый испытывал не особенно приятное чувство. Он прежде полагал, что у них гораздо больше сходства с домашними и что он им более сродни. Они были гораздо меньше его ростом; белой расцветки между ними не встречалось, всё попадались серые или серо-коричневые. Желтые глаза их, в которых как будто горел огонек, нагоняли на него страх. Белому всегда внушали, что надо ходить медленно и степенно, а эти вовсе не умели ходить и как-то подскакивали. Но больше всего он испугался при виде их ног — огромных, с разорванными и стоптанными перепонками. Ясно было, что дикие гуси не выбирали, где ступать, и никогда не делали крюка. В общем они были изящны и красивы, но по ногам в них сразу можно было узнать жалких бродяг. Гусь успел шепнуть мальчику:
— Говори с ними смело, только не открывай, кто ты.
В это время дикие гуси уж подошли к ним и стали кивать головами. Белый тоже кивал, только гораздо чаще. После усиленного обмена поклонами предводительница сказала:
— Теперь мы должны знать, кто вы такие.
— О себе я не много могу сообщить, — ответил Белый. — Я родился прошлой весной в Сканёре. Осенью меня продали Хольгеру Нильсону из Западного Вемменхёга. Там я был до сих пор.
— Ты, кажется, не можешь похвалиться происхождением, — заметила предводительница. — Как же ты отважился пуститься в путь с дикими гусями?
— Быть может, именно потому и отважился, чтоб доказать вам, диким гусям, что и мы, домашние, на что-нибудь способны.
— Хорошо, если ты сможешь это доказать, — заметила предводительница. — Пока мы видели только, как ты летаешь. Но может быть, ты в другом искуснее? Умеешь ли ты плавать?
— О нет, этим не могу похвалиться, — ответил гусь. Ему казалось, что предводительница уже решила отослать его домой, поэтому ему было решительно все равно, что ответить.
— Я переплывал только через лужи, — добавил он.
— Зато ты, вероятно, мастер прыгать?
— Где ж видано, чтобы домашние гуси прыгали! — ответил Белый, окончательно роняя свое достоинство. Он был уверен, что предводительница ни под каким видом не возьмет его с собою. Однако, к его великому изумлению, она сказала:
— Ты отвечаешь смело, а у кого есть смелость, тот может быть хорошим товарищем, хотя бы даже сначала не отличался ловкостью. Не хочешь ли остаться с нами на несколько дней для испытания?
— С удовольствием, — ответил гусь, весьма польщенный.
Предводительница вытянула шею и спросила:
— А это кто же с тобой? Я таких никогда не видала.
— Это мой приятель, — ответил Белый. — Он всю жизнь пас гусей и может быть нам полезен в путешествии.
— Тебе, как домашнему гусю, пожалуй, — сказала предводительница. — А как же его зовут?
— У него несколько имен, — нерешительно ответил гусь. Он не знал, как выпутаться из затруднения, а между тем не хотел выдать, что мальчик носит человеческое имя.
— Его зовут Мальчик с пальчик, — сказал он наконец.
— Что ж он из рода гномов? — осведомилась предводительница.
— В котором часу вы, дикие гуси, ложитесь спать? — поспешно спросил Белый, стараясь уклониться от ответа. — У меня в эту пору уж всегда глаза слипаются.
Видно было, что гусыня, с которой разговаривал Белый, была очень стара. Оперение ее было серебристо-серое, без единой темной полоски. Голова у нее была больше, ноги грубее и перепонки сильнее искалечены, чем у других, и перья у нее были жесткие, плечи костлявые, шея худая. Все это свидетельствовало о глубокой старости. Только глазам ее ничего не сделалось, и они блестели ярче, чем у остальных гусей. Теперь она торжественно заявила Белому:
— Знай, гусь, что я Акка с Кебнекайсе. Справа от меня летит Юкси из Вассияуре, а слева — Какси из Нуольи. Знай также, что второй гусь справа — это Кольме, второй слева — Нелье, а сзади них — Вииси и Кууси. Знай еще, что шесть молодых гусей в конце стаи, три справа и три слева, также из лучших фамилий. Поэтому ты не должен считать нас бродягами, которые готовы завести знакомство с первым встречным. И не воображай, что мы примем к себе на ночлег того, кто не хочет открыть нам своего происхождения.
При этих словах предводительницы мальчик поспешно выступил вперед. Его огорчило, что гусь, так смело говоривший за себя, давал о нем уклончивые ответы.
— Я не стану скрывать, кто я, — сказал он.
— Меня зовут Нильс Хольгерссон. Я сын фермера и до сегодняшнего утра был человеком…
Мальчик не докончил, так как его уж никто не слушал. Узнав, что он человек, Акка отскочила на три шага, а другие гуси еще дальше. Все они вытянули шеи и сердито шипели на него.
— Ты мне показался подозрительным с той самой минуты, как я увидела тебя на берегу, — сказала Акка. — Теперь ты должен поскорее убраться отсюда. Мы не терпим людей в нашей стае.
— Быть не может, чтоб вы, дикие гуси, боялись такого маленького существа, — заступился за товарища Белый. — Завтра он, конечно, уйдет, но на ночь уж позвольте ему остаться здесь. Кто же возьмет на свою совесть отпустить беззащитного малютку ночью одного? Ведь на него может напасть лисица или хорек.
Дикая гусыня подошла чуточку ближе, но, видимо, ей трудно было побороть страх.
— Меня учили избегать всякого, кто называется человеком, — сказала она, — будь он большой или маленький, безразлично. Но если ты, гусь, ручаешься, что он не причинит нам зла, то так и быть, пусть останется переночевать. Боюсь, однако, что ни тебе, ни у ему наш ночлег не окажется подходящим: мы ведь спим на плавучих льдинах.
Она думала, что гусь смутится, но ничуть не бывало.
— Вы очень благоразумны и умеете выбирать безопасные местечки, — сказал он.
— Смотри же, ты отвечаешь за то, чтобы он утром отправился домой!
— В таком случае и я должен вас покинуть, так как дал зарок не расставаться с ним, — сказал гусь.
— Как знаешь, — ответила предводительница.
Она взмахнула крыльями и улетела на лед, куда за нею поодиночке последовали гуси.
Мальчик очень огорчился, узнав, что его путешествие в Лапландию расстраивается. Холодный ночлег тоже пугал его.
— Час от часу не легче, Мортен, — говорил он, — мы с тобою замерзнем на льду.
Однако гусь не терял бодрости.
— Это вовсе не страшно, — сказал он. — Набери только побольше соломы или сена.
Когда мальчик набрал целую охапку прошлогодней травы, Белый схватил его клювом за шиворот и полетел с ним на лед, где дикие гуси уж спали рядком, засунув головы под крылья.
— Постели траву на льду, чтобы у меня ноги не примерзли, — сказал гусь. — Ты поможешь мне, а я тебе.
Мальчик постлал траву. Тогда гусь опять взял его за шиворот и сунул себе под крыло.
— Здесь тебе будет тепло и удобно, — сказал он, поджимая крыло, чтобы мальчик не свалился.
Мальчик утопал в пуху и даже не мог ответить. Лежать было хорошо, и он так устал, что моментально заснул.
Ночь
Известное дело, что лед обманчив и полагаться на него нельзя. Среди ночи ледяная кора озера Вомбшён, отделившаяся от берега, изменила свое положение и в одном месте причалила к суше. Об этом пронюхал лис Смирре, живший около озера в монастырском парке Эведсклостера и вышедший на ночную охоту. Смирре уже с вечера видел гусей, но не надеялся, что ему удастся изловить хоть одного из них. Теперь же он быстро помчался по льду.
Он был уже близко от диких гусей, как вдруг поскользнулся и царапнул когтями по льду. Гуси проснулись и замахали крыльями, торопясь взлететь. Но Смирре был проворен. Одним прыжком он подскочил к ближайшему гусю, схватил его и вместе с ним убежал обратно на берег.
Однако в ту ночь дикие гуси были на льду не одни: с ними находился человек, хотя и крошечный. Мальчик тоже проснулся, когда белый гусь взмахнул крыльями, и от этого упал на лед, но еще долго протирал глаза и ничего не понимал, пока не увидел убегающей коротконогой собачонки с гусем в зубах.
Он кинулся, чтобы отнять у собаки ее добычу. Белый гусь кричал ему вслед:
— Берегись, мальчик с пальчик! Берегись!
Но мальчик думал, что нечего бояться какой-то собачонки, и мчался вперед.
Дикий гусь, которого уносил лис, слышал топот деревянных башмачков по льду и ушам своим не верил.
«Неужели этот карапуз рассчитывает отбить меня у лиса?» — думал он. И как ему ни было плохо, а в горле у него стало что-то клокотать, словно он смеялся. «Раньше всего он провалится в какую-нибудь трещину на льду», — соображал гусь.
Но, несмотря на темноту, мальчик различал все трещины и проруби и перескакивал через них большими прыжками. Это объяснялось тем, что теперь у него были глаза, как у гнома, и он хорошо видел ночью. Все представляло однообразную серую или черную массу, но он различал озеро и берег так же отчетливо, как днем.
Там, где лед соприкасался с землей, лис прыгнул. В то время как он карабкался на берег, мальчик крикнул ему:
— Эй ты, ворюга, пусти гуся!
Смирре не знал, кто это кричит, но не оглянулся, а только ускорил ход. Теперь он бежал через роскошный буковый лес; мальчик гнался за ним, не помышляя об опасности. Зато он вспоминал, с каким презрением к нему относились гуси, и ему хотелось доказать им, что человек, даже самый маленький, стоит выше всех других созданий. Не раз он прикрикивал на собачонку, чтобы она отпустила свою добычу.
— Как тебе, собака, не совестно было украсть живого гуся? — восклицал он. — Брось его сейчас, а не то отведаешь палки! Брось, говорю тебе, иначе я пожалуюсь твоему хозяину!
Когда Смирре понял, что его принимают за собаку, которая боится палки, то ему стало так смешно, что он чуть не выронил гуся. Смирре был большим разбойником и не довольствовался охотою на крыс и полевых мышей, а забирался в жилые помещения и воровал кур и гусей. Он знал, что все в округе боятся его. И вдруг угроза! Подобной глупости он давно уж не слыхал!
Тем не менее мальчик бежал изо всех сил. Ему казалось, что толстые стволы буков скользят мимо него. Расстояние между ним и Смирре все уменьшалось, и наконец он мог даже ухватить лиса за хвост.
— Теперь я таки отниму у тебя гуся! — воскликнул он и крепко вцепился ему в хвост. Однако у него не хватило силенки, чтобы удержать Смирре. Лис рванулся и потащил его с собою так стремительно, что только сухие листья полетели во все стороны.
Смирре, видимо, убедился, что его враг не опасен. Он остановился, опустил гуся на землю, придавил его передними лапами, чтобы он не улетел, и готовился перекусить ему горло, но решил напоследок еще подразнить гнома.
— Ступай жалуйся хозяину, — крикнул он, — а я пока загрызу гуся!
Каково же было удивление мальчика, когда он увидел острую мордочку своего противника и услышал хриплый, сердитый голос! Он так негодовал на лиса, который потешался над ним, что забыл всякий страх. Он еще крепче вцепился в его хвост, а сам оперся на корень бука и, когда он разинул пасть над самой головою гуся, дернул изо всех сил. Смирре от неожиданности попятился шага на два, и благодаря этому дикий гусь очутился на свободе. Он тотчас же, хотя и не без труда, взлетел в воздух. Крылья у него были повреждены, и он еле мог ими двигать. Кроме того, в темном лесу он ровно ничего не видел и чувствовал себя беспомощным, как слепой. Из-за этого он не в состоянии был помочь мальчику и старался только поскорее выбраться из зеленой листвы, чтобы полететь к озеру. А Смирре накинулся на мальчика.
— Не его, так тебя! — рычал он, и в голосе его звучало бешенство.
— Напрасно думаешь, что тебе это удастся, — ответил мальчик.
Он был возбужден тем, что спас гуся. По-прежнему он держался за хвост лиса, к которому крепко прижимался, когда он пыталась его ловить. В лесу шел такой пляс, что только деревья стонали. Смирре кружился и вертелся, но хвост тоже кружился и вертелся, а мальчик держался так крепко, что лис не мог его поймать.
Вдруг мальчик увидел молодой бук. Прямой, как стрела, он тянулся к солнцу, и, вероятно, со временем ему суждено было пробить густую листву осенявших его старых деревьев. Мальчик выпустил лисий хвост и поспешно влез на дерево. Однако Смирре в пылу увлечения не заметил этого и еще долго кружился за собственным хвостом.
— Будет тебе плясать! — неожиданно крикнул ему мальчик.
Лис пришел в ярость. Какой позор, чтобы не поймать маленького карапуза! Он улегся под деревом сторожить мальчика.
Мальчику было не особенно удобно. Он сидел верхом на тоненькой ветке, а молодой бук не дорос до зеленого свода, и перепрыгнуть на другое дерево оказалось невозможным. Однако сойти вниз мальчик тоже не отваживался. Ему было очень холодно, и руки у него так окоченели, что он чуть не выпустил своей ветки. Ужасно также хотелось спать, но он гнал от себя сон, чтобы не свалиться на землю.
О, как ужасно было оставаться в лесу среди ночи! До сих пор он не знал, что такое ночь! Ему казалось, что теперь все окаменело и уж никогда не проснется к жизни.
Стало светать, и мальчик обрадовался, что окружающие предметы принимают прежний вид. Но под утро холод давал себя чувствовать еще сильнее, чем ночью.
Наконец взошло солнце, только не золотое, а красное. Мальчику представилось, что оно сердится, и он спрашивал себя: за что же именно? Может быть, за то, что ночь, пользуясь отсутствием солнышка, нагнала на землю такой холод?
Солнечные лучи большими огненными снопами рассыпались по небу, чтобы посмотреть, что натворила ночь на земле, и все кругом, казалось, покраснело от стыда. Облака на небе, гладкие стволы буков, густо сплетенные ветви, земля, покрытая инеем, — все это зарумянилось и горело.
Лучи разливались дальше и дальше, и скоро ночные ужасы совершенно исчезли. Оцепенение прошло, и появились живые существа. Черный дятел с красной шейкой стал долбить клювом древесный ствол, и белка выскочила из гнезда с орехом в зубах, уселась на ветке и принялась его грызть. Пролетел дрозд с прутиком во рту; на вершине дерева запел зяблик. И мальчик понял, что солнце сказало всем маленьким созданиям:
— Проснитесь, выходите из своих логовищ! Я здесь, и теперь вам нечего бояться.
С озера раздавался клич гусей, которые собирались продолжать свой путь. Вскоре все четырнадцать гусей пролетели над лесом. Мальчик пробовал звать их, но они были слишком высоко, чтобы услышать его голос. К тому же они, вероятно, думали, что лис давно уж сожрал его. Они даже не дали себе труда его искать. Мальчик чуть не заплакал с отчаяния. Но солнце стояло на небе в золотом сиянии и подбодряло весь мир.
— Ничего не бойся и не отчаивайся, Нильс Хольгерссон, ведь я здесь! — говорило оно.
Игра гусей
Понедельник, 21 марта.
Все в лесу было спокойно ровно столько времени, сколько нужно гусю, чтобы позавтракать. Но когда раннее утро сменилось поздним, один дикий гусь залетел под густую листву. Он неуверенно прокладывал себе дорогу между стволами и ветвями и летел очень медленно. Увидев его, лис вскочил со своего места под молодым буком и погнался за ним. Дикий гусь не скрывался от лиса и пролетал совсем близко над ним. Смирре сразу прыгнул, но промахнулся, и гусь спокойно улетел к озеру.
Вскоре прилетел другой дикий гусь. Он придерживался того же направления, как и первый, но летел еще медленнее и еще ближе к земле. Он чуть не задел крыльями Смирре, и лис прыгнул так высоко, что своими ушами коснулся его лап. Но гусь остался невредим и словно тень проскользнул к озеру.
Прошло несколько минут, и опять появился гусь, который летел еще медленнее и еще ближе к земле, чем предыдущий. Смирре сделал отчаянный прыжок и чуть-чуть не сцапал его, но все-таки тот увернулся.
Не успел он скрыться, как уже показался четвертый гусь. Хотя он летел так медленно, что Смирре как будто мог без труда его схватить, но теперь он боялся новой неудачи и решил пропустить его мимо. Он держался того же пути и, пролетая над Смирре, опустился совсем низко. Лис не устоял перед искушением и бросился на него. Он прыгнул так высоко, что задел гуся лапой; но гусь метнулся в сторону и спасся.
Смирре еще не перевел дух, как показались рядом три гуся. Они летели так же, как все предшествующие, и Смирре огромными прыжками кидался на них, но ни одного ему не удалось поймать.
Затем показалась пятерка гусей. Эти летели лучше прежних, и хотя они тоже задевали Смирре, но он не поддался искушению прыгнуть.
После некоторого промежутка опять появился гусь, по счету тринадцатый. От старости он совсем поседел, и на теле его не осталось ни единой темной полоски. Он как будто не владел одним крылом, летел косо и криво, чуть не волочился по земле. Смирре даже не сделал прыжка, а вскачь погнался за гусем к озеру; но и на этот раз его усилия не увенчались успехом.
Четырнадцатый гусь оказался белоснежным. Когда он взмахивал своими большими крыльями, в темном лесу как будто становилось светлее. Смирре, увидев его, напряг все силы и подскочил на половину расстояния до листвы; но белый гусь, как и все другие, улетел перед самым его носом. Под буками все стихло. Можно было думать, что гуси окончательно скрылись.
Тогда Смирре вспомнил о своем маленьком пленнике. Из-за гусей он перестал было о нем думать. Конечно, его уже и дух простыл. Впрочем, ему не пришлось заниматься судьбой маленького мальчишки, так как со стороны озера вновь появился первый гусь и плавно пролетел под густой шапкой зелени. Несмотря на свои злоключения, Смирре очень обрадовался тому, что тот вернулся, и большим прыжком кинулся на него. Но он поспешил и не рассчитал своих движений, а потому проскочил мимо.
За этим гусем последовал еще один, затем другой, третий, четвертый, пятый и так далее до старого серебристо-серого и большого белого включительно. Все летели медленно и низко. Поравнявшись со Смирре, они опускались еще ниже, как будто приглашая его к погоне. И Смирре бросался вслед за ними, усиленно подпрыгивая, но все же ни одного не мог поймать.
Такого ужасного дня лис Смирре еще никогда не переживал. Дикие гуси непрерывно летали над его головою взад и вперед. Великолепные крупные гуси, отъевшиеся на немецких полях и лугах, целый день кружили по лесу, подчас задевая его крыльями, и все-таки он не смог ни одного из них сцапать, чтобы утолить свой голод.
Зима только что окончилась. У Смирре еще свежи были в памяти те дни и ночи, когда он бродил, не находя добычи. Перелетные птицы были далеко, крысы попрятались под мерзлой землей, а кур запирали. Но голод целой зимы не так тяжело было снести, как неудачу одного этого дня!
Смирре был уже не первой молодости. Частенько за ним по пятам гнались собаки и мимо ушей свистели пули. Однажды он зарылся в глубине норы, когда гончие шарили по боковым ходам и чуть не нашли его. Однако страх, пережитый во время опасной охоты, не мог сравниться с тем чувством, которое у него являлось после каждого неудачного прыжка за дикими гусями.
Утром, когда началась игра, Смирре был так хорош собой, что гуси остолбенели, завидев его. Он любил щегольнуть своей наружностью. У него была лоснящаяся рыжая шуба, белый жилет, черные лапы и пушистый хвост. Но лучше всего в нем была гибкость движений и блеск глаз. Зато к вечеру у Смирре весь мех сбился комьями и покрылся испариной; глаза его потускнели, он задыхался, высунул язык, и на губах его появилась пена.
После полудня Смирре уж себя не помнил от усталости. Он ничего не видел перед собой, кроме летящих гусей. Он прыгал за солнечными бликами, игравшими на земле, и за несчастной бабочкой, раньше времени вылупившейся из своей куколки.
А дикие гуси без устали летали взад и вперед. Целый день они не переставали мучить его. Им не жалко было, что Смирре волнуется, мечется, сходит с ума. Они беспощадно продолжали игру, хотя сознавали, что лис их уж не видит, а только гоняется за их тенью.
И лишь тогда, когда Смирре выбился из сил и в изнеможении упал на кучу сухой травы, они перестали его дразнить.
— Знай, лис, как умеет расправляться Акка с Кебнекайсе! — крикнули они ему над ухом и после того уж наконец оставили в покое.