ГЛАВА XVII. СТАРАЯ КРЕСТЬЯНКА
Трое усталых путников поздно вечером принялись искать себе убежище для ночлега. Они находились в бедной и пустынной части Северного Смоланда. Все-таки хоть какой-нибудь подходящий уголок должен был отыскаться, так как они не были избалованы и не привыкли к мягким постелям или уютным комнатам.
— Если б хоть одна из этих гор имела высокую, крутую вершину, так чтоб лис не мог на нее вскарабкаться, это бы нас устроило, — сказал первый путник.
— Если б хоть одно болото оттаяло и оказалось таким топким, чтобы лис не отважился по нему идти, это было бы для нас подходяще, — сказал другой.
— Если б хоть на одном из замерзших озер лед отделился от берега, так чтоб лис не мог добраться до него, это бы нас выручило, — сказал третий.
Хуже всего было то, что после захода солнца двух путников стало сильно клонить ко сну и они еле держались на ногах. В силу этого третий, который сам-то мог бодрствовать ночью, очень волновался. «Вот несчастье! — думал он. — Мы попали в страну, где все болота и озера еще покрыты льдом, так что лис может всюду свободно разгуливать. В других местах лед уж давно растаял, а здесь еще нет и признаков весны. Я решительно не знаю, где бы нам переночевать. Если я не найду защищенного уголка, то Смирре ночью нападет на нас».
Он озирался кругом, но ничего подходящего не видел. А вечер был темный, холодный; дул ветер, и накрапывал мелкий дождик. С каждой минутой становилось все мрачнее и неприветливее.
Как ни удивительно, но путники не хотели стучаться в какой-нибудь дом. Они пропустили много жилых строений; не нравились им, очевидно, и шалаши на опушке леса, при виде которых заблудившиеся странники всегда вздыхают с облегчением. Казалось, что судьба поделом их наказывает, так как они отвергают подворачивающуюся им помощь.
Наконец уж настолько стемнело, что на небе не осталось ни одной светлой полоски. Те двое, которые не могли бороться со сном, подвигались в полудремоте. Кое-как они добрались до одинокого крестьянского домика, который находился в отдалении от всех других. Он казался необитаемым: из трубы не шел дым, в окнах не светился огонь, во дворе не видно было ни души. Тот из путников, который бодрствовал, завидев дом, подумал: «Будь что будет, а надо попытаться сюда войти. Вряд ли мы найдем что-нибудь лучшее».
Вскоре они уж стояли во дворе. Двое, остановившись, тотчас заснули, а третий озирался: где бы им спрятаться под кровлей? Двор был довольно велик; кроме дома, конюшни и хлева, там еще находились другие хозяйственные постройки — сараи, амбары, закрома. Однако все имело запущенный вид. Серые стены обросли мхом и покосились, на крышах зияли дыры, двери осели. Очевидно, здесь уж давно ничего не подновляли.
Бодрствующий путник отыскал, в каком из строений помещался хлев. Он разбудил своих товарищей и повел их туда. К счастью, дверь хлева была лишь накинута на крючок, который легко можно было поднять палочкой. Путники радовались, что сейчас очутятся в безопасности, но когда дверь со скрипом отворилась, вдруг послышалось мычание коровы.
— Это ты, наконец, матушка? — спросила корова. — Я уж думала, что ты мне сегодня не дашь корму.
Убедившись, что в хлеве кто-то есть, бодрствующий путник со страхом остановился на пороге. Впрочем, он сразу успокоился, так как там оказалась лишь одна корова и три или четыре курицы.
— Мы бедные путники и ищем ночлег, где нас не настиг бы лис и не поймали бы люди, — сказал он. — Хотелось бы знать, безопасное ли это место.
— О да! — ответила корова. — Хотя стены не крепки, но до сих пор к нам в хлев не проникала ни одна лисица. А во дворе живет только старуха, которая не в состоянии кого-нибудь поймать. Ну а вы кто такие?
При этом корова обернулась, чтобы рассмотреть вошедших.
— Я Нильс Хольгерссон из Западного Вемменхёга, превращенный в гнома, — ответил первый путник. — Со мною домашний гусь, на котором я обыкновенно езжу верхом, и еще серая гусыня.
— Таких милых гостей я у себя еще никогда не принимала, — сказала корова. — Добро пожаловать! Хотя мне еще приятнее было бы, если бы вместо вас пришла хозяйка и принесла мне ужин.
Мальчик ввел гусей в пустую загородку большого хлева, где они тотчас же опять заснули. Себе он приготовил кучку соломы и мечтал о том, чтобы поскорее улечься. Однако это ему не удалось. Бедная корова, не получившая корму, беспокойно металась в своей загородке, гремела ошейником и жаловалась на голод.
Мальчик не мог сомкнуть глаз. Он лежал и думал обо всем, что ему пришлось пережить за последние дни. Вспоминалась ему встреча с Оосой и маленьким Матсом. Он думал о том, как нечаянно поджег хижину, которая оказалась их жилищем. Теперь он даже припомнил, что они рассказывали о какой-то хижине среди степи. Очевидно, они возвращались к себе домой, а дом по его милости был объят пламенем. Его мучила мысль, что он причинил им такое большое горе. Он мысленно обещал вознаградить их за все убытки и неприятности, когда вновь сделается человеком.
Потом вспомнил он о воронах, о Фумле-Друмле, который спас ему жизнь, а сам погиб вскоре после того, как был избран предводителем. При этом воспоминании слезы жалости выступили у Нильса на глазах. Да, тяжело ему пришлось в последние дни, и какое счастье, что Белый и Пуховочка нашли его!
Белый рассказал мальчику, что дикие гуси, заметив его исчезновение, стали расспрашивать о нем у мелких лесных зверей. Вскоре они проведали, что его похитили смоландские вороны. Тем временем вороны уж успели скрыться из виду, и никто не знал, в какую сторону они полетели. Акка приказала гусям разбиться на пары и отправиться в разные стороны на поиски мальчика. Через два дня все они должны были собраться на высокой горе в Северо-Западном Смоланде. Эта гора, под названием Таберг, по виду напоминала срезанную башню. Акка объяснила, как найти дорогу на Таберг и как его узнать, а затем дикие гуси расстались.
Белый избрал своей спутницей Пуховочку. Они озабоченно летали взад и вперед, как вдруг услышали, что дрозд на верхушке дерева ругает какого-то «похищенного воронами» за то, что тот насмехался над ним. Гуси расспросили дрозда и узнали, в каком направлении улетел этот насмешник. Далее они встретили голубя, скворца и селезня, которые жаловались на разбойника — «украденного воронами», «вороньего пленника», — который мешал им петь.
Таким образом Белый и Пуховочка напали на след мальчика.
Отыскав мальчика, они направились на север, к Табергу. Дорога была дальняя и вершина еще не показалась, когда их застигла ночь. «Лишь бы завтра добраться, тогда конец нашим бедствиям», — подумал мальчик, зарываясь в солому, чтобы согреться.
Корова все еще не могла успокоиться и опять вступила с мальчиком в разговор.
— Кажется, кто-то из вас мне сказал, что он гном? Значит, он умеет ухаживать за коровой.
— А что с тобой? — спросил мальчик.
— Меня сегодня не доили и не кормили, подстилку мне тоже не переменили. В сумерки вошла было ко мне хозяйка, но она чувствовала себя так плохо, что сейчас же ушла, ничего не сделав, и уж больше не возвращалась.
— Какая досада, что я маленький и слабый! — сказал мальчик. — Вряд ли я смогу тебе помочь.
— Разве гномы слабы, оттого что малы? Не обманывай меня. Я слышала, что гном может принести целый ворох сена и ударом кулака убить корову.
Мальчик невольно рассмеялся.
— То другого сорта гномы, — сказал он, — впрочем, я могу отвязать тебя и открыть тебе дверь. Ты пойдешь и напьешься из лужи. А я влезу на сеновал и попробую сбросить тебе оттуда сена.
— Что ж, и это дело, — сказала корова.
Мальчик добыл корове сена и надеялся, что сможет наконец уснуть спокойно; но едва он улегся на своем ложе, как корова опять заговорила с ним.
— Ты не рассердишься, если я еще кое о чем тебя попрошу? — сказала она.
— Нисколько, если я в состоянии это сделать.
— Пойди, пожалуйста, в дом и посмотри, что с хозяйкой. Я боюсь, не постигла ли ее какая-нибудь беда.
— Нет, этого я не могу. Я не решаюсь показываться людям, — ответил мальчик.
— Неужели ты боишься больной старухи? — сказала корова. — Тебе даже не нужно входить в комнату. Стань возле двери и загляни в щелку.
— Ну если больше ничего не требуется, то я согласен.
Мальчик открыл дверь и вышел. Ночь была ужасная: тьма стояла непроглядная, завывал ветер, лил дождь. В довершение всего на крыше дома сидели семь сов. Нильс с содроганием слушал, как они стонали и жаловались на погоду. Еще страшнее ему делалось при мысли, что будет с ним, если хоть одна из сов его увидит.
— Горе тому, кто мал! — сказал мальчик, направляясь через двор.
Он был прав: два раза буря его опрокидывала, прежде чем он добрался до жилого дома, затем ветер толкнул его в глубокую лужу, где он чуть не утонул. Все-таки в конце концов он достиг цели. Он влез на крылечко, с трудом переступил через порог и вошел в сени.
Дверь была заперта, но в одном ее углу было выпилено отверстие для кошки, куда она свободно входила и выходила. Заглянув в это отверстие, мальчик легко мог узнать, что делается в комнате.
Однако, бросив взгляд, он тотчас же отскочил в испуге. На полу лежала седая старуха, она не шевелилась и не стонала. Лицо ее было как-то особенно бледно, словно невидимый месяц озарял его своим лучом.
Мальчик вспомнил, что у покойника деда тоже сделалось такое бледное лицо. Он догадался, что старуха, лежавшая на полу, умерла. Вероятно, смерть насупила внезапно, и она не успела даже дойти до постели.
Его охватил ужас при мысли, что он в темную ночь очутился один на один с покойницей. Он бросился сломя голову назад в хлев. Когда он рассказал корове о том, что видел в комнате, она перестала жевать свою жвачку.
— Значит, хозяйка умерла, — сказала она. — Теперь и мне скоро конец.
— Кто-нибудь возьмет тебя на свое попечение, — утешал ее мальчик.
— Ах, нет! Я ведь давно перешагнула возраст, когда коров ведут на убой. Да теперь, когда нет в живых моей доброй хозяйки, я и жить не хочу.
Она замолчала, но мальчик видел, что она не спит и не ест. Вскоре она возобновила разговор.
— Скажи, хозяйка лежит на голом полу? — спросила она.
— Да, — ответил мальчик.
— Когда она приходила в хлев, то рассказывала обо всех своих горестях, — продолжала корова. — Я все понимала, но не могла ей отвечать словами. В последние дни она все говорила о смерти. Она боялась, что некому будет закрыть ей глаза и скрестить руки на груди, когда она умрет. Не сделаешь ли ты это?
Мальчик колебался. Он помнил, что после смерти деда мать хлопотала около покойника. Знал он, что всегда так делается. Однако он не решался в эту ужасную ночь идти опять в дом, где лежала мертвая старуха. Ему не хотелось огорчить корову отказом, но он все-таки не двигался с места.
Старая корова несколько минут стояла молча, словно ожидала ответа. Мальчик ничего не говорил, и она своей просьбы не повторяла, зато стала рассказывать о своей хозяйке.
А рассказать было-таки о чем! Прежде всего о детях, которых она вырастила. Они ежедневно приходили в хлев, а летом гоняли скот на пастбище. Старая корова хорошо их знала. Это были славные, веселые, трудолюбивые дети. Корова всегда разберет, какой у нее пастух.
Говорила она и о хозяйстве. Лишь за последнее время хозяйство пришло в упадок. Земли было много, хотя большею частью болотистой или каменистой. Распахивались незначительные участки, зато пастбища везде были превосходны. Когда-то в каждой загородке огромного хлева стояло по корове, а другой хлев был отведен быкам. В ту пору и в доме, и на скотном дворе царило веселье. Хозяйка с песней открывала дверь хлева, а коровы мычали от радости, заслышав ее шаги.
Однако обстоятельства переменились. Хозяин умер, когда дети были еще малы и не могли помогать в доме. Матери пришлось взять на себя все работы и заботы. Она была сильна и вынослива, сама пахала и жала. Вечером, когда она приходила доить коров, она, бывало, выглядела сильно утомленной и даже плакала; но стоило ей вспомнить про детей, и она подбодрялась. Утирая слезы, она говорила:
— Ничего! Настанут и для меня красные дни, когда дети вырастут! Да, когда вырастут!
Когда дети выросли, то не захотели остаться дома и уехали в чужие края. Матери никто не помогал. Старшие дети еще до отъезда поженились и оставили своих малюток на попечении бабушки. Теперь внучата, как прежде дети, сопровождали старуху в хлев и пасли коров. Это были тоже славные ребята. По вечерам, когда хозяйка доила коров, то часто засыпала от усталости, но спохватывалась и подбодрялась при мысли о внуках.
— Будут еще у меня счастливые дни, — говорила она, стряхивая сон, — будут счастливые дни, когда внучата вырастут!
А внучата выросли и уехали к родителям в чужие края. Никто не возвратился, никто не остался дома. Старуха очутилась одна-одинешенька, но никого не звала назад.
— Неужели ты думаешь, Буренка, что я захочу оставить их при себе, когда они могут лучше устроиться в другом месте? — не раз говорила она старой корове. — Здесь, в Смоланде, их ждала бы бедность.
Но с отъездом последнего внука силы сразу покинули старуху. Она согнулась, поседела и еле передвигалась с места на место. Она перестала работать в поле и подновлять постройки, затем распродала всех быков и коров, оставив лишь ту, которая теперь разговаривала с мальчиком. Ее старуха оставила только из-за того, что при ней выросли все дети.
Старуха могла бы держать батраков и служанок, но, с тех пор как собственные дети покинули ее, она не хотела иметь дела с чужими людьми. Может быть, она даже рада была, что хозяйство приходит в упадок, так как никто из детей не будет его вести. За своим имуществом она больше не присматривала и не горевала о том, что окончательно разоряется. Она боялась лишь одного: как бы дети не узнали, что ей живется плохо.
— Лишь бы дети не знали! Лишь бы дети не знали! — вздыхала она, ковыляя по двору.
Дети в письмах постоянно звали ее к себе, но она не соглашалась ехать. Она не хотела видеть страну, которая отняла у нее семью. Эта страна была ей ненавистна.
— Как глупо, что я не люблю той страны, где им повезло, — говорила она, — а все-таки я не хочу ее видеть.
Она думала только о детях и о том, что им пришлось переселиться в чужие края. Летом она сама выгоняла корову на пастбище и сидела целый день на траве сложа руки. Возвращаясь домой, она говорила:
— Знаешь, Буренка, если б здесь вместо бесплодного болота были черноземные поля, детям не пришлось бы переселяться.
Она сердилась на болото, такое огромное и такое бесполезное. И постоянно она обвиняла болото в том, что дети должны были ее покинуть.
В последний вечер она была особенно слаба и вся дрожала. У нее даже не хватило сил подоить корову. Прислонившись к стене, она рассказывала Буренке, что два крестьянина торгуют у нее болото, так как хотят осушить его и засеять. Это и встревожило, и обрадовало старуху.
— Слышишь, Буренка, — говорила она, — слышишь, на болоте может расти рожь! Теперь я напишу детям, чтобы они возвращались. Зачем им там оставаться, когда они и здесь могут зарабатывать свой хлеб?
И вот, чтобы написать это письмо, она пошла в комнату…
Мальчик не стал больше слушать, что рассказывала корова. Он открыл дверь хлева и побежал к дому, куда прежде боялся войти. У порога он остановился и окинул комнату взором.
Комната оказалась вовсе не такой бедной, как он ожидал. В ней было много таких вещей, какие всегда бывают у людей, имеющих родственников в Америке. В углу стояла американская качалка, стол у окна был покрыт хорошей плюшевой скатертью, и постель — хорошим одеялом. На стенах висели карточки детей и внучат в красивых резных рамах. На комоде стояли высокие вазы и два подсвечника с толстыми витыми свечами.
Мальчик отыскал спички и зажег обе свечи.
Он это сделал не для того, чтобы в комнате было светлее, а для того, чтобы исполнить обряд в честь покойницы, о котором ему приходилось слышать.
Затем он подошел к старухе, закрыл ей глаза, скрестил ей руки на груди и откинул с лица редкие седые волосы.
Теперь он нисколько не боялся. Ему было жаль старуху, которая провела последние годы в одиночестве и тоске, и он решил просидеть эту ночь около нее. Он отыскал книгу псалмов и стал читать вполголоса. Посреди чтения он внезапно остановился, так как вспомнил о своей матери и о своем отце.
Неужели родители всегда так тоскуют по детям? Он этого и не подозревал. Неужели им жизнь становится немила после разлуки с детьми? Неужели и его родители так же горюют, как горевала старуха?
Эта мысль его радовала, хотя он не смел ей верить. Он вел себя не так, чтобы по нему тосковали. Но чего не было, то еще могло случиться.
Вокруг себя он видел портреты отсутствующих. Тут были рослые, сильные мужчины и степенные женщины, невесты в подвенечных нарядах, молодые люди в черных сюртуках, кудрявые дети в красивых белых платьицах. Ему казалось, что все они смотрят в пространство и ничего не видят.
— Ах вы, бедняжки! — обратился мальчик к портретам. — Ваша мать умерла, покинутая вами. Теперь уж вы не можете загладить своей вины перед нею.
Он перевел дух, кивнул и улыбнулся в душе.
— А моя мать жива, — сказал он. — Оба живы — и отец, и мать.