Итак, Алиса начала рассказывать все, что было с ней с тех пор, как она в первый раз увидела белого кролика. Черепаха и гриф уселись так близко от нее и так широко открывали глаза и рты, что сначала ей было немножко страшно; но через несколько времени она ободрилась и перестала обращать на это внимание. Слушатели спокойно ей внимали, пока она не дошла до того места в рассказе, где она намеревалась сказать червяку «Ты уже стар, мой отец!», а у нее все слова вышли другими.
— Удивительно! — воскликнул гриф, когда она кончила.
— Удивительно! — повторила черепаха и глубоко вздохнула.
— Все решительно вышло по-другому! — повторила черепаха. — Мне так хочется ее послушать! Скажи ей повторить еще что-нибудь, — и она взглянула на грифа, точно с уверенностью, что влияние его всемогуще.
— Встань и скажи нам вслух: «Вот голос улитки», — сказал гриф с расстановкой.
— Как они умеют командовать мною и заставлять меня повторять уроки. Пожалуй было бы лучше очутиться в школе.
Алиса все-таки встала и начала читать наизусть, но голова ее была до того полна кадрилью омаров, что говорила она как-то бессознательно и слова выходили очень странные:
Чу! голос омара победно звучит:
«Я, дети, поджарен. Пускай подсластит
Кухарка меня своей честной рукой».
Омар кувырком покатился с волной!
Во время отлива он гордо плывет,
Акул не боится, смеясь, их зовет,
С приливом акула на берег спешит,
А голос омара уныло дрожит!…
— Стихи эти говорились совсем иначе в мое детство, — сказал гриф.
— И я ничего подобного не слыхала, — заметила поддельная черепаха, — и, по-моему, это набор слов.
Алиса молчала. Закрыв лицо руками, она, сидя на земле, раздумывала о том, пойдет ли все опять естественным путем в ее жизни.
— Стихи эти требуют объяснения, — сказала черепаха.
— Нет, она объяснить их не может, — торопливо сказал гриф, — продолжай! Мы ждем вторую строфу. Она начинается словами: «Я шел мимо сада».
Алиса не посмела ослушаться, хотя чувствовала, что все опять будет неверно. Дрожащим голосом она начала:
Я шел мимо сада. Мой зоркий глазок
Увидел пантеру. Она пирожок
С совой заедает и дружно делит.
И та, и другая глотать не спешит.
Пантера начинку и соус взяла,
Сова блюдо-ложку себе сберегла.
Воркнула пантера… и совушка ей
Дает нож и вилку, как можно скорей.
— Боже! Как все это дико! — взвизгнула черепаха.
— Не лучше ли прекратить вовремя, — сказал гриф, — и протанцевать вторую фигуру кадрили омаров, или, может быть, тебе больше хочется, чтобы черепаха пропела еще одну песенку?
— Да, я очень желала бы послушать пение черепахи! — сказала Алиса с таким жаром, что гриф немножко обиделся.
— Ну, спой ей «Суп из черепахи», старушка! — сказал он.
Черепаха глубоко вздохнула и прерывающимся от рыданий голосом запела:
О, чудный суп! О, суп из черепахи!
Что может быть прекраснее его?
Кто уже сыт, и тот поесть захочет,
Лишь только мельком взглянет на него.
О, чу-у-дный су-у-п!
О, чу-у-дный су-у-п!
О, чудный суп! Ничто с ним не сравнится!
Ничем нельзя нам заменить его!
Чтоб вволю этим супом насладиться,
Кто с радостью не отдал бы всего?
О, чу-у-дный су-у-п!
О, чу-у-дный су-у-п!
— Хор повторяет! — воскликнул гриф. Но только что начала черепаха повторять последние строки, как вдали послышался крик:
— Суд начался!
— Идем! — крикнул гриф и, схватив Алису за руку, быстро побежал, не дожидаясь конца песни.
— Какой это суд? — задыхаясь спросила Алиса.
— Идем! — снова крикнул гриф.
Они побежали еще быстрее, а с ветром доносились до них все слабее и слабее слова грустной песни:
О, чу-у-дный су-у-п!
О, чу-у-дный су-у-п!
XI. Кто утащил пирожки?
Король и королева сидели на троне в большой зале; всевозможные птички и зверьки окружали их; тут была также полная колода карт. Червонный валет, в цепях, был под конвоем двух солдат. Около короля стоял белый кролик с трубой в одной лапке и свертком пергамента в другой.
Посредине стоял стол с блюдом пирожков. И они казались такими вкусными, что Алисе захотелось есть, как только она взглянула на них.
«Хорошо, если бы поскорее кончился суд, — подумала она, — и нас угостили пирожками».
Но по-видимому надежды на это не было, и Алиса от нечего делать стала осматриваться по сторонам.
Она никогда не бывала в суде, но читала про него.
«Это судья» — подумала она, глядя на стол, за которым сидел важно король, — потому что он в парике".
Судьей был, действительно, сам король. На нем был надет парик, поверх парика была еще корона. Это выходило и некрасиво, и неудобно.
«Вот это скамья присяжных, — продолжала думать Алиса, — а эти двенадцать созданий (она должна была сказать „созданий“, потому что тут были и зверьки, и птицы), должно быть, присяжные заседатели, которые решат, нужно ли наказать или нет подсудимого». И она гордо огляделась кругом, вполне уверенная, что немногие девочки ее лет знают столько про суд.
Двенадцать присяжных что-то усердно писали на аспидных досках.
— Что это они пишут? — шепотом спросила Алиса у грифона. — Им еще нечего записывать, потому что суд не начался.
— Они записывают свои имена, — шепнул грифон. — Они боятся, что забудут их прежде, чем кончится разбирательство дела.
— Что за глупости! — громко и с негодованием сказала Алиса, но сейчас же остановилась, так как белый кролик зашикал, а король надел очки и стал тревожно осматриваться по сторонам, чтобы узнать, кто осмелился заговорить.
Алиса видела, что все присяжные пишут на своих грифельных досках: «Какие глупости!» и даже заметила, что один из них не знает, как написать слово «глупости» и спросил у соседа.
«На досках будет ужасная путаница, пока суд кончится!» — подумала Алиса.
У маленького Билля — ящерица Билль тоже был в числе присяжных — скрипел грифель. Алиса не могла вынести этого. Она подошла к Биллю, стала сзади него и, воспользовавшись первым удобным случаем, выхватила у него грифель. Она сделала это так быстро, что бедный маленький Билль не мог понять, куда девался его грифель. Поискав его, он был принужден писать во все остальное время пальцем, из чего, конечно, не выходило толку, потому что на доске не оставалось никаких следов.
— Герольд, прочитайте обвинение! — произнес повелительно король.
Белый кролик приложил ко рту трубку, три раза протрубил и, развернув сверток пергамента, прочитал:
Королева червей испекла пирожки
И на стол положила их все,
А червонный валет утащил их к себе
И не могут найти их нигде!
— Ну, как считаете, виноват он или нет? Спешите с приговором! — спросил и повелел король, обращаясь к присяжным.
— Нет, нет, еще рано приговаривать! — поспешил вмешаться белый кролик. — Сначала нужно допросить свидетелей.
— Позовите первого свидетеля! — сказал король и кролик трижды протрубил, вызывая первого свидетеля.
Первым свидетелем оказался шляпочник. Он подошел, держа в одной руке чашку с чаем, в другой — ломоть хлеба с маслом.
— Прошу извинения, ваше величество! — сказал он. — Я захватил с собой еду, потому что еще не кончил пить чай, когда за мной прислали.
— Следовало кончить, — заметил король. — А когда же вы начали?
Шляпочник поглядел на мартовского зайца, который стоял около него под ручку с сурком.
— Кажется, четырнадцатого марта, — сказал он.
— Нет, пятнадцатого, — возразил мартовский заяц.
— А по-моему шестнадцатого, — сказал сурок.
— Запишите это, — сказал король присяжным и те торопливо записали все три числа, сложили их и подписали сумму.
— Снимите вашу шляпу! — сказал шляпочнику король.
— Она не моя, — ответил шляпочник.
— Значит, шляпа украдена! — воскликнул король, обернувшись к присяжным, которые тотчас же записали на своих досках, что шляпа украдена.
— Я продаю шляпы, — пояснил шляпочник, — а особенно для себя у меня нет ни одной. Я шляпочник.
Тут королева надела очки и стала так пристально смотреть на шляпочника, что тот побледнел и беспокойно завертелся.
— Что вы знаете по этому делу? — спросил король. — Да не вертитесь так, а не то я велю вас казнить тут же на месте!
Слова эти, по-видимому, нисколько не ободрили свидетеля. Он переступал с ноги на ногу, тревожно взглядывал на королеву и был до того смущен, что откусил кусок чашки вместо хлеба с маслом.
В ту минуту Алиса вдруг почувствовала что-то странное и сначала не могла понять, что это такое. Через несколько минут она, однако, поняла, что начинает расти. Сначала она хотела встать и уйти, но потом передумала и решила остаться в зале до тех пор, пока ее голова не поднимется близко к потолку.
— Вы меня притиснули к стене, — сказал сурок, сидевший рядом с ней. — Я задыхаюсь!
— Это не моя вина, — кротко ответила Алиса, — я расту.
— Вы не смеете расти здесь! — сказал сурок.
— Не говори глупостей! — ответила смелее Алиса. — Ведь и ты растешь.
— Да, но я расту, но я расту — сказал сурок — понемногу, а не так дико, как вы.
И, надувшись, он встал и пошел искать себе другое место.
Королева все еще не спускала глаз со шляпочника. Вдруг она крикнула:
— Принести мне список всех, кто пел в последнем концерте.
Услыхав это, несчастный шляпочник задрожал и так затрясся, что с него свалились оба башмака.
— Говорите же, что вы знаете по этому делу, — с досадой повторил король, — а не то я велю казнить вас! Все равно, будете ли вы вертеться или нет — не поможет!
— Я бедный человек, ваше величество, — дрожащим голосом начал шляпочник, — и я начал пить чай с неделю тому назад или около того… и ломтик хлеба стал такой тоненький… и потом засверкало…
— Что засверкало? — спросил король.
— Это началось вместе с чаем, — ответил шляпочник. — Я… бедный человек, ваше величество… и многое потом сверкало — только мартовский заяц говорил…
— Я ничего не говорил, — торопливо прервал его мартовский заяц.
— Нет, говорил, — сказал шляпочник.
— Нет, не говорил! — воскликнул мартовский заяц.
— Ну, оставим это, — сказал король. — Что же дальше?
— Так, во всяком случае, сурок говорил, — сказал шляпочник, тревожно оглядываясь по сторонам и опасаясь, что сурок тоже отречется от своих слов. Но он ни от чего не отрекся, потому что крепко спал.
— После этого, — продолжал шляпочник, — я отрезал ломоть хлеба, намазал его маслом…
— А что же сказал сурок? — спросил один из присяжных.
— Этого я не могу припомнить, — ответил шляпочник.
— Но вы должны припомнить, — сказал сердито король, ударяя кулаком по столу. — Иначе будешь казнен!
Несчастный шляпочник выронил чашку с чаем и хлеб с маслом и опустился на колени.
— Я бедный человек, ваше величество! — сказал он.
— И далеко не красноречивый, ничтожный оратор! — добавил король.
Тут одна гвинейская свинка зарукоплескала, но ее сейчас же привели к порядку. (Надо вам объяснить как это делается: они засунули морскую свинку в большой парусиновый мешок, вниз головою, и сели на мешок.)
— Я очень рада, что мне удалось это видеть, — подумала Алиса. — Приходилось читать в газетах: «сделана была попытка выразить одобрение, но судебная полиция поспешила привести их к порядку». Теперь я буду знать, что это значит.
— Стой твердо на своем показании, если ты в нем уверен, — продолжал король.
— Трудно, ваше величество, — возразил шляпочник, — ведь я уж стою на полу!
Тут другая морская свинка вдруг зарукоплескала и была «приведена к порядку».
«С морскими свинками дело кончено, — подумала Алиса, — возможно, что само дело теперь пойдет живее».
— Могу я теперь уйти и напиться чаю? — спросил шляпочник, тревожно глядя на королеву, которая читала список участвовавших в концерте певцов.
— Можете идти, — сказал король, и шляпочник так стремительно бросился из зала, что даже не успел надеть башмаки.
— Казнить его! — крикнула королева, но шляпочник уже исчез и его не могли найти.
— Позвать второго свидетеля! — сказал король.
Оказалось, что это не свидетель, а свидетельница — герцогинина кухарка. Она держала в руке коробку с перцем. Алиса тотчас же догадалась, что в коробке перец, потому что, как только кухарка вошла, все сидевшие около двери принялись чихать.
— Что вы знаете по этому делу? — спросил король.
— Не хочу отвечать, — сказала кухарка. Король с беспокойством взглянул на белого кролика, который поспешил шепнуть ему на ухо:
— Вы должны заставить свидетельницу сказать, ваше величество, все, что она знает.
— Должен, так должен, — грустно проговорил король. Он скрестил руки и, нахмурившись так, что глаза его превратились в крошечные щелочки, устремил их на кухарку и спросил глухим низким голосом:
— Из чего делаются сладкие пирожки?
— Главным образом из перца, — ответила кухарка.
— Из патоки, — проговорил сзади нее сонный голос.
— Схватите поскорее за шиворот этого сурка! — пронзительно закричала королева. — Тащите его отсюда! Зачем вмешивается! Уберите его! Отрубите ему усы!
Поднялась страшная суматоха. Несчастного сурка теребили и тащили в разные стороны, а когда его, наконец, выгнали и все уселись на свои места, оказалось, что кухарка исчезла.
— Не беда! — весело сказал король, которому это было, повидимому, очень приятно. — Позвать следующего свидетеля! — и нагнувшись к королеве, он тихо прибавил: — Ты, дорогая, допросишь следующего свидетеля; у меня от всего этого голова кружится!
Белый кролик стал просматривать список свидетелей.
«Кого-то он вызовет теперь? — думала Алиса. — От первых двух свидетелей нельзя было узнать ничего».
Представьте же себе ее изумление, когда белый кролик закричал пронзительным голосом:
— Алиса!
XII. Показание Алисы
— Здесь! — крикнула Алиса и совсем забыв, какой большой она выросла с тех пор, как пришла сюда, она торопливо вскочила с места, причем задела за скамью присяжных. Скамья опрокинулась, и присяжные упали на головы сидящей внизу публике.
Неделю тому назад Алиса нечаянно опрокинула аквариум с золотыми рыбками, и барахтавшиеся на полу присяжные живо напомнили ей этих рыбок.
— Извините, пожалуйста! — с испугом воскликнула она и начала торопливо поднимать присяжных. Ей казалось, что как умирают рыбки, если их долго не опустить в воду, так умрут и присяжные, если она не посадит их как можно скорее на скамью.
— Допрос свидетелей, — сказал король, — не может начаться до тех пор, пока присяжные не будут сидеть на своих местах, — все и как следует, — с ударением прибавил он, строго взглянув на Алису.
Она посмотрела на скамью присяжных. Оказалось, что второпях она поставила бедного маленького Билля-ящерицу головой вниз. Он никак не мог перевернуться и грустно помахивал хвостиком. Алиса схватила его и поскорее перевернула.
Когда присяжные немножко опомнились после своего падения и им дали их аспидные доски и грифели, они принялись усердно записывать только что случившееся с ними неприятное происшествие. Один лишь Билль все еще никак не мог придти в себя и, разинув рот, глядел в потолок.
— Что вы знаете по этому делу? — спросил король.
— Ничего, — ответила Алиса.
— Решительно ничего? — настаивал король.
— Решительно ничего.
— Это очень важно, — сказал, обратившись к присяжным, король.
Они уже начали записывать это на своих досках, когда вмешался белый кролик.
— Вы, должно быть, хотели сказать, что это неважно, ваше величество? — проговорил он почтительно, но нахмурившись и делая гримассы.
— Да, конечно, я хотел сказать «неважно», — согласился король и несколько раз повторил вполголоса: — важно, неважно, важно, неважно, — как будто прислушиваясь и стараясь решить, какое слово звучит лучше.
Некоторые присяжные написали «важно», а другие «неважно». Алиса видела это, так как стояла близко от них. «Но разве не все равно, что бы они ни написали!» — подумала она. Вдруг король, торопливо писавший что-то в большой, переплетенной тетради, крикнул:
— Тише!
И среди глубокой тишины прочитал из своей тетради:
— Правило 42-е «Те, кто более версты ростом, удаляются из заседания суда».
Все тотчас же взглянули на Алису.
— Во мне нет версты, — сказала она.
— Нет, есть, — возразил король.
— В тебе почти две версты, — прибавила королева.
— Хорошо, но я все-таки не двинусь! — сказала Алиса, — да и само правило неверное: вы только что его придумали!
— Эта самое древнее правило в этой книге — возразил король.
— В таком случае оно должно стоять первым номером, — сказала Алиса.
Король поспешил захлопнуть свою записную книгу. При этом он весь побледнел.
— Идите совещаться! — тихим, дрожащим голосом сказал он присяжным.
— Еще рано, ваше величество! — воскликнул, вскочив с места, белый кролик. — Сейчас только нашли вот эту бумагу.
— Что это такое? — спросила королева.
— Я еще не развертывал ее, — ответил белый кролик. — Это, по-видимому, письмо, которое написал кому-то подсудимый.
— Наверное, кому-то, — заметил король. — Если бы он написал его никому, это было бы очень странно.
— Кому же адресовано письмо? — спросил один из присяжных.
— Он без адреса, — ответил белый кролик и, развернув бумагу, прибавил: — Да это совсем не письмо, это стихи.
— А почерк подсудимого? — спросил другой присяжный.
— Нет, не его, — ответил белый кролик; все присяжные смутились и с удивлением переглянулись.
— Он, должно быть, подражал чьему-нибудь почерку, — сказал король (все присяжные просияли).
— Я не писал этих стихов, ваше величество, — сказал червонный валет, — и никто не будет в состоянии доказать это. Ведь внизу не подписано моего имени?
— Так как вы не подписали его, — сказал король, — то это только доказывает вашу вину. Если бы вы не задумали чего-нибудь очень дурного, то, конечно, подписали бы свое имя.
Все захлопали в ладоши: слова эти были первыми умными словами, сказанными королем в этот день.
— Да, это, без сомнения, доказывает его вину, — сказала королева, — а потому его следует казнить…
— Это решительно ничего не доказывает, — возразила Алиса. — И даже неизвестно, что это за стихи.
— Прочитайте их, — сказал король. Белый кролик надел очки.
— Откуда мне начать, ваше величество? — спросил он.
— Начните сначала, — важно проговорил король, — и прочитайте до конца.
Среди мертвой тишины белый кролик прочитал следующее стихотворение:
Слышал я, что вчера заходили вы к ней
И сказали ему про себя.
«Не умеет он плавать, хоть всем бы хорош»,
Говорила она про меня.
Он послал им сказать, что меня не видал,
Что жалеет он очень о том…
Если дальше пойдет так же дело у ней,
Что же с вами-то будет потом?
Я им отдал один, они дали мне два,
Получили они все свои,
К ним вернулись потом и последние два,
Те, что были сначала мои.
Если я иль она попадемся теперь,
Если в это запутают нас,
Постарайтесь помочь им и выручить их,
Вся надежда ее лишь на вас.
А ведь я полагал, что считала она —
До того, как припадок с ней был —
Вас опасным врагом и его, и своим
И ее еще гнев не остыл.
Но того, что она им желает помочь,
Он не должен узнать никогда.
Эту тайну нельзя открывать никому,
Мы ее сохраним навсегда.
— Это самое важное доказательство из всех! — сказал, потирая руки, король, — а потому присяжные могут теперь…
— Я готова дать четвертак тому из них, кто объяснит, что значит это стихотворение! — воскликнула Алиса, которая выросла уже настолько, что не побоялась перебить короля. — В нем нет никакого смысла.
Присяжные сейчас же записали: «Она говорит, что в нем нет никакого смысла».
— Тем лучше, — сказал король, — значит нам не нужно будет доискиваться его… Но, по-моему, — продолжал он, развернув бумагу на коленях и смотря на нее, — в нем есть смысл… «Не умеет он плавать…» Умеете вы плавать, подсудимый?
Валет грустно покачал головой.
— Разве такие, как я, плавают? — сказал он. И, действительно, он не мог плавать, потому что был весь картонный.
— Вот видите, значит, верно, — проговорил король, просматривая стихотворение. — «Если дальше пойдет так же дело у ней…» Это, наверное, про королеву. «Что же с вами-то будет потом?» Интересно бы знать что… «Я дал им один, они дали мне два» — это, разумеется, они говорят про пирожки.
— Но ведь дальше сказано: «Получили они все свои!» — возразила Алиса.
— Так оно и есть! — с торжеством сказал король, показывая на пирожки. — Это ясно, как день… «До того, как припадок с ней был…» Ведь у тебя, кажется, не было припадка, моя дорогая? — спросил он у королевы.
— Никогда, — гневно крикнула королева, бросив чернильницей в Билля.
Бедный маленький Билль уже давно перестал писать на доске пальцем: он видел, что на ней не остается никаких следов; но так как у него были чернила — они текли у него с мордочки, — он, макая в них палец, снова начал писать.
— Значит, слова эти не относятся к тебе, — сказал король и прибавил чуть не в двенадцатый раз в этот день: — А теперь пусть присяжные идут совещаться.
— Нет! Нет! — крикнула королева. — Сначала пусть объявят приговор, а потом совещаются.
— Разве можно сначала объявлять приговор, а потом совещаться? — воскликнула Алиса.
— Молчать! — произнесла королева, побагровев.
— О! Я не боюсь, — возразила Алиса, — и молчать не буду!
— Казнить ее! — во все горло закричала королева.
Никто не тронулся с места.
— Неужели вы думаете испугать меня? — воскликнула Алиса, которая в это время стала такого роста, как была дома. — Ведь вы просто колода карт! И больше ничего!
Вдруг все карты поднялись на воздух и стали падать Алисе на лицо. Она вскрикнула, не то от гнева, не то от ужаса, и… проснулась! Голова ее лежала на коленях сестры, которая осторожно смахивала упавшие с дерева ей на лицо сухие листочки.
— Проснись, моя милочка! — сказала сестра. — Как ты долго спала.
— Ах, какой удивительный сон я видела! — воскликнула Алиса и рассказала сестре про все чудеса, какие привиделись ей во сне.
Когда она закончила, сестра поцеловала ее и сказала:
— Это, в самом деле, удивительный сон!… Ну, а теперь беги скорее пить чай; уже поздно.
…
Алиса побежала домой и на бегу думала о том, какой странный сон ей приснился. Но сестра ее продолжала сидеть, опустив голову на руку и, глядя на заходящее солнце, думала о необыкновенных приключениях, которые привиделись Алисе во сне.
Потом она закрыла глаза и так глубоко задумалась, что ей показалось, как будто и она сама тоже видит сон.
Сначала она думала об Алисе. Она чувствовала ее маленькие ручки у себя на коленях, слышала ее голос, смотрела в ее ясные глазки, видела, как она по своей привычке встряхивает головой, чтобы откинуть волосы со лба. И в то же время ей казалось, что все кругом нее вдруг ожило. Все, кого видела Алиса во сне, были теперь здесь.
Высокая трава шелестела под лапками, спешившего куда-то, белого кролика; слышался легкий плеск воды — это мышка, попав в пруд, плыла к берегу; чашки мартовского зайца и его приятеля, никогда не кончавших пить чай, громко звенели; раздавался пронзительный голос королевы, кричавшей, чтобы кому-то отрубили голову; ребенок-поросенок чихал, сидя на руках у герцогини; тарелки и блюда летали и разбивались вдребезги, а издали доносились крик грифа, скрип грифеля маленького Билля, сдавленный вопль гвинейской свинки, которую засовывали в мешок, и отчаянные рыдания несчастной черепахи.
Сестра Алисы продолжала сидеть с закрытыми глазами, наполовину веря, что и сама очутилась в волшебной стране, хотя знала, что стоит ей открыть глаза и все тотчас же исчезнет: трава будет шелестеть только от ветра; плеск воды послышится, когда ветки кустов, росших внизу, около самого пруда, закачаются и коснутся ее; звон чашек превратится в звон колокольчиков пасущегося стада, крик королевы — в покрикивания мальчика пастуха, чиханье ребенка, скрип грифеля маленького Билля и все другие звуки — в смешанный гул, доносящийся с фермы, а рыдания черепахи — в далекое мычание коров.
Потом она стала думать о том, как ее маленькая сестренка вырастет и станет взрослой; как у нее останется такое же доброе и любящее сердце, как теперь; как она будет собирать около себя детей и, чтобы доставить им удовольствие и заставить заблестеть их глазки, станет рассказывать им разные чудные истории, а может быть, и свои приключения в волшебной стране, которые видела во сне, когда сама была ребенком и как она будет сочувствовать их маленьким горестям и радоваться невинным их радостям, вспоминая свое собственное детство и счастливые летние дни.