— Нет, покорно благодарю! — произнес он, догнав нас наконец. — Я вовсе не собираюсь отправляться с вами. Мне необходимо сказать вам всего пару слов, а это можно сделать, и не поднимаясь на борт. Прежде всего, я просил бы вас не воображать, что считаю себя хоть сколько-нибудь обязанным вам за вашу поездку. Спешу вам растолковать, что мне совершенно безразлично, едете вы или нет; я нисколько не считаю себя перед вами в долгу за это. Истина всегда останется истиной, и что бы вы ни вздумали сообщить, она все равно не изменится, хотя, быть может, вам и удастся возбудить любопытство праздной толпы. Обещанные мною инструкции находятся вот в этом запечатанном конверте. Вы распечатаете его только тогда, когда прибудете в город Манаос, на Амазонке, но ни в коем случае не раньше того числа и часа, которые помечены на конверте. Ясно? Полагаюсь на вашу порядочность в строгом выполнении этого формального требования. Я не стану, мистер Мэлоун, требовать от вас умолчания тех или иных фактов, раз цель вашей поездки заключается именно в том, чтобы осведомить широкую публику о всем виденном; но я требую, чтобы вы никому не сообщали того, что не относится к вашей специальной задаче, а также, чтобы до вашего возвращения ничего не появлялось в печати. До свидания, сэр. Ваше поведение несколько изменило мои взгляды на так называемых представителей печати, к коим вы, к несчастью, принадлежите. До свидания, лорд Рокстон. Наука, если я правильно понимаю, для вас книга о семи печатях; зато могу вас заранее поздравить с ожидающей вас великолепной охотой. Вам, без сомнения, захочется поместить статью в журнале «Фильд», каким образом вам удалось ухлопать громадного диморфодона. Прощайте и вы, профессор Семмерли, в Лондон вы вернетесь более образованным человеком.
С этими словами он круто повернулся и несколько минут спустя я увидел, как его короткая, широкая фигура быстро исчезла в утреннем тумане. Раздается последний звонок для почты и последнее «прости» лоцману. Итак: «Вниз поехали, поехали по старому пути»! Пусть будет милостива к нам судьба и пусть обеспечено будет нам благополучное возвращение…
VII. Завтра мы уходим в неведомое
Я не стану утруждать моих читателей, в руки которых возможно еще попадется этот отчет с описанием нашего великолепного путешествия через океан, не стану останавливаться и на нашем времяпровождении в течение недельной стоянки в Паре — отмечу лишь удивительно любезное к нам отношение пароходной компании Пинта и К®. Не стану распространяться также о нашем путешествии по широкой, медленно катящей свои волны реке, по которой мы ехали на пароходе, немного уступающем по скорости океанскому судну. Наконец, по узкой речке Обидоса мы достигли города Манаоса. Здесь мы были спасены от мало привлекательной жизни в тамошней гостинице мистером Шортманом, представителем Британско-Бразильской коммерческой компании. Под гостеприимным кровом его гостиницы мы дождались того дня, когда, согласно инструкции профессора, получили право распечатать конверт.
Но прежде, чем коснуться поразительных событий этого дня, я бы хотел поближе познакомить читателя с характеристикой моих спутников, а также и тех лиц, которых мы уже успели набрать для нужд нашей экспедиции. Я намерен говорить открыто, и весь материал предоставляю вашему чувству такта, Мак-Ардль, ибо мой отчет до своего опубликования проходит через ваши руки. Научные заслуги профессора Семмерли слишком хорошо известны, чтобы я еще стал упоминать о них. Оказывается, он гораздо лучше остальных подготовлен к тяжелым условиям такой экспедиции, чего нельзя было подумать с первого взгляда. Его длинное, костлявое и жилистое тело не знает усталости; он несколько суховат, порою насмешлив и определенно несимпатичен, но зато он тверд, как скала, и никакая быстрая перемена обстановки не действует на него угнетающе. Несмотря на то, что ему шестьдесят шесть лет, я ни разу не слышал от него жалобы на трудности пути. Вначале я смотрел на него, как на обузу для нашей экспедиции, но теперь пришел к убеждению, что его выносливость равняется моей. От природы он большой скептик и ядовит на язык. С самого начала путешествия он ни на минуту не скрывал непоколебимой уверенности в том, что Чалленджер — наглый обманщик, что мы погнались за химерой; он предсказывал, что кроме разочарования и опасностей мы в Южной Америке ничего не встретим, а вернувшись в Лондон, по горло будем сыты всеобщими насмешками. Такого рода сентенциями он угощал нас то и дело, потрясая при этом своей козлиной бородкой, с самого Саутгемптона вплоть до Манаоса. Очутившись на берегу, он несколько отвлекся, благодаря разнообразию и богатству окружающего нас животного и растительного мира. Но надо отдать ему должное — он всем сердцем предан науке. Целыми днями он бродит по лесу со своим охотничьим ружьем и сеткой для бабочек. По вечерам же занимается классификацией добытых экземпляров. К его более незначительным качествам еще нужно причислить то, что он небрежно одевается, не особенно чистоплотен, крайне рассеян и почти не выпускает изо рта коротенькой трубки розового дерева. В молодости он участвовал в некоторых научных экспедициях (между прочим, он был с Робертсоном в Новой Гвинее), так что бивуачная жизнь и переезды на пирогах не представляют для него ничего нового.
У лорда Джона Рокстона в характере есть некоторые общие черты с профессором Семмерли, но в общем они представляют собой резкую противоположность. Рокстон на двадцать лет моложе, но телосложение его такое же сухое и жилистое, как у профессора. О нем я уже говорил. Он страшно следит за своей внешностью, одевается безукоризненно, бреется каждый день. Здесь он ходит в костюме из белой материи и в высоких коричневых сапогах, предохраняющих от укусов москитов. Как все деятельные люди, он немногословен, часто уходит в себя, но вместе с тем охотно отвечает на вопросы; не прочь принять участие в общем разговоре, при чем речь его несколько своеобразна, с оттенком юмора. Знакомство его с разными странами, и особенно с Южной Америкой, поистине поразительно. Он совершенно искренно верит словам Чалленджера, и эту веру не может поколебать скептицизм профессора Семмерли. У него приятный голос, спокойные изысканные манеры, но в его голубых блестящих глазах чувствуется непоколебимая твердость, отчаянная решимость и некоторая жестокость. В гневе он, должно быть, страшен. О своем пребывании в Бразилии и Перу он говорил мало, но меня сразу поразило волнение, охватившее при его появлении туземцев, видевших в нем своего покровителя и защитника. Подвиги Красного Вождя, как они его прозвали, сложились у них легенды, и, действительно, то, что я узнал об этих подвигах, безусловно достойно внимания.
Так, например, лорд Рокстон провел несколько лет в «Ничьей Земле», находящейся между тремя неопределенными границами Перу, Бразилии и Колумбии. В этой дикой стране растет каучуковое дерево, ставшее здесь, как и на Конго, проклятьем; туземцы, обрабатывающие его, по своему каторжному труду могут сравниться с невольниками, работавшими на испанских серебряных приисках в Дариене. Кучка подлых метисов царит полновластными хозяевами в этой заброшенной стране; часть краснокожих они вооружили, а других всякими зверскими пытками заставили добывать каучук и сплавлять его вниз по течению к городу Пара. Лорд Рокстон вздумал, было, заступиться за несчастных тружеников, но, кроме угроз и оскорблений, ничего не добился. Тогда он объявил форменную войну руководителю всей этой шайки рабовладельцев, Педро Лопецу, образовал из бежавших в леса невольников небольшой отряд, вооружил их на собственные средства и открыл кампанию, закончившуюся тем, что он собственноручно укокошил главаря метисов и тем положил конец владычеству всей его шайки. Поэтому, нет ничего удивительного, что этот человек с загорелым лицом, мягким голосом и властным взглядом являлся центром всеобщего внимания на берегах Амазонки, возбуждая при этом самые противоположные чувства. В то время как туземцы-краснокожие его боготворили, эксплуататоры их встречали Рокстона с затаенной ненавистью. Практическим результатом его былых подвигов было для нас то, что он в совершенстве владел местным наречием, распространенным по всей Амазонке, — особой смесью португальского языка с индейским.
Я уже упоминал о том, что лорд Рокстон с обожанием относился к Южной Америке. Он не мог спокойно говорить о ней и заражал меня, совершенно не знавшего ее, своим энтузиазмом, возбуждая мое любопытство и нетерпение. Как бы я желал передать все очарование его своеобразной речи: он, бывало, с таким жаром принимался говорить об этой удивительной стране, столь причудливо сплетал действительные факты с предположениями и фантазией, что даже у самого профессора постепенно сходила с худого лица скептическая улыбка и сменялась выражением напряженного внимания. Он говорил о скором обследовании бассейна могучей реки (первые завоеватели Перу двигались исключительно вдоль ее течения) и о том, что лежит за изменчивой декорацией ее берегов.
— Что делается там? — восклицал он, бывало, указывая на север. — Лес, болото и непроходимые джунгли. Кто знает, что скрывается в их недрах? А там на юге! Та же непроходимая болотистая чаща, куда еще никто не проникал! Нас со всех сторон, куда бы мы не посмотрели, окружает неведомое. Что знаем мы, кроме бассейнов протекающих здесь рек? Кто может сказать, что может случиться в этих краях? Почему бы профессору Чалленджеру не оказаться правым?
Лицо Семмерли при этом освещалось его обычной насмешливой улыбкой; он молчаливо качал головой, исчезая в облаках дыма своей розовой трубки.
Перейду теперь к характеристике наемных лиц, завербованных нами, ибо им предстоит играть далеко не последнюю роль в нашей экспедиции. Прежде всего начну с гиганта-негра, по имени Замбо, черного геркулеса, покорного и до некоторой степени развитого. Его мы наняли в Паре, по рекомендации пароходной компании. В течение службы на пароходах общества он научился с грехом пополам говорить по-английски.
В Паре же мы наняли двух метисов, только что прибывших с верховьев Амазонки с грузом красного дерева. Звали их Мануэль и Гомец. Это были темнокожие здоровенные, бородатые молодцы, свирепые и жилистые, как пантеры. Оба всю свою жизнь провели в верховьях Амазонки, как раз в тех местах, которые мы намеривались обследовать; это обстоятельство и побудило лорда Рокстона пригласить их в качестве участников экспедиции. Один из них, Гомец, к тому же отлично владел английским языком. Они оба за 15 долларов в месяц нанимались к нам для личных услуг, чтобы готовить кушанье и грести, если понадобится. Помимо них мы законтрактовали еще трех индейцев из боливийского племени Майо, славящегося среди остальных поречных племен своим рыболовством и умением строить пироги.
Старшего из них мы прозвали Майо, двух других звали Хозе и Фернандо. Таким образом, наша экспедиция, ожидавшая инструкций Чалленджера для того, чтобы двинуться в путь, состояла из трех европейцев, двух метисов, одного негра и трех краснокожих.
Наконец, после томительного недельного ожидания, наступил желанный час. Представьте себе нас, сидящих в тенистой столовой маленькой виллы «Санто-Игнатио», в двух милях от города Манаоса. На улице обжигающие, как раскаленное железо, солнечные лучи; черные тени пальм ложатся на землю. Воздух был тих и полон одним жужжанием насекомых, этим тропическим, многооктавным хором, начиная с низкого гудения пчелы и кончая высоким пронзительным писком москита. Перед верандой — маленький садик, весь обсаженный кактусами, украшенный цветочными клумбами, над которыми порхают сизокрылые бабочки и летают изящные колибри. Мы сидим вокруг бамбукового стола, на котором лежит запечатанный конверт. На конверте неровным острым почерком профессора были написаны следующие строки:
«Инструкции лорду Рокстону и компании. Распечатать в городе Манаос 15-го июля, ровно в 12 часов пополудни».
Рокстон кладет на стол рядом с собой свои часы.
— Нам остается ждать еще семь минут. Наш главный любит точность.
Профессор Семмерли с ядовитой усмешкой берет конверт своей худощавой рукой.
— Собственно не все ли равно, вскроем ли мы его сейчас или через семь минут? — произнес он. — Все это одна и та же система издевательства, которой, увы, прославился автор этого письма.
— Нет, прошу вас, мы должны соблюдать все правила игры, — возразил лорд Рокстон, — таково уж пожелание старины Чалленджера; ведь мы здесь находимся только из-за него. Мне кажется, было бы дурно с нашей стороны не последовать его указаниям.
— Нечего сказать, хорошенькая история! — воскликнул с горечью профессор, — Еще в Лондоне я находил это ни на что не похожим, но должен заметить, что при более близком знакомстве вся история выглядит еще противнее. Я не знаю, что находится в этом конверте, но если только там нет указаний более определенного характера, то я лично испытываю желание тотчас же сесть на обратный пароход, чтобы успеть в Паре захватить «Боливию». У меня, наконец, есть более важные дела, чем эта бессмысленная погоня за разъяснением какой-то выдумки сумасшедшего. Однако, теперь, пожалуй, пора, Рокстон.
— Вы правы, — отвечает последний. — Можете трубить в рог. — С этими словами он берет письмо, вскрывает его своим перочинным ножом и вытаскивает оттуда сложенный листок бумаги.
Осторожно развернув листок, он раскладывает его на столе. Бумага оказывается совершенно чистой. Он перевертывает ее. И другая сторона тоже совершенно чистая. Пораженные, мы молча переглянулись. Из оцепенения нас вывел язвительный смех профессора Семмерли.
— Вот вам лучшее доказательство, — воскликнул он, весь трясясь от злобного смеха, — Чего вам еще нужно? Этот паренек сам расписался в своем шарлатанстве. Нам ничего другого больше не остается, как вернуться обратно и вывести наглого обманщика на чистую воду.
— Симпатические чернила, быть может? — намекнул я.
— Не думаю! — промолвил лорд Рокстон, держа бумагу против света, — Нет, мой дорогой, не стоит обманывать себя. Я готовь дать голову на отсечение, что на этой бумажке никогда ничего написано не было.
— Можно войти? — раздался с веранды чей-то громоподобный голос.
Солнечный свет прорезала тень какой-то широкой фигуры. Этот голос. Эти могучие плечи. С криком удивления мы все повскакали со своих мест. В открытых дверях стоял сам Чалленджер. На голове его сидела круглая, ребяческого вида, соломенная шляпа с цветной лентой. Засунув руки в карманы пиджака, он изящно переминался с ноги на ногу. Гордо закинув голову, он стоял перед нами, весь залитый солнцем, своей густой бородой напоминая древних ассирийцев, и смотрел на нас со своей врожденной наглостью, так и светившейся из-под полуопущенных век его нестерпимых глаз.
— Боюсь, — промолвил он, вынув часы, — не опоздал ли я на несколько минут. Передавая вам этот конверт, я — признаюсь — вовсе не желал, чтобы вы распечатали его, ибо я твердо решил быть тут ранее назначенного часа. Опозданием своим я обязан отчасти неумелости лоцмана, отчасти несвоевременно попавшейся мели. Боюсь, не дала ли моя невольная задержка профессору Семмерли повода позлословить на мой счет.
— Должен признаться, сэр, — сказал лорд Рокстон серьезным тоном, — что с вашим появлением у нас точно гора свалилась с плеч, ибо мне показалось, что нашему предприятию пришел преждевременный конец. Даже и теперь мне трудно понять ваше в высшей степени странное поведение.
Вместо ответа, Чалленджер подошел ближе, пожал руку лорду Джону и мне и, поклонившись с преувеличенной вежливостью профессору Семмерли, бросился в соломенное кресло, жалобно заскрипевшее под его тяжестью.
— Все у вас готово для отъезда? — спросил он.
— Мы можем пуститься в путь хоть завтра.
— Хорошо. Итак, завтра. Теперь вам больше не нужно никаких карт, раз вы имеете драгоценную возможность руководствоваться моими личными указаниями. Я с самого начала решил управлять этой экспедицией. Вы охотно согласитесь со мной, что самые лучшие карты являются лишь жалкой заменой моих знаний и моих советов. Что же касается моей маленькой хитрости с конвертом, то ее можно просто объяснить: сообщи я вам сразу о своих намерениях, я был бы вынужден ехать вместе с вами, что было для меня невыносимо.
— Только не со мной, коллега! — воскликнул профессор Семмерли, — Пока на океане есть другой пароход…
Чалленджер отмахнулся от него своей громадной волосатой ручищей.
— Я не сомневаюсь, что, здраво рассудив, вы найдете мой поступок правильным, ибо, не докучая вам своим присутствием, я явился сюда как раз в нужный момент. Этот нужный момент наступил. Вы в надежных руках. Теперь вы не упустите своей цели. Отныне я берусь управлять экспедицией и прошу вас за ночь покончить все свои сборы, чтобы завтра рано утром мы бы могли тронуться. Время для меня дорого. То же самое, без сомнения, может быть отнесено и к вам, хотя и в слабейшей степени. Поэтому я предлагаю двигаться вперед возможно быстрее до тех пор, пока я не доведу вас к тому, ради чего вы сюда приехали.
Лорд Рокстон уже зафрахтовал большую шхуну с паровым двигателем, «Эсмеральду», которой надлежало доставить нас на верховья Амазонки. В климатическом отношении время отправления было нам безразлично, ибо в этих широтах и летом и зимой температура колеблется между 22 и 30 градусами по Цельсию. Но в смысле погоды дело обстояло несколько иначе: с декабря по май стоит дождливый период, в течение которого уровень воды в реке повышается на сорок пять футов. Вода выходит из берегов, образует лагуны, затопляя громадные пространства, называемые «капо», которые непригодны для пешеходов вследствие вязкой почвы и слишком мелки для переправы на лодках. К июню вода начинает спадать, при чем к ноябрю доходит до низшего уровня. Наша экскурсия совпала с сухим сезоном, в это время Амазонка со своими притоками находится в более или менее нормальном состоянии.
Течение реки не особенно быстрое, ибо через каждую милю встречается не больше одного порога футов
в восемь вышиной. В отношении навигации Амазонка исключительно удобна, так как ветер обыкновенно дует с юго-востока, и парусные суда, направляющиеся к границе Перу, обыкновенно плывут по течению. Прекрасный мотор нашей «Эсмеральды» сделал нас независимыми от ленивого течения громадной реки и, таким образом, мы очень быстро продвигались вперед.
Три дня подряд шли мы в северо-западном направлении, по реке, до того грандиозно-широкой, что даже на расстоянии свыше двух тысяч километров от устья, ее берега можно было различить только в виде узеньких полосок. На четвертый день после нашего отъезда из Манаоса мы свернули в один из притоков Амазонки, который в самом устье был только немного уже главной реки. Однако он вскоре начал сужаться, и через два дня мы подплыли к индейской деревушке, у которой профессор решил высадиться, а «Эсмеральду» отправить обратно в Манаос. Дальше плыть по реке на баркасе, объявил он, было небезопасно, ибо скоро начнутся пороги, причем нашел нужным добавить, что мы находимся теперь у преддверия неведомого края и чем меньше людей мы будем посвящать в нашу тайну, тем будет лучше. Поэтому он взял клятву с каждого из нас никому не сообщать ничего, относительно нашей поездки. Даже наемников заставил он дать торжественную клятву. По этой причине я и принужден теперь говорить о месте действия одними намеками: предупреждаю все-таки читателя, что, хотя в картах и диаграммах, посланных мной в редакцию, и будет приведено все в точности, однако указания направлений по компасу будут неверны, а значит, и картами этими руководствоваться никоим образом не удастся. Какими мотивами руководствовался профессор Чалленджер, желая сохранить в тайне топографию этой местности, мне неизвестно, но так как никакого выбора нам не представлялось, то пришлось подчиниться его требованиям.
Второго августа, простившись с «Эсмеральдой», мы порвали последнюю нить, связывающую нас с внешним миром. Спустя четыре дня после этого мы приобрели две большие индейские пироги, сделанные из столь легкого материала (бамбукового решета, покрытого кожами), что мы свободно переносим их через любые препятствия. Пироги мы нагрузили всем своим багажом и наняли еще двух индейцев в качестве гребцов.
Насколько я понял, это как раз те двое, по имени Атака и Ипету, которые сопровождали профессора Чалленджера в его первой поездке. Они, по-видимому, страшно боятся повторения ее, но так как у главарей племен неограниченные права, — а в данном случае, главарь нашел сделку с нами выгодною, — то им ничего больше не оставалось, как повиноваться.
Итак, завтра мы отправляемся в неведомое. Это письмо я перешлю в лодке, и, быть может, оно будет последним приветом всем, кто принимал в нас участие. Согласно уговору, адресую эти строки на ваше имя, уважаемый Мак-Ардль, при чем предоставляю вам распорядиться ими по собственному вашему усмотрению. Судя по самоуверенному поведению профессора Чалленджера — вопреки резко скептическому отношению профессора Семмерли, — я прихожу к выводу, что наш руководитель, действительно, имеет доказательства своих утверждений и что мы накануне поразительных событий.
VIII. Предвестники неведомого мира
Пусть возрадуются наши друзья на родине: мы уже близки к цели и можем проверить утверждение профессора Чалленджера. Правда, мы все еще не поднялись на плато, но — как бы там ни было — оно перед нами, и даже профессор Семмерли несколько смягчился. Я не хочу этим сказать, что он признал своего коллегу правым; нет, он стал только несколько сдержаннее и большую часть времени погружен в молчаливое созерцание.
Начну, однако, с того места, на котором я остановился.
Настоящее послание вручаю одному из сопровождающих нас индейцев, которого мы принуждены отослать обратно, но я далеко не уверен, что письмо это когда-либо дойдет до адресата.
Когда я в последний раз писал, мы как раз собирались покинуть индейскую деревню, у которой сошли с «Эсмеральды». Приходится начинать с дурных вестей. Сегодня вечером разыгралось событие, которое могло окончиться трагически (о беспрестанных стычках между профессорами я уже молчу). Я уже, помнится, писал об одном из сопровождающих нас метисов, говорившем по-английски, Гомеце: ловкий, бывалый, способный малый, он, кажется, имеет один порок — любопытство, как, впрочем, большинство людей этого сорта. Вчера вечером, в то время как мы обсуждали дальнейший план действий, он, оказывается, подслушивал нас, спрятавшись за нашей походной палаткой, откуда его извлек преданный нам громадный негр Замбо, выслеживающий и ненавидящий метисов, как и все негры. Гомец выхватил нож и, наверное, зарезал бы бедного негра, если бы не геркулесовская сила Замбо, в мгновение ока обезоружившего противника. Пришлось сделать обоим строгий выговор: недавних врагов заставили подать друг другу руки, так что можно надеяться, что инцидент этот вполне исчерпан. Что же касается профессоров, то они по-прежнему ссорятся на каждом шагу. Положим, Чалленджер держится в высшей степени вызывающе, но зато и у Семмерли язык, как бритва, что, конечно, мало способствует перемене настроений. Вчера вечером Чалленджер заявил, что он всегда находил бесцельным и бессмысленным бродить с глубокомысленным видом по набережной Темзы только для того, чтобы поглазеть в заветное место всех ученых людей, т. е. туда, где кончаются всякие стремления и цели. Само собой, в глубине души он вполне убежден, что когда-нибудь будет покоиться в Вестминстерском Аббатстве.
Семмерли тотчас же ответил с кислой усмешкой, что, насколько он знает, находившийся раньше на Темзе сумасшедший дом теперь срыт. Чалленджер настолько величественен, что оскорбляться на подобные выходки не способен, а потому он ухмыльнулся себе в бороду и несколько раз повторил: «Вот как, так оно и есть», при чем это было сказано таким тоном, каким обыкновенно взрослые говорят с младенцами. На самом же деле оба они большие дети, только один придирчив и ядовит, другой — слишком нетерпим и заносчив, но все же оба — выдающиеся умы, занимающие первое место в современной науке.
На следующий день, после описанной мною выше стычки, мы пустились в дальнейший путь. Весь наш багаж свободно разместился в обеих каноэ, при чем состав экспедиции был разбит на две равные части, по шести человек на пирогу, и для сохранения мира оба профессора со всякими предосторожностями были разъединены.
На мою долю выпало сидеть с Чалленджером, который, на мое счастье, оказался в великолепном настроении. Он совсем преобразился: от него так и веяло тихим благоволением. Успев достаточно близко познакомиться с его характером, я нисколько не удивился бы, если бы такое солнечное настроение сменилось бы у него грозой. Совершенно невозможно чувствовать себя уютно в его присутствии, но также нельзя и скучать при нем, ибо никогда не знаешь, какое направление примет его в высшей степени подвижный темперамент.
В течение двух суток мы плыли по довольно широкой реке (приблизительно в сто ярдов ширины), при чем вода была хотя и темная, но большей частью прозрачная до самого дна. Значительная часть притоков Амазонки отличается именно такими свойствами, тогда как в остальных притоках, наоборот, течет мутная вода. Темный цвет воды объясняется характером почвы, при чем в первом случае вода пропитана гниющим соком растений, а во втором — глинистым дном. Дважды натыкались мы на пороги и каждый раз приходилось обходить их на полверсты и нести на себе весь багаж. Так как вдоль берегов стоял довольно редкий лес, то нам не стоило большого труда протащить сквозь него свои утлые челны. Никогда не забуду торжественного настроения этого леса. Вышина деревьев и толщина их стволов превосходили все, к чему привыкла моя городская душа; мощно высились над нами их великолепные стволы, переплетаясь где-то на недосягаемой высоте кудрявыми ветвями, образовавшими как бы сплошной готический купол из зелени, сквозь который с трудом проникали золотые солнечные лучи, трепещущей полоской прорезавшие кое-где царственную мглу этой тропической чащи. Когда мы бесшумно ступали по мягкому плотному ковру гниющих растений, нашу душу окутывало молчаливое настроение, какое навевает, сень монастырской обители. Даже громкая речь самого профессора Чалленджера перешла в робкий шепот перед этим величественным ликом природы.
Будь я один, я, конечно, никогда не разобрался бы, под какого рода гигантскими растениями я путешествую, но тут нам на помощь пришли наши ученые мужи и объяснили нам на ходу названия деревьев-гигантов. Тут были и лимоны, и громадные хлопчатобумажные деревья, и красное дерево, и еще целая уйма всевозможных растений, своими дарами служащих для населения главным источником жизненных средств, — словом, все ценные породы, которыми по справедливости может гордиться эта волшебная страна. Мрачные стволы деревьев горели яркими роскошными орхидеями и иногда, когда солнечный луч, робко проникая, оживлял своим блеском золотистые лепестки алламанды, пунцовые цветы-звезды таксонии или глубокую лазурь ипомеи, зрелище было прямо сказочной красоты.
В первобытном лесу эти жаждущие солнечного света растения ведут беспощадную борьбу с окружающим мраком и неудержимо тянутся к свету. Ползучие растения достигают здесь гигантских размеров. Даже те растения, которые повсюду вовсе не считаются ползучими, как, например, обыкновенный жасмин, джацитаровая пальма и другие, в этой волшебной стране приобретают свойства ползучих растений и в стремлении вырваться из мрачной глубины обвиваются вокруг стволов кедровых деревьев, как бы желая достичь их вершины. Ничто в этой дремучей чаще не указывало на присутствие животных, но зато над нашими головами копошился целый мир змей, обезьян, насекомых и птиц, живущих в солнечном свете, и вероятно, с изумлением следивших с высоты за нашими где-то далеко внизу жалкими спотыкающимися фигурами. С раннего утра и до самого заката солнца оглашался воздух криками бесчисленных обезьян-ревунов и оглушительной трескотней попугаев: в жаркие же дневные часы только одно жужжание насекомых доносилось до нашего слуха. Но, кроме этого, ничто больше не нарушало мрачной тишины, царившей среди гигантских стволов, величественно устремлявшихся в темную высь.
Раз только недалеко от нас между стволами тяжело пробежал какой-то кривоногий зверь, походивший не то на муравьеда, не то на медведя. Это был единственный зверь, которого мы заметили в этом громадном первобытном лесу. Но, углубляясь в дебри лесов, по некоторым признакам мы заметили, что здесь водились также и люди. На третий день нашего путешествия до нас явственно донесся своеобразный глубокий стук, ритмический и торжественный; он то затихал, то снова несся и так в течение всего полудня. Когда мы впервые услышали этот стук, сопровождавшие нас индейцы застыли на месте с выражением безграничного ужаса на лице.
— Что это такое? — спросил я.
— Барабанный бой, — небрежным тоном ответил лорд Рокстон: — боевой клич. Мне и раньше приходилось его слышать.
— Так точно, сэр, боевой клич, — подтвердил метис Гомец. — Это дикие индейцы, бандиты, не мирные туземцы, они следуют за ними по пятам, и, коль представится случай, пощады не жди.
— Каким же образом они ухитряются следить за нами? — спросил я снова, вперяя взгляд в жутко безмолвный лес.
Метис пожал плечами.
— Они уж знают как. У них свои особые приемы. Следят. Посредством барабанного боя подают друг другу сигналы. Коль представится случай — пощады не жди.
В тот же день, после полудня (по моей карманной книжке это было в четверг, 18-го августа), по крайней мере с шести или семи сторон доносился до нас барабанный бой. Дробь то ускоряла, то замедляла темп; иногда можно было различить как бы вопросы и ответы, т. е. с юга неслось высокое стаккато, а в ответ, после небольшой паузы, с севера гудели раскатистые басовые звуки. Этот беспрестанный гул невыразимо действовал на нервы и имел в себе что-то угрожающее. Временами мне казалось, что дробь выколачивает слова, сказанные Гомецом: «Коль представится случай, пощады не жди». Но природа безмолвствовала и только где-то вдали, за зеленой завесой, неумолчно раздавался зловещий привет наших двуногих братьев. «Коль представится случай, пощады не жди», — говорили с востока.
«Коль представится случай, пощады не жди», — вторили с севера.
В течение целого дня трещали вокруг нас барабаны, вызывая панический ужас на лицах наших индейцев. Даже отчаянный метис, видимо, боялся. В тот памятный день я убедился, что оба наши профессора, Семмерли и Чалленджер, обладают тем высоким мужеством, присущим только людям с научным складом ума, какое также проявил, должно быть, и бессмертный Дарвин, живя среди диких духов в Аргентине, или же знаменитый естествоиспытатель Уоллес, проведший несколько лет на Малайе в обществе охотников за черепами.
Так уже устроено мудрой природой, что ум человеческий не может работать одновременно на два фронта, и если ум всецело направлен в сторону научных исследований, то в нем уже не остается места для соображений эгоистического характера. Под грозные звуки барабанной дроби оба профессора, как ни в чем не бывало, продолжали заниматься изучением интересных экземпляров представителей пернатого царства или же углублялись в научные споры относительно природы того или другого растения; по-прежнему пикировались, словно беседа их происходила в комфортабельных апартаментах королевского общества на знакомой улице Сент-Джемс, а не в дремучем лесу, под угрозой смертельной опасности. Лишь один раз соблаговолили они обменяться мнениями по поводу преследующих нас краснокожих.
— Должно быть, людоеды, принадлежащие к племени Миранья или Амаюлка, — произнес равнодушно Чалленджер, ткнув за спину большим пальцем.
— Несомненно, коллега, — отвечал Семмерли, — Я полагаю, они, как и громадное большинство этих племен, говорят на полинезийском наречии и принадлежат к монголоидной расе.
— Наречие-то полинезийское, — снисходительно промолвил Чалленджер. — По крайней мере, о существовании другого наречия среди населяющих американский материк индейских племен я не слыхивал. Что же касается вопроса о принадлежности их к монголоидной расе, то я позволю себе усомниться в этом.
— Достаточно, казалось бы, элементарного знакомства со сравнительной анатомией, чтобы признать справедливость моего предположения, — возразил задетый за живое Семмерли.
Чалленджер тотчас же выпятил вперед свой решительный подбородок и борода его гневно подъехала под борт шляпы.
— Без сомнения, сэр, — зарычал он, — элементарное знакомство с анатомией должно привести к подобному выводу. Но при более основательном знакомстве с этой наукой и выводы становятся иными.
Они обменялись уничтожающими взглядами в то время, как отдаленная дробь твердила: «Коль представится случай, пощады не жди». «Коль представится случай, пощады не жди».
На ночь свои челны мы вывели на середину реки и привязали их канатами к тяжелым булыжникам, вместо якорей; сами же приготовились к возможному нападению. Ночь, однако, прошла спокойно. С восходом солнца мы продолжали свой путь, и барабанный бой постепенно замирал в отдалении. Около трех часов пополудни мы подошли к довольно сильному водопаду, тянувшемуся более одной мили. Некогда во время его первой поездки к берегам Амазонки в этом самом месте лодку Чалленджера постигла катастрофа. Должен признаться, что я был крайне обрадован, увидев воочию этот водопад, так как это было первое, хотя еще и шаткое подтверждение правдивости рассказа профессора. Индейцы вытащили на берег пироги, а затем принялись выгружать багаж; мы же, четверо белых, с ружьями наготове, заняли позицию между ними и лесом, дабы защитить их от возможной опасности. До наступления темноты нам удалось берегом обойти пороги и, только отъехав еще на десять миль от них, мы спокойно посадили наши пироги на якорь. По моим расчетам, мы были не менее, чем в 180 километрах от Амазонки.
Ранним утром следующего дня мы снова пустились в путь. С самого утра профессор Чалленджер проявил заметное беспокойство и беспрерывно, испытующе рассматривал берега. Внезапно он издал радостное восклицание и с торжеством указал на высокое дерево, одиноко стоявшее на берегу реки.
— Это что, по-вашему! — воскликнул он.
— По всей вероятности, это пальма, — отвечал Семмерли.
— Пальма-то пальма. Но в то же время это дерево — мой ориентир. Страна чудес начинается в полумиле отсюда, на том берегу реки. Между деревьями там нет лазейки. Существует особый потайной вход. Смотрите же: там, где вы видите эти светло-зеленые кусты и те две пальмы, там находятся открытые мною ворота неведомого мира. Итак, вперед. Проберемтесь сквозь заросли, и вы все поймете.
Добравшись до указанных светло-зеленых кустов и протащив сквозь них наши лодки, для чего нам пришлось сделать около ста ярдов, мы очутились на берегу мелкой, прозрачной речки с песчаным дном. Речка оказалась не более двадцати ярдов ширины; берега ее были покрыты роскошной растительностью. Всякому, кто не заметил бы, что кустарник постепенно начал сменяться камышами, и в голову бы не пришло, что тут, в этой лежащей перед нами волшебной стране, может протекать речка.
А местность, действительно, была изумительная, прекрасная, как мир фантазии. Густые заросли деревьев сомкнулись над нами куполом, сквозь который проникали лучи солнца и окутывали прозрачную речку в золотистый полумрак. Прекрасная сама по себе, она, благодаря живописной игре зеленых теней и дрожащего света, становилась прямо чудесной. Ясная, как кристалл, гладкая, как зеркало, и зеленая, как края ледяной горы, она тянулась перед нами под прекрасным зеленым сводом, и каждый всплеск наших весел покрывал ее блестящую поверхность тысячью крошечных курчавых рябинок. Эта речка являлась достойным преддверием в страну чудес. Все признаки наших кровожадных преследователей исчезли совершенно, но зато чаще стали попадаться разные животные, при чем их доверчивое поведение указывало на их полное незнакомство с охотниками. Уморительные, черные, как бархат, мартышки, с хитро подмигивающими глазками и белыми, как снег, зубами, беспрерывно трещали кругом нас. Громадный кайман с тяжелым плеском лениво нырнул с берега в воду в нескольких шагах от нас. Однажды из-за кустов показался темный, коротконогий, неуклюжий тапир и долго смотрел нам вслед из своего убежища. В другом месте из кустарника выпрыгнула громадная изогнутая желтая пума; она смотрела на нас через свое пятнистое плечо, и ее зеленые зрачки коварно поблескивали. Журавли, аисты, цапли и ибисы, сверкая голубыми, пунцовыми и зелеными красками, встречались чуть ли не на каждом шагу. Кристально-чистая вода также изобиловала рыбами всевозможного цвета и формы.
Целых три дня плыли мы по этому зеленому тоннелю. Вглядываясь в даль, было трудно определить, где кончается зеленоватая поверхность воды и где начинается лиственный купол. Невозмутимая тишина этого странного уголка не нарушалась никакими признаками присутствия человека.
— Здесь индейцев нет. Слишком боятся Курипури, — заявил Гомец.
— Курипури — это лесной дух, — объяснил лорд Рокстон. — Это название всякой чертовщины. Бедные парни убеждены, что в этой местности живет что-то невероятно страшное, и поэтому избегают показываться сюда.
К исходу третьих суток стало ясно, что наше путешествие на лодках подходит к концу, так как река быстро мелела. Дважды уже мы зацепляли за дно. Пришлось вытащить челны на берег и расположиться на ночь в прибрежных кустах. На следующее утро мы с лордом Рокстоном прошли мили две в глубь леса, придерживаясь все время направления, параллельного реке; вернувшись назад, мы подтвердили слова Чалленджера о том, что чем дальше, тем речка все более мелеет, а, значит, мы поднялись в гору. А потому мы запрятали лодки в кусты и, чтобы найти их на обратном пути, сделали на одном из близ стоящих деревьев несколько зарубок топором. Распределив между собой оружие, съестные припасы, инструменты и составные части палатки, мы закинули за спину мешки с багажом и приступили к самому тяжелому этапу нашего путешествия.
Начало этой новой части нашего пути ознаменовалось еще одной ссорой между раздражительными профессорами. К великому неудовольствию профессора Семмерли, Чалленджер с самого начала принялся управлять всей экспедицией. Во время распределения багажа Чалленджер, между прочим, поручил своему коллеге нести какой-то предмет (чуть ли не барометр), на что Семмерли внезапно насторожился.
— Позвольте вас спросить, сэр, — произнес он с жутким спокойствием — в качестве кого позволяете вы себе отдавать те или иные распоряжения?
Чалленджер, в свою очередь, тотчас же окрысился.
— Я отдаю распоряжения, профессор Семмерли, как глава этой экспедиции.
— В таком случае, я должен сказать вам, сэр, что я вас таковым не признаю.
— Ах, неужели, — воскликнул Чалленджер с насмешливым поклоном. — Быть может, вы будете так добры определить мою роль в этом предприятии?
— Само собой, сэр. Вы — человек, утверждения которого нуждаются в проверке, для этой цели из нас троих выбран комитет. Вы здесь в обществе ваших судей, сэр.
— Боже мой! — рявкнул Чалленджер, усаживаясь на борт одной из лодок. — Раз так, то вы, разумеется, самостоятельно приступите к своей задаче; я же пойду своим путем. Раз вы не признаете меня своим руководителем, то вам нечего ждать от меня дальнейших указаний.
На счастье, среди нас четверых нашлось двое нормальных людей, именно лорд Рокстон и я. Иначе из-за пустой размолвки между нашими не в меру самолюбивыми и взбалмошными учеными-профессорами экспедиция вернулась бы обратно в Лондон не солоно хлебавши. Сколько труда, красноречия, убеждений и просьб потребовалось, чтобы уломать их. В конце концов, мы таки добились того, что Семмерли со своей неизменной трубкой насмешливо двинулся вперед, а за ним, чертыхаясь и ругаясь на чем свет стоит, последовал Чалленджер. Как-то случайно, из их разговора мы узнали, что оба они крайне невысокого мнения о достоинствах профессора Иллингворта из Эдинбурга. С этого момента мы стали пользоваться указанным обстоятельством в качестве громоотвода. Как только начиналась пикировка, мы искусно переводили разговор на шотландского зоолога, и тогда между нашими профессорами водворялось временное перемирие, вследствие одинаковой ненависти и презрения к общему врагу.
Подвигаясь вперед вдоль берега реки, мы заметили, что она постепенно становится все уже и уже, пока наконец не превратилась в ручеек, перешедший в большую, зеленую трясину, в которую мы и провалились по самые колени. Над трясиной жужжали целые тучи москитов и всевозможных вредоносных насекомых. Можно себе представить, как искренно обрадовались мы, почувствовав снова под ногами твердую почву. Но, сделав целый крюк, мы все еще могли слышать гудение бесчисленных насекомых, похожее на шум органа.