— Первая принадлежала какому-нибудь пернатому; вторая же сделана искусственно для его профессорских доказательств. Нет ничего легче, как смастерить искусственную кость или фотографический снимок, а потом только умело использовать это для доказательства несуществующего динозавра.
Мне становилось не по себе. В самом деле, быть может, я оказался чересчур легковерным. Внезапно меня осенила блестящая мысль.
— Не пойдете ли вы вместе со мной на заседание? — спросил я своего собеседника.
Тарп Генри задумчиво уставился перед собой.
— Не особенно-то он любим публикой, ваш гениальный Чалленджер, — проворчал он. — Многие, вероятно, жаждут свести с ним счеты. Я сказал бы, что среди обитателей Лондона у него, пожалуй, больше врагов, чем друзей. Если только там будут студенты-медики, скандал неминуем. У меня что-то нет желания присутствовать.
— Однако, во имя справедливости, вам следовало бы выслушать его защитную речь.
— Ладно, пусть будет по-вашему, я приду.
Подъехав к зданию института, мы увидели гораздо больше народа, чем предполагали. Нескончаемая вереница автомобилей, из которых вылезали убеленные сединами профессора, и потоки скромных пешеходов, томившихся у ворот, говорили о том, что заседание будет людное и не лишенное интереса. Когда мы заняли свои места, то тотчас же заметили, что в зале заседания, на галерее и особенно на задних рядах, царило приподнятое настроение. Оглянувшись назад, я заметил типичные лица студентов-медиков. По-видимому, тут были представители большинства лондонских госпиталей. Пока что настроение публики было добродушное, хотя и несколько вызывающее. Время от времени до моего слуха доносились звуки популярных уличных песенок: довольно странное вступление к ученому диспуту. Слышались чьи-то имена; было ясно, что некоторым ораторам готовятся овации более или менее двусмысленного характера, к немалому смущению грядущих жертв энтузиазма студенческой молодежи. Например, когда на кафедре появился доктор Мельдрен в хорошо знакомом присутствующим допотопном головном уборе, то из задних рядов послышались возгласы: «Откуда вы выкопали этакий цилиндрик?»
Доктор поспешил снять шляпу и запихал ее под стул.
Когда на кафедру взошел страдающий ревматизмом профессор Вадлей, то с разных концов зала посыпались заботливые расспросы относительно больного пальца его правой ноги, что в высшей степени смутило старого профессора.
Наибольших оваций, однако, удостоился мой новый знакомый, профессор Чалленджер, вошедший в зал и занявший самое крайнее место первого ряда у ораторской кафедры. Не успела показаться его черная борода, как раздался такой оглушительный рев приветствий, что я невольно усомнился в правильности слов Тарпа Генри относительно непопулярности профессора в студенческих кругах. Мне даже показалось, что вся эта молодежь явилась сюда не столько ради ученого диспута, сколько из-за того, что, по слухам, предполагалось выступление Чалленджера.
Когда профессор проходил мимо первых рядов, среди хорошо одетой, избранной публики послышался всеобщий снисходительный смех. Казалось, что появление профессора и здесь встретило такой же прием, какой оказала ему при входе в зал публика задних рядов. Вообще, встреча профессора напоминала оглушительный рев диких зверей, заслышавших шаги сторожа, несущего пищу. Возможно, что такой прием имел отчасти и оскорбительный характер, однако же, мне лично показалось, что в этом реве выразился скорее живой интерес к человеку незаурядному, чем одно только глумление над просто нелюбимым и смешным профессором. На шумные приветствия молодежи Чалленджер отвечал усталой улыбкой, с какой обыкновенно добродушный, взрослый человек относится к ребяческим выходкам ребятишек. Он медленно опустился в свое кресло, издал могучий вздох, выпрямил грудь, любовно погладил рукой бороду и, полузакрыв глаза, устремил свой надменный взгляд на аудиторию. Еще не успел смолкнуть рев приветствий, встретивших Чалленджера, как на кафедру вошли один за другим председатель заседания, профессор Рональд Муррей и докладчик, профессор Вальдрон. Председатель объявил заседание открытым.
Я не сомневаюсь, что профессор Муррей извинит меня, если я скажу, что он страдает свойственным большинству англичан недостатком, неясным произношением. Почему люди, у которых есть что сообщить своим слушателям, не стремятся овладеть внятной речью, остается одной из загадок современной жизни. Их методы столь же разумны, как если бы они пытались провести какую-либо драгоценную жидкость из источника в резервуар через засорившуюся трубу, прочистить которую не стоит ни малейшего труда. Профессор Муррей сделал несколько глубоких замечаний своему белому галстуку, постарался что-то доказать стоявшему на столе графину с водой, в то же время не без юмора подмигивая стоявшему от него справа серебряному подсвечнику. Но вот он закончил свою речь и под общий шум аплодисментов на кафедру взошел известный популярный лектор, доктор Вальдрон. Это был сухопарый человек с грубоватым голосом и резкими движениями. Но он обладал одним неоценимым достоинством: умением приспосабливаться к умственному уровню аудитории и не только делал лекцию доступной для непрофессионалов, но даже захватывал толпу. Он увлекал слушателей, придавая комический характер самым ученым вещам. В его передаче вопрос о различных формациях земной коры или, например, о развитии позвоночных животных превращался в весьма веселое происшествие.
Это была краткая история мира, взятая как бы с птичьего полета и развернутая нам профессором Вальдроном в обычной для него ясной и отчасти поэтической форме. Сперва он представил нам нашу планету колоссальным огненным шаром, бешено мчащимся в синеве небес. Затем он заговорил об отвердении земли, о постепенном ее остывании, об образовавшемся уплотнении земной коры и горных пород, о превращении остывающего газа в воду и о постепенно образовывавшейся грандиозной сцене, на которой должна была разыграться непостижимая драма жизни. О самом же зарождении жизни он говорил весьма неопределенно. Что зародыши ее вряд ли могли выдержать эпоху кипения земной коры, для него не представляло сомнений. По его мнению, жизнь зародилась значительно позднее. Обязано ли зарождение жизни остывшим, неорганическим элементам земного шара? Очень возможно. Предположения, что зародыши занесены извне, на метеорах — мало вероятны. В общем, умный ученый избегал много говорить об этих вещах. Человек еще не может — по крайней мере, не мог еще до настоящего времени — создать органическую жизнь из неорганических элементов. Через пропасть, между мертвым и живым, современная химия еще не успела перекинуть мост. Но природа — куда более сложная химическая лаборатория, которая с помощью могучих сил своих на протяжении тысячелетий могла добиться результатов, совершенно непосильных для слабого человечества. От принципа зарождения жизни вообще оратор перешел к рассмотрению ее первоначальных животных представителей — слизняков, земноводных, пресмыкающихся и рыб, закончив кенгуру, производящих на свет живых детенышей.
— Это животное, — торжественно заявил профессор, — по справедливости, должно почитаться прототипом млекопитающих, а, следовательно, и всех присутствующих на этом заседании.
— Нет, неверно! — послышался скептический голос студента из последних рядов.
— Если молодой джентльмен в красном галстуке, — произнес громко профессор, — со мною не согласен и воображает, что вылупился из яйца, то пусть он даст возможность мне, по окончании лекции, познакомиться со столь редким экземпляром животного царства (смех)…
Странно было бы думать, что силы природы в течение тысячелетий были направлены исключительно на то, чтобы создать джентльмена в красном галстуке. Ужели творческий процесс закончился на этом? Следует ли признать упомянутого джентльмена совершенным типом — альфой и омегой мироздания, смыслом и сущностью развития?
И профессор выразил надежду, что джентльмен в красном галстуке не будет на него в претензии, если он все же останется при прежней точке зрения и не поверит, что мировые процессы своей конечной целью имели создание этого, в обычной жизни возможно прекрасного молодого человека. Процесс эволюции еще продолжается, и нет оснований предполагать, что он столь скоро прекратится. Высмеяв таким образом под шушуканье и сдержанный смех аудитории своего неожиданного оппонента, профессор вернулся к первоначальной теме, к картине постепенного осушения водных пространств, образования песчаных отмелей, лагун, в которых начала постепенно зарождаться жизнь, к стремлению морских животных найти убежище на песчаных отмелях, к обилию пищи, ожидавшей этих животных, каковым обилием объясняются и колоссальные размеры последних.
— Стоит лишь вспомнить, господа, о доисторических ящерах, об этих исполинских чудовищах, один вид которых способен навести ужас на современного человека. К счастью, — прибавил профессор, — чудовища эти исчезли с лица земли задолго до появления на ней человека.
— Это еще вопрос! — раздался чей-то громовой голос со стороны кафедры.
Мистер Вальдрон никогда не терял самообладания; он отличался тонким юмором, и вступать с ним в пререкания было довольно рискованно. Однако упомянутый возглас показался ему до такой степени нелепым, что, огорошенный, он сразу не нашелся что ответить. Несколько минут он молчал, затем, повысив голос, медленно и отчетливо повторил:
— … Которые исчезли с лица земли до появления на ней человека.
— Это еще вопрос!.. — снова загремел тот же голос.
Вальдрон с изумлением повернул голову в сторону
профессоров; наконец, его взгляд остановился на Чалленджере, сидевшем как ни в чем ни бывало в своем кресле с полузакрытыми глазами и блаженной улыбкой на лице.
— Вот оно что! — произнес Вальдрон, пожав плечами. — Это мой приятель, профессор Чалленджер!
И с этими словами под общий смех он продолжал свой доклад, точно сказанные им по адресу Чалленджера слова вполне исчерпывали инцидент.
Последний, однако, вовсе не был исчерпан. Какой бы стороны доисторической жизни ни касался докладчик, всякий раз все сводилось к вопросу об исчезновении с лица земли представителей фауны и флоры доисторической эпохи, и всякий раз тотчас же раздавался громовой голос профессора Чалленджера. Почти вся аудитория постепенно стала предугадывать эти замечания и бесновалась от восторга, когда они раздавались. Больше всего шумели, разумеется, студенты. Не успеет профессор открыть рта, как из задних рядов сотни голосов вопят: «Это еще вопрос!», на что противники отвечают возгласами: «К порядку!» и «Стыдно!»
Вальдрон, будучи бывалым человеком и умелым оратором, в конце концов, стал все же нервничать. Он начал защищаться, повторяться, запутался в неудачной фразе и в результате обрушился на виновника всего этого шума.
— Это положительно нестерпимо! — воскликнул он, бросая на своего противника уничтожающий взгляд. — Я покорнейше просил бы вас, профессор Чалленджер, прекратить ваши невежественные и неуместные выходки.
Тут зал притих. Студенты замерли от восторга, увидев, как разгорелась ссора между самими олимпийцами, и грузная фигура Чалленджера медленно поднялась со своего места.
— В свою очередь, я должен попросить вас, мистер Вальдрон, — ответил он, — прекратить ваши утверждения, которые не согласуются с научными данными.
Эти слова вызвали целую бурю. «Стыдно!» «Срам!» «Да, дайте же ему говорить!» «Вон!» «Долой с трибуны!» — послышалось со всех сторон. Председатель в волнении вскочил и, хлопая в ладоши, силился призвать аудиторию к порядку. — «Личное мнение профессора Чалленджера после!» — вот все, что можно было разобрать из его бормотания. Нарушитель спокойствия Чалленджер поклонился, улыбнулся, погладил бороду и снова опустился на место. Вальдрон, красный как рак, стоя в воинственной позе, продолжал свой доклад, время от времени бросая ядовитые взгляды в сторону своего противника, который, казалось, погрузился в глубокий сон. По лицу его расплылась прежняя безмятежная улыбка.
Но вот доклад подошел к концу, как мне кажется, несколько преждевременному, ибо заключительная речь лектора была слишком поспешная, без общей связи. Нить доводов была грубо прервана, а аудитория слишком взволнованна и напряженна. Вальдрон сел и, по приглашению председателя, встал профессор Чалленджер и подошел к трибуне. В интересах своей газеты я воспроизвожу дословно его речь.
— Леди и джентльмены! — начал он под адский шум в последних рядах, — Прошу извинения, я должен был сказать: «Леди, джентльмены и дети». Спешу исправить свою ошибку: по рассеянности я упустил из виду значительную часть слушателей (продолжительный шум, в течение которого профессор стоит с поднятой правой рукой и ласково улыбается публике, покачивая головой, точно пастор, призывающий на толпу благословение всевышнего). На мою долю выпала честь принести мистеру Вальдрону благодарность за собрание по поводу только что выслушанного нами его живописного и глубокомысленного доклада. В этой речи, однако, были пункты, с которыми я не могу согласиться и которые я счел своим долгом своевременно отметить. Тем не менее, я готов признать, что мистер Вальдрон добросовестно выполнил свою задачу и дал слушателям ясное, увлекательное представление о том, что, по его мнению, является историей нашей планеты. Популярность изложения делает лекции несомненно наиболее доступными, но мистер Вальдрон, надеюсь (тут он повысил голос и, любезно улыбнувшись, бросил взгляд на предыдущего оратора), согласится со мной, что подобные лекции всегда неизбежно поверхностны и обманчивы, ибо их приходится приравнивать к уровню невежественных слушателей (иронические одобрения). Лекторы-популяризаторы по своей природе являются паразитами (гневная жестикуляция и протесты профессора Вальдрона). Эти господа, ради славы или денег, эксплуатируют труды своих неизвестных толпе и скромных коллег. Самое незначительное открытие, сделанное в лаборатории — это кирпич для строения храма науки, и он имеет несравненно большую ценность, чем работа популяризатора, т. е. последующее изложение такого открытия. Подобное сообщение может убить час времени, коли его некуда девать, но никаких полезных результатов не принесет. Я говорю это отнюдь не с целью умалить в частности достоинства мистера Вальдрона, но для того, чтобы аудитория не теряла чувства меры и не смешивала прислужника с первосвященником (тут Вальдрон что-то шепнул на ухо председателю, который тотчас же приподнялся и сделал какое-то свирепое замечание стоящему около него графину с водой). Но довольно об этом (продолжительные и громкие рукоплескания). Позвольте мне перейти к более широким вопросам. С каким пунктом в речи оратора я, настоящий исследователь, позволил себе не согласиться? Пункт этот — исчезновение с лица нашей планеты некоторых доисторических видов животных. Я говорю это не как дилетант и, осмелюсь добавить, не как популяризатор, но как человек, научная совесть которого принуждает его всегда держаться установленных фактов, а потому и утверждаю, что мистер Вальдрон не прав; отрицая существование на земле доисторических животных только на том основании, что сам он не видел таких животных. Как он сказал, они, действительно, наши предки, но, если можно так выразиться, они являются нашими современными предками, ибо до сих пор существуют на земле и сохранили при этом все свои отвратительные и страшные особенности и внешний облик. Мало того, тот, кто обладает отвагой и энергией и готов пренебречь опасностями и лишениями, может проникнуть в их логово и увидеть их. Животные, принадлежащие к Юрской эпохе, чудовища, способные свободно проглотить наикрупнейших и наиболее лютых известных нам млекопитающих, доныне живут на земле (возгласы: «Чушь!», «Докажите!», «Откуда вам известно!», «Это еще вопрос!»). Откуда я это знаю, спрашиваете вы? Я знаю это потому, что сам разыскал их убежища. Потому, что собственными глазами видел некоторых из них (аплодисменты, шум, чей-то громкий возглас: «Лжец!»). Я — лжец? (рукоплескания). Мне послышалось, что кто-то назвал меня лжецом. Пусть тот человек, который назвал меня лжецом, потрудится встать, чтобы я мог познакомиться с ним (чей-то голос: «Вот он!» — и с этими словами группа студентов приподнимает на воздух какое-то в высшей степени безобидное существо в очках, борющееся и делающее неимоверные усилия скрыться в толпе). Это вы осмелились назвать меня лжецом?
— Нет, сэр, нет! — отчаянным голосом кричит вопрошаемый, исчезая подобно петрушке.
— Если кто-либо из присутствующих осмеливается подозревать меня во лжи, пусть он скажет свое имя. Я буду рад побеседовать с ним по окончании лекции.
— Лжец!
— Кто это сказал? (снова, отчаянно барахтаясь над головами студентов, появляется то же безобидное существо). Если вы вынудите меня придти к вам (несколько голосов хором: «Приди ко мне, голубка!»)…
Пение на некоторое время заглушает голос профессора. Председатель стоит на трибуне и размахивает руками, напоминая собой капельмейстера, дирижирующего оркестром. Чалленджер, с горящим взглядом, с раздувающимися ноздрями, с трясущейся бородою, дошел, по-видимому, до белого каления.
— Каждого великого исследователя в свое время встречало подобное недоверие со стороны толпы. Все это лишний раз подтверждает идиотизм толпы. Когда этим кретинам говорят о великих открытиях, то у них не хватает живости воображения, не хватает интуиции, чтобы постичь и понять их. Они способны лишь на то, чтобы закидать грязью людей, рисковавших жизнью для обогащения сокровищницы науки. Они преследуют пророков! Галилей, Дарвин и я… (продолжительный шум и полный хаос)…
Настоящие, наскоро составленные заметки мои дают лишь слабое представление о поднявшейся суматохе, последовавшей за словами профессора. Гул в аудитории стоял такой, что некоторые дамы сочли за лучшее быстрее удалиться. Некоторые серьезные и почтенные старики, казалось, тоже были захвачены настроением студенчества, и я видел, как седовласые мужи махали кулаками в сторону неугомонного Чалленджера. Громадная аудитория кипела, как котел.
Профессор сделал шаг вперед и поднял обе руки. В его жесте было столько гордой силы и всепокоряющей мощи, что шум и крики под влиянием его импонирующей фигуры и властных глаз постепенно смолкли.
— Я не стану разубеждать вас, — произнес профессор. — Игра не стоит свеч. Истина всегда останется истиной, и не кучке придурковатых юношей вместе с не менее придурковатыми, к сожалению, вынужден сказать, пожилыми джентльменами — не им, повторяю, дано изменить истину вещей. Я утверждаю еще раз, что мною открыто новое поле для научных исследований. Вы не согласны с этим (аплодисменты). Предлагаю вам выход. Уполномочьте одного или нескольких лиц из вашей среды в качестве ваших представителей и проверьте утверждаемые мною положения!
Почтенный профессор сравнительной анатомии, Семмерли, высокий, худой старик с сухим взглядом, внешне напоминавший теолога, поднялся из рядов слушателей. Он пожелал спросить, не раздобыл ли профессор Чалленджер за свое пребывание, года два тому назад, на верховьях Амазонки каких-нибудь доказательств. Чалленджер отвечал утвердительно. Тогда Семмерли пожелал узнать, каким образом профессор Чалленджер сумел сделать столь поразительные открытия в местности, обследованной вдоль и поперек такими известными в науке исследователями, как Уоллэс и Бейтс. На это Чалленджер возразил, что, по-видимому, мистер Семмерли смешивает Амазонку с Темзою и что в действительности Амазонка — река несколько более длинная и широкая. Быть может, мистеру Семмерли будет также небезынтересно узнать, что бассейн, образуемый водоразливом двух рек, Амазонки и Ориноко, представляет собой площадь размером тысяч в пятьдесят квадратных миль и что, благодаря этому ничтожному обстоятельству, позднейшим исследователям этих мест могло посчастливиться найти то, на что не набрели их предшественники.
Мистер Семмерли заявил в ответ с язвительной усмешкой, что он вполне готов оценить различия, существующие между Темзой и Амазонкой, в силу каковых именно, к слову сказать, все данные относительно первой реки могут быть проверены, тогда как это не всегда возможно с последней. Он был бы, мол, весьма признателен профессору за сообщение градусов долготы и широты той местности, где обретаются доисторические животные.
Чалленджер ответил, что подобного сообщения он, из личных соображений, делать не намерен, но что он охотно информирует избранных из среды слушателей.
В заключение Чалленджер осведомился, не пожелает ли профессор Семмерли примкнуть к такому комитету и тем получить возможность лично проверить справедливость его заявлений.
Профессор Семмерли: — Да, я согласен.
Профессор Чалленджер: — В таком случае, я обещаю предоставить в ваше распоряжение все необходимые данные, по которым вы сможете добраться до места. Итак, профессор Семмерли желает проконтролировать меня. Но справедливость, однако, требует, чтобы еще кто-нибудь из присутствующих присоединился к нему и, в свою очередь, проконтролировал его. Я не хочу скрывать, что предстоят большие трудности и опасности. Ему несомненно понадобится спутник помоложе. Не найдутся ли желающие господа?
Вот при каких условиях порой совершаются величайшие в жизни перевороты. Мог ли я думать, входя в этот зал, что мне суждено будет стать участником самых невероятных приключений, о каких я не грезил ни во сне, ни наяву. Я вспомнил о Глэдис. Не представлялся ли мне теперь именно один из тех случаев, о которых она говорила? Вероятно, Глэдис благословила бы меня на это дело. Я вскочил со своего места и начал говорить, не зная в сущности, что мне говорить. Спутник мой, Тарп Генри, вцепился в мой костюм, я услышал его взволнованный шепот: «Сядьте на место, Мэлоун, не будьте ослом перед другими». Одновременно я заметил, что на некотором расстоянии от меня поднялся сухопарый, высокого роста джентльмен, с темными, курчавыми волосами. Он окинул меня взглядом, полным жгучей досады. Однако я не отступился от своих слов.
— Господин председатель, я желаю ехать! — беспрестанно взывал я к трибуне.
— Имя! Имя! — кричала аудитория.
— Меня зовут Эдуард Дуин Мэлоун. Я состою сотрудником «Ежедневной Газеты» и заявляю о своем желании быть беспристрастным свидетелем в предстоящем испытании.
— Как зовут вас, сэр? — спросил председатель моего длинного соперника.
— Лорд Джон Рокстон. Мне уже приходилось бывать на Амазонке. Я знаком с теми местами и потому могу оказаться полезным для экспедиции.
— Лорд Джон Рокстон, как спортсмен и путешественник, всемирно известен; репутация его в этом отношении прочно установлена, — промолвил председатель собрания, — с другой же стороны, было бы весьма желательно, чтобы в такой экспедиции принял участие и представитель печати.
— В таком случае, — заявил Чалленджер, — я вношу предложение о командировании обоих джентльменов в помощь профессору Семмерли в его исследованиях и проверке моих утверждений.
Так, под шум и аплодисменты аудитории, была решена наша участь. Захваченный человеческой волной, я добрался до выхода из зала, все еще слегка оглушенный неожиданно принятым ответственным решением. Когда я выходил из передней, передо мной со смехом шарахнулась врассыпную группа студентов, и на мгновение я увидел, как чья-то рука, вооруженная зонтиком, мелькая в воздухе, несколько раз опустилась на головы студентов. А затем среди воплей и смеха профессор Чалленджер мелькнул и тотчас же скрылся из глаз. Я же зашагал в серебристом освещении Реджент-Стрит, всецело занятый мыслями о Глэдис и о том, что сулит мне будущее.
Вдруг кто-то дотронулся до моего локтя. Обернувшись, я встретился с насмешливым и в то же время властным взглядом того высокого и стройного джентльмена, который так же, как и я, захотел участвовать в этой необычной экспедиции.
— Мистер Мэлоун, если не ошибаюсь? — произнес он, — Нам суждено быть товарищами по несчастью, не так ли? Я живу как раз напротив, в строениях Албани. Может быть, вы не откажете мне в любезности провести со мною полчаса. Я бы очень хотел кое о чем переговорить с вами.
VI. Я — бич Господень
Вместе с Рокстоном мы двинулись по Вигострит и прошли мимо мрачных порталов аристократических зданий. В конце одного серого переулка мой новый знакомый отпер входную дверь и включил электричество. Несколько ламп под цветными абажурами погружали большое помещение перед нами в красноватый свет. Стоя в дверях, я заметил, что комната являлась верхом комфорта и элегантности, носящей отпечаток мужского вкуса. Все говорило о человеке, привыкшем к роскоши, но по диссонирующему беспорядку сразу было видно, что здесь живет холостяк. На полу были разостланы тяжелые звериные шкуры и играющие странной расцветкой ковры, приобретенные, вероятно, на каком-нибудь восточном базаре. Стены были увешаны картинами и гравюрами, которые даже моему неопытному взгляду казались бесценными. Зарисовки боксеров, девушек, играющих в теннис, скаковых лошадей чередовались с чувствительным Фрагонаром, критическим Жирарде и мечтательными этюдами Турнера. Но среди всего этого попадались некоторые трофеи, которые тотчас же напомнили мне, что лорд Джон Рокстон является одним из разностороннейших современных спортсменов и атлетов. Скрещенная над камином пара весел, одно голубое, другое ярко-красное, говорила о связи с яхт-клубом леандеров в Оксфорде, тогда как рапиры и перчатки для бокса свидетельствовали, что их владелец и в этой области достиг мастерства. Комнату украшали прекрасно сделанные чучела животных со всех уголков света, причем над всеми ними возвышалась голова редкого белого носорога, с характерно отвисшими губами.
Посередине дорогого малинового ковра стоял столик в стиле Людовика XIV, из черного дерева, с золотом, — прелестная реликвия, с которой, однако, обошлись весьма бесцеремонно: на лаковой крышке столика виднелись следы от стаканов и пятна, нанесенные окурками сигар. Тут же находился серебряный поднос с сигарами и полированный графин с виски. Хозяин молча наполнил два высоких бокала, долил их содовой водой из стоящего рядом сифона и, поставив около меня один из стаканов, протянул нежную длинную сигару. Затем, усевшись напротив, уставился на меня странными, блестящими и холодными глазами, бледным цветом напоминавшими голубизну глетчера. Сквозь тонкую завесу сигарного дыма я тоже рассматривал знакомые мне по фотографиям черты его характерного лица: горбатый нос, впалые щеки, темные с бронзовым отливом у лба волосы, длинные в стрелку усы и небольшую, вызывающую эспаньолку на выдающемся подбородке. Что-то в этом лице делало его отчасти похожим на Наполеона III, отчасти на Дон-Кихота, но больше всего он был похож на типичного английского спортсмена-помещика, любителя породистых лошадей и собак, выросшего на свежем воздухе среди полей. Кожа на его лице была кирпичного цвета от солнцепека и ветра. Густые свисающие брови придавали его глазам свирепое выражение, которое еще больше усиливалось благодаря нахмуренному лбу. Он был худощав, но зато весьма крепко сложен; немногие в Англии способны были выдержать такие длительные нагрузки, из которых он выходил победителем. Ростом он был свыше шести футов, но казался ниже благодаря несколько закругленным плечам. Таков был сидевший против меня с сигарой в зубах, молча и без стеснения рассматривавший меня знаменитый лорд Джон Рок-стон.
— Итак, — промолвил он, наконец, — это дело решенное, дружище. Оба мы разом пошли на него. Небось, когда вы давеча входили в зал заседания, вам ничего подобного и в голову не приходило, а?
— Признаюсь, не думал.
— То же самое случилось и со мной. Однако теперь мы с вами связали себя по рукам и ногам. Всего три недели, как я вернулся из Уганды, намереваясь в своем имении в Шотландии попахать и отдохнуть, а вот теперь — не угодно ли! А как вы себя чувствуете?
— Что ж, подобные истории свойственны людям моей профессии. Я сотрудник газеты.
— Да, да. Вы это тогда сообщили. Кстати, у меня к вам есть маленькая просьба, Может быть, вы не откажете помочь мне в одном деле.
— С удовольствием.
— Ничего, что дельце сопряжено с некоторой опасностью?
— С какого рода опасностью?
— Дело касается Баллингера — он небезопасен. Вы о нем слыхали?
— Нет.
— Да что вы? Где же вы были, если о нем не слышали. Сэр Джон Баллингер — один из выдающихся наездников севера. На ровной местности я ему не уступаю, но на скачках с препятствиями он превосходит меня. Ни для кого не секрет, что когда он не тренируется перед скачками, он мертвецки напивается. «Рекорд ставлю», — говорит он. С четверга на почве пьянства у него открылось нечто вроде белой горячки и до сих пор он не перестает бесноваться. Он живет здесь, надо мной. Врачи говорят, ему будет крышка, если не удастся заставить его принять какую-либо пищу, но дело в том, что он лежит на постели с револьвером в руках и клянется, что всадит все шесть пуль в брюхо тому, кто отважится подойти к его койке. Ну, понятно, что прислугу такое заявление несколько смутило. Правда и то, что шутки с ним плохи, он упрям, как черт, да к тому же и меткий стрелок. Но все-таки разве можно оставлять такого человека на произвол судьбы? Как вы думаете?
— Но что вы намерены предпринять? — спросил я.
— Я думал, что вместе мы с ним справимся. Может быть, он как раз спит. В крайнем случае, если и ухлопает одного из нас, то другой успеет на него накинуться. Если только нам удастся скрутить ему одеялом руки и поставить питательную клизму, то старый грешник еще может быть спасен.
Предложение было далеко не из приятных, тем более, что за этот день я устал, как собака. Я вовсе не считаю себя храбрецом. От предков-ирландцев я унаследовал силу воображения, которая представляет мне все неведомое и неиспытанное в более страшном свете, чем на самом деле, но с другой стороны, мне внушили отвращение к трусости и для меня самое страшное — это показаться неспособным на мужественный поступок. Я, пожалуй, решился бы перескочить через пропасть, подобно легендарным гуннам, если бы только меня заподозрили в трусости, но все же сделал бы это скорее из гордости и боязни прослыть за труса, нежели из прирожденного мужества. Поэтому, хотя я весь внутренне и содрогался при мысли о страшном образе умирающего в белой горячке, я ответил лорду, насколько мог беззаботным тоном, что готов пойти с ним. Последующие замечания лорда Рокстона о предстоящей нам опасности только раздражали меня.
— Разговорами делу не поможешь, — прервал я.
Я поднялся со своего кресла. Он вслед за мной.
— Пойдемте! — сказал я.
— Все в порядке. Вы годитесь, дружище! — сказал он.
Я посмотрел на него с недоумением.
— Я еще утром позаботился о Баллингере. Он прострелил мое кимоно; спасибо, что руки у старика дрожат. Мы успели накинуть ему на голову одеяло, и через неделю он будет здоров. Надеюсь, дружище, вы на меня не в претензии? Видите ли, будь между нами сказано, на это предстоящее нам южно-американское испытание я смотрю очень серьезно, и если приходится бок о бок идти навстречу опасности, то я предпочитаю иметь около себя товарища, на которого можно положиться. Поэтому, я позволил себе подвергнуть вас легкому испытанию, из которого вы с честью вышли. Вы увидите, что вся тяжесть предприятия падет на наши плечи, ибо доброму старому Семмерли понадобится в начале мамка. Кроме того, вы тот самый Мэлоун, о котором говорят, что он принят в клуб ирландских футболистов?
— Возможно в качестве запасного.
— Мне ваше лицо сразу показалось знакомым. Дело в том, что я как раз присутствовал, когда вы забили гол команде Ричмонда. За весь этот сезон это было самое великолепное, что мне удалось видеть. Я никогда не пропускаю ирландского матча, если только имею возможность, ибо это самая мужественная игра из всех, какие у нас есть. Ну-с, а в общем я пригласил вас сюда вовсе не для того, чтобы беседовать с вами о спорте. Итак, к делу. Тут на первой странице Таймса есть расписание пароходных рейсов. В пятницу на той неделе в Пара отходит пароход, и, если вы с профессором к тому времени окажетесь готовыми, недурно было бы на нем и отправиться. Согласны? Тогда я переговорю с профессором. Как обстоит дело с вашим снаряжением?
— Об этом позаботится моя редакция.
— Стрелять умеете?
— Немного с недалекого расстояния.
— Ах, боже мой, только так? Как это вы, молодежь, не стремитесь научиться этому в первую голову! Все вы — пчелы без жала, ум которых не заходит дальше стенок своего улья, а если кто-нибудь в один прекрасный день стащит ваш мед, то вы делаете растерянное лицо. Но там придется держать ухо востро, ибо если только наш друг Чалленджер не маньяк и не лжец, в Южной Америке нам предстоит увидеть необыкновенные вещи. Убежден, что это будет самая лучшая школа для вашей стрельбы. Какой у вас системы ружье?
Не дожидаясь ответа, он подошел к большому дубовому шкафу и отворил его. Моим глазам представились ровные ряды ружей разных систем. Блестевшие стволы их напоминали трубы органа.
— Я посмотрю, не найдется ли у меня чего-либо подходящего для вас, — промолвил он.
Одну за другой вынимал он из шкафа винтовки, с шумом открывал и захлопывал затворы и, любовно поглаживая их подобно матери, укладывающей своего ребенка в люльку, снова ставил на место.
— Вот этот экземпляр Бланда, 577-го калибра с разрывными пулями, — указал он на одно из ружей. — Из него я уложил вот этого белого носорога. Подпусти я его на десять шагов ближе, он приобщил бы меня к своей коллекции.
«Эта пуля — его единственная надежда.
Она — верная защита слабого».
— Надеюсь, вы знакомы с Гордоном, он воспевает коня, ружье и мужчин, которые занимаются ими. А вот здесь еще одно полезное оружие 470-го калибра, с телескопом, с экстрактором, дальнобойность — 350 метров. С этим ружьем я охотился на торговцев невольниками в Перу года три тому назад. Знаете, бывают такие случаи, когда каждому из нас приходится выступать во имя справедливости в защиту угнетенных; это необходимо, если хочешь сохранить чистую совесть. Поэтому, я затеял там маленькую войну. Сам объявил ее, сам вел и сам привел к благополучному концу. За каждой из этих винтовок — торговец невольниками. Хорошенький набор — а? Вон та большая отправила на тот свет самого свирепого из рабовладельцев, Педро Лопеца, которого я пристрелил в бассейне реки Путомайо. А вот и для вас кое-что нашлось. — С этими словами он преподнес мне великолепное ружье, богато отделанное серебром. — Хорошая резиновая подушка у приклада, хорошо пристреляно, пятизарядное. Можете доверить ему вашу жизнь, — Передав мне ружье, он запер шкаф, — Между прочим, — сказал, он возвращаясь на свое место, — что вы знаете относительно профессора Чалленджера?
— Я сегодня в первый раз его видел.
— Гм, я тоже ничем другим не могу похвастаться. Не странно ли, что оба мы собираемся ехать в Америку под руководством человека, которого мы совсем не знаем. Он, по-видимому, птица высокого полета. Но его ученые коллеги, видимо, не очень-то долюбливают его. Что побудило вас ввязаться в это дело?
Я вкратце рассказал о своих похождениях. Он внимательно выслушал меня. Когда я кончил, он вытащил карту Южной Америки и разложил ее на столе.
— Я считаю, что все, что он говорил, — сущая правда, — заметил он серьезным тоном, — У меня есть некоторые основания так говорить. Я страстно люблю Южную Америку и нахожу, что пространство от залива Дариена вплоть до Огненной Земли представляет собой богатейшую и удивительнейшую страну на нашей планете. Люди еще мало знакомы с нею и не могут окончательно сказать, что она может дать в будущем. Я исколесил эту страну вдоль и поперек, проведя там два сезона засухи, как раз в то время, когда, как я вам уже докладывал, воевал с рабовладельцами. И я, в свою очередь, тоже слышал от туземцев подробные же рассказы о существовании в том краю каких-то странных чудовищ. Легенды это или нет, но мне кажется, что за ними скрывается нечто реальное. Чем ближе вы познакомитесь с этой удивительной страной, дружище, тем более вы убедитесь, что там всего можно ждать. Путями сообщения служат там лишь узкие речонки, вне которых все сплошь неисследованная область. Вот здесь, например, в Матто Гранде, — указал он сигарой на уголок карты, — где сходятся границы трех соседних государств, можно всего ожидать. Как справедливо говорил наш приятель сегодня на заседании, там на протяжении 100 ООО километров река протекает через гремучие леса, занимающие площадь больше всей Европы. Будучи в одном и том же Бразильском лесу, мы можем в то же время быть друг от друга на таком же расстоянии, как Шотландия от Константинополя. До сих пор люди только наметили путь через эти непроходимые леса. Река в самых высоких местах превышает уровень моря всего на какие-либо сорок футов, при чем на половине своего протяжения протекает через непролазное болото. Почему бы и не быть чему-нибудь необыкновенному, невиданному в этакой стране? И почему бы нам не быть именно теми людьми, которым суждено сделать там великие открытия? Кроме того, охоты там хоть отбавляй, — произнес он страстным голосом, при чем его мужественное, худощавое лицо осветилось внутренней радостью. — Я подобен старому мячу для игры в гольф: с меня давно уже соскочила вся белая краска. Жизнь может бросаться мною как хочет, меня ничем не удивишь. Но охота сопряженная с опасностью, — вот в чем соль существования, дружище. Благодаря этому снова ценишь жизнь. Мы все чересчур изнежены, вялы и любим удобство. Дайте мне громадный простор, обширные дали, дайте мне ружье в руки, и я сумею найти то, чего стоит искать. Я испробовал себя на войне, на скачках, летал на аэропланах, но вот эта предстоящая нам охота на чудовищ, возможно возродившихся только в кошмаре, — совсем новое, неизведанное ощущение. — Под влиянием этих грез он весь преобразился.
Быть может, я слишком долго задержался на описании характерных черт своего нового знакомого, но раз ему суждено играть выдающуюся роль в описываемых далее событиях, то я нашел это необходимым. И только необходимость срочно сдать в редакцию отчет о заседании заставила меня расстаться с ним. Я оставил его при красноватом свете за смазыванием любимого ружья; при чем лицо его все еще сияло по поводу предстоящих нам приключений. Для меня, во всяком случае, было ясно, что во всей Англии мне не разыскать более отчаянную голову и более хладнокровного товарища.
Придя в редакцию, я, уже обессиленный событиями дня, все-таки еще до поздней ночи беседовал с Мак-Ардлем, директором издательства, который нашел, что дело достаточно серьезно, чтобы довести о нем до сведения издателя, сэра Георга Бомона. Было решено, что я буду присылать отчеты о наших приключениях в виде писем на имя Мак-Ардля с тем, чтобы эти письма либо тотчас же по получении печатались в нашей газете, либо же сохранялись редакцией для издания впоследствии отдельною брошюрой в зависимости от тех условий, какие нам поставит Чалленджер. На наш телефонный запрос Чалленджер разразился яростной филиппикой против печати, но затем объявил, что если мы сообщим ему, когда и на каком пароходе мы предполагаем отправиться, то он даст нам все необходимые, по его мнению, сведения уже на пристани, перед самым отъездом. Мы попытались было расспросить его более подробно, но ответа от профессора уже не добились; зато жена его жалобно сообщила, что муж ее пришел в яростное настроение духа, и выразила надежду, что мы не станем ухудшать это настроение. Наша третья попытка переговорить с Чалленджером по телефону кончилась оглушительным треском, а затем со станции нам заявили, что, по-видимому, телефон профессора Чалленджера испорчен. После этого мы отказались от надежды соединиться с ним.
Отныне, мой терпеливый читатель, я принужден прекратить с вами непосредственную беседу. Продолжение моего повествования (если только это продолжение когда-либо дойдет до вас) вы найдете на страницах «Ежедневной Газеты». Подробное описание событий этой единственной в своем роде экспедиции я предоставляю редактору для того, чтобы публика знала, если мне в Англию не суждено возвратиться, при каких обстоятельствах она возникла. Эти последние строки пишу уже на борту парохода «Франциска», лоцман которого по возвращении передаст их из рук в руки Мак-Ардлю. Позволю себе перед тем, как закрыть свою записную книжку, дать описание своих последних впечатлений на родной земле.
Конец весны, дождливое, туманное утро; идет мелкий, пронизывающий дождь. Три мужских фигуры в блестящих от дождя макинтошах быстро шагают по набережной, направляясь к громадному океанскому пароходу, на котором трепещет сигнальный флаг. Перед ними носильщик везет тележку, высоко нагруженную сундуками, пледами, ружьями и инструментами в чехлах. Профессор Семмерли — длинная, меланхолическая фигура — медленно и нехотя передвигает ноги; идет с опущенной головой, точно уже раскаиваясь в принятом решении. Лорд Рокстон шагает оживленно; тонкое лицо его сияет из-под охотничьей фуражки. Что касается меня, то я рад радехонек, что вся суета перед отъездом и проводы наконец закончились. Уверен, что на моем лице не написано тягости расставания. Только что мы собираемся войти на мостик судна, как за нашими спинами раздается чей-то окрик. Оказывается, профессор Чалленджер, обещавший дать нам необходимые инструкции, с красным лицом, пыхтя и отдуваясь, нагоняет нас.