„Скорость его от 10ти до 11ти узлов!“ сказал шкипер Спиди, и действительно Генриетта держалась этой средней скорости. Итак если море не сделается слишком бурно, если ветер не перейдет в восточный, если судно не потерпит никакого повреждения, если ничего не приключится с машиной, то Генриетта в течении девяти дней начиная с 12го и до 21го декабря должна пройти все три тысячи миль, отделяющих Нью-Йорк от Ливерпуля. Экипаж Генриетты состоял из шкипера, его помощника, штурмана и еще семнадцати человек, в том числе двух машинистов и шести кочегаров. Все намерены были не щадить своих сил. Шкипер Спиди, очень чувствительный к банковым билетам, должен был употребить все средства чтобы плавание совершилось как можно быстрее. Он был старый, опытный моряк, и превосходно управлял своим судном. В первые дни, плавание происходило при отличных условиях. Море было не слишком бурливо, ветер казалось окреп на северо-западе, паруса были поставлены, и Генриетта шла как настоящий трансатлантический пакетбот. Все шло благополучно. Паспарту был в восторге. Экипаж никогда еще не видывал такого веселого, ловкого малого. Он оказывал тысячу услуг матросам и удивлял их своим гимнастическим искусством. Он называл их самыми ласковыми именами. По его мнению, они маневрировали как герои, а кочегары топили как джентльмены. Его веселое настроение сообщалось и всем прочим. Он позабыл о прошлом, обо всех неприятностяхь, и мечтал только о достижении цели, теперь уже столь близкой, но повременам кипел нетерпением, как будто его подогревали печами Генриетты. Иногда честный малый вертелся около Фикса, глядел на него одним глазом, говорившим красноречивее слов, но никогда не разговаривал с ним. Никакой короткости не существовало более между бывшими друзьями. К тому же Фикс был мрачен, как будто нерешителен, озабочен. Он искал уединения. Можно было слышать как он говорил сам с собой сквозь сжатые зубы. Что же касается Паспарту, то он был уверен что полицейский инспектор сознал свою ошибку и переменил свое мнение о Филеасе Фогге. Отсюда и глубокое разочарование, и вполне законный стыд, что так неловко по фальшивым следам объехал кругом всего света. Паспарту — у которого, как известно, было доброе сердце — не хотел торжествовать и своим видом победителя еще более увеличивать смущение Фикса.
Мистрис Ауда, счастливая и доверчивая, мистер Фогг, непроницаемый для всех впечатлений, тоже находились в ожидании, предварительно устроившись как только можно комфортобельнее на пароходе Генриетта. Каждый день в 12 часов, шкипер Спиди делал свои замечания, и развертывая свою карту, с точностию указывал мистеру Фоггу пункт занимаемый пароходом на Атлантическом Океане. 13го они проезжали мимо рифов Нью-Фаундленда. Места эти довольно опасны. В особенности зимой там часто бывают туманы и ужасные порывы ветра. Еще накануне барометр, внезапно понизившиися, заставлял ожидать быстрого изменения в атмосфере. И действительно, ночью температура переменилась, холод сделался пронзительнее и в то же время ветер перешел в юго-восточный. Это была большая помеха. Шкипер Спиди, не желая удаляться с своего пути, принужден был убрать паруса и прибавить паров. Тем не менее, ход судна убавился, вследствие неспокойного состояния моря, длинные волны которого разбивались о фор-штевень. Пароход подвергся сильнейшей килевой качке, и потому быстрота его уменьшилась. Ветер мало-по-малу переходил в ураган, и можно было предвидеть ту минуту когда Генриетта не в силах будет прямо держаться на поверхности волн.
Лицо Паспарту омрачалось заодно с небом, и в продолжение двух дней добрый малый испытывал смертельную тревогу. Но шкипер был отважный мореплаватель; он умел бороться с морем, хорошо знал свое судно, и потому продолжал свой путь даже не уменьшая паров. Когда Генриетта не могла подняться до высоты волн, то проходила их насквозь, и хотя палуба её была совершенно окачиваема водою, однакоже она все-таки проходила. От времени до времени, когда вдруг водяная гора приподнимала из волн заднюю часть парохода, винт выступал из воды и бился в воздухе, но чудесное судно продолжало все идти своею переднею частию. Как бы то ни было, ветер не настолько усилился, насколько можно было бы ожидать. Ураган этот был не из тех которые несутся с быстротой девяноста миль в час. То был весьма крепкий ветер, и к несчастию, он упорно продолжал дуть с юго-востока и не давал шкиперу Спиди возможности распустить паруса. А между тем паруса очень бы пригодились на помощь пару. Настало 16е декабря, семьдесят пятый день со времени отъезда из Лондона. В сущности Генриетта еще не слишком опоздала. Одна половина пути была уже пройдена и в том счету самые опасные места. Между тем шкипер Спиди все
еще не высказывался. Летом он бы поручился за успех. Зимой же он был в зависимости от погоды. Итак он ничего не говорил, хотя в душе и надеялся, так как еслибы ветер изменил ему, то можно было бы расчитывать на пар. В этот день машинист, взойдя на палубу, встретил шкипера и довольно долго толковал с ним. Не знаю почему, — без сомнения, по какому-то предчувствию, — Паспарту испытывал необъяснимое беспокойство. Он видел что
шкипер Спиди делал нетерпеливые жесты, выражавшие в то же время досаду, ходил взад и вперед, произносил проклятия, топал ногою, отходил от машиниста, снова подходил к нему. Это длилось минут с десять. Паспарту охотно расстался бы с одним ухом, чтоб услышать другим о чем там говорится. Наконец шкипер сказал машинисту:
— Уверены ли вы в том что́ вы мне говорите?
— Уверен, капитан. Не забудьте того что с самого нашего отъезда мы жарим все печи.
— Проклятие! воскликнул шкипер. — Но что́ же нам делать?
— Следует предупредить мистера Фогга, отвечал машинист.
— А потом что́? Если предупредить его, его спутников, экипаж, самого чорта, то разве это нас выведет из затруднения?
— Нет, но по крайней мере тот кто всего более заинтересован в этом деле будет знать как ему распорядиться.
— Всего более заинтересован здесь я сам! возразил шкипер Спиди, под конец фразы снова разражаясь целым потоком проклятий.
Тут машинист спустился в помещение машины. Паспарту слышал последнюю часть этого разговора. Ясно было что что-то не ладно. Шкипер ходил по юту с видом человека в высшей степени раздраженного. Паспарту не мог долее терпеть. Он подошел к шкиперу.
— Сэр.... начал было он.
— Ступай за своим господином, животное! воскликнул Андру Спиди, взяв его за плеча и сопровождая свой приказ энергическим жестом.
Паспарту не задумался ни над этим жестом, ни над данным ему прозвищем. Он сошел вниз и побежал в каюту мистера Фогга, который спокойным шагом вышел вместе с ним на ют.
— Вы желаете переговорить со мною, сэр? спросил он у шкипера.
— Ну да, сэр! воскликнул Андру Спиди, не могший удержать потока слов. Чорт бы побрал всех чересчур торопливых людей!
— Но в чем же дело?
— В том.... что.... что у нас скоро недостанеть топлива, если мы будем продолжать так нажаривать! Генриетта так устроена что она должна плыть столько же на парусах сколько на парах, и если для нея достаточно было угля чтобы спокойно отплыть из Нью-Йорка в Бордо, то его недостаточно чтобы на всех парах ехать из Нью-Йорка в Ливерпуль!
Паспарту, слышавший этот разговор, чувствовал что ноги его подгибаются. Мистер Фогг не двигался с места.
— Вы понимаете, продолжал шкипер Спиди, — что еслиб я располагал временем в Нью-Йорке, то я бы там запасся. Но вот четверть девятого являетесь вы, а в девять часов мы уже уезжаем. Мне необходимо было употребить день для нагрузки топливом, целый день, сэр, и виноваты в этом вы. И еслиб еще этот проклятый ветер, которого чорт наслал на нас, продолжал дуть с северо-запада! Так нет! Наконец я предупреждаю вас что если мы будем так идти запалив все наши огни, то через два дня на пароходе не останется ни куска угля.
— А! промычал мистер Фогг.
Затем он минут пять ходил по юту, ни мало не обнаруживая при этом своих ощущений.
— Сэр, сказал он, подходя к шкиперу, — вы мне говорили что ваше судно продается?
— Да.
— Я покупаю его.
— Вы.... здесь.... таким образом?
— Какая цена ему?
— Сэр, отвечал капитан, в конец изумленный, — я не стану запрашивать. Пароходу одиннадцать лет. Арматоры мои и я, мы ценим его в пятьдесят тысяч долларов.
— Я покупаю его за эту цену.
— Но необходимо сделать контракт....
— Я вам заплачу чистыми деньгами!
Паспарту не был более бледен, он был красен; у него захватило дыхание. Мистер Фогг сошел в свою каюту, жестом пригласив шкипера следовать за собою. Андру Спиди машинально последовал за своим пассажиром, недоумевая не сошел ли он с ума.
Когда они сошли в каюту, Филеас Фогг сказал:
— Не удивляйтесь тому что́ я делаю. Знайте что я теряю 20.000 фунтов, если не буду в Лондоне в 35 минут 11го вечером. Вот 50.000 долларов банковыми билетами.
Шкипер взял деньги, не говоря ни слова, но с лихарадочною дрожью в руках.
— Значит, судно это теперь принадлежит мне? продолжал мистер Фогг.
— Несомненно, от руля и до оконечности мачт.
— Хорошо. Усиливайте огонь и плывите до истощения топлива.
Шкипер вышел, и несколько минут спустя, труба Генриетты извергала потоки дыма.
Когда Фикс узнал о сделке заключенной между мистером Фоггом и шкипером, и о громадной сумме выплаченной последнему, то у него едва не сделался удар. Но наконец он оправился. Издержано уже около 20.000 фунтов! Правда сумма украденная в Английском Банке простирается до пятидесяти тысяч!
Итак судно продолжает лететь на всех парах, но как уже было возвещено, по прошествии двух дней, 18го, машинист уведомил что угля не хватит на день.
— Хорошо, сказал мистер Фогг. — Не уменьшайте ни в каком случае паров. Напротив. Пусть закроют все клапаны. На каком расстоянии мы находимся от Ливерпуля, капитан?
— В семистах семидесяти милях.
— Прикажите ломать все внутренние перегородки судна и топить этими обломками!
Шкипер кивнул головой в знак согласия. Он находил весьма натуральным что собираются жечь пароход.... Ведь пароход уже не принадлежит ему.
Можно представить себе сколько потребовалось сжечь этого сухого дерева, чтобы поддержать пар в достаточном количестве. В этот день употреблены были на это ют, каюты и почти весь кубрик.
На другой день, 19го декабря, сожгли рангоут, жерди, шлюпки, срубили мачты и искрошили их ударами топоров. Экипаж работал с невероятным усердием. Паспарту рубил, пилил, ломал, работал один за десятерых. То было какое-то яростное разрушение.
20го декабря истреблены были койки, подвижная часть судна и бо́льшая часть палубы. Генриетта была уже судном совершенно пустым как понтон.
Но в этот день показался берег Ирландии и маяк Фастет. Впрочем в десять часов вечера судно находилось еще на параллели Квинстоуна. Филеасу Фоггу оставалось только 24 часа чтобы добраться до Лондона! А этого времени едва достаточно было чтобы попасть в Ливерпуль, даже еслиб идти на всех парах, а паров-то именно и недоставало смелому джентльмену!
— Сэр, — сказал ему тогда шкипер Спиди, — все против нас. Мы только еще пред Квинстоуном.
— А, сказал мистер Фогг, — стало-быть город около которого мы идем есть Квинстоун.
— Да.
— Можем мы войти в порт?
— Не ранее трех часов, толъко во время прилива.
— Подождем, отвечал Филеас Фогг спокойно, не обнаруживая нисколько на своем лице что по внезапному вдохновению он решился еще на попытку победить препятствие.
И действительно, Квинстоун есть порт на ирландском берегу, куда трансатлантические пакетботы заходят на пути из Соединенных Штатов, для того чтобы выбросить ящики с письмами. Письма эти отвозятся в Дублин с экстренными поездами, всегда готовыми к отходу. Из Дублина они доставляются в Ливерпуль на пароходах величайшей скорости, опереживая таким образом на двенадцать часов самых быстрых ходоков морских компаний.
Эти двенадцать часов, которые таким образом выигрывала американская почта, Филеас Фогг задумал выиграть в свою очередь. Вместо того чтобы прибыть на Генриеттте в Ливерпуль на другой день вечером, он будет там в полдень и следовательно успеет достигнуть Лондона ранее 35ти минут 11го вечером.
Около часу утром Генриетта, при полном приливе, вступила в Квинстоунский порт. Путешественники вышли на берег в ту же минуту.
В эту минуту Фикс горел яростным желанием задержать „своего вора“, но он однако не сделал этого. Почему? Какая борьба происходила в нем? Переменил ли он свои мысли на счет мистера Фогга? Понял ли он наконец что он ошибся?... Как бы то ни было, Фикс не оставил мистера Фогга. Вместе с ним, с мистрис Аудой и Паспарту, который даже не подумал и отдохнуть, он сел в квинстоунский поезд, прибыл на рассвете в Дублин и сел на один из тех пароходов которые, как бы пренебрегая подниматься над волнами, перерезывают их.
В час пополудни, 21го декабря, Филеас Фогг высадился наконец на набережной Ливерпуля, против башни Виктории. Он был уже на расстоянии шести часов от Лондона.
В эту минуту Фикс подошел к нему, положил ему руку на плечо и вынимая свой приказ, сказал:
— Вы ли действительно Филеас Фогг?
— Да.
— Именем королевы арестую вас!
XXXIV. Паспарту представляется случай сказать остроту самую плохую, но может-быть, еще никем не сказанную.
Филеас Фогг был в тюрьме. Его заперли на гауптвахте Ливерпульской таможни, где он должен был провести ночь и утром отправиться в Лондон.
В минуту ареста, Паспарту бросился было на сыщика, но его удержали полисмены. Мистрис Ауда, испуганная самим фактом, не могла ничего понять. Паспарту объяснил ей все. Мистер Фогг, этот честный и мужественный джентльмен, которому она была всем обязана, задержан был по обвинению в воровстве. Молодая женщина с негодованем протестовала против такого обвинения и залилась слезами, когда увидела что она не может ничего предпринять, ничего сделать для спасения своего благодетеля.
Что касается Фикса, то он задержал джентльмена потому что долг предписывал ему задержать его, — был ли последний виновен или нет. Вопрос этот должно было решить правосудие.
Но тогда в голове Паспарту мелькнула мысль, мысль ужасная, что он был виновником всего этого несчастия. И действительно, зачем он скрывал свои приключения от мистера Фогга? Когда Фикс открыл ему и свое звание полицейского инспектора, и поручение на него возложенное, почему он не предупредил своего господина? Последний, конечно, представил бы Фиксу доказательства своей невинности; во всяком случае этот злоумышленный агент, первым делом которого было арестовать его по прибытии в Англию, не следил бы за ним на его собственный счет. Помышляя о своих ошибках и опрометчивости, бедный малый терзался страшными угрызениями совести. Он плакал так что смотреть на него было жалко; он готов был размозжить себе голову!
Мистрис Ауда, несмотря на сильный холод, оставалась вместе с ним на крыльце таможни. Они оба желали еще раз увидеть мистера Фогга.
Что касается этого джентльмена, то он совершенно был разорен, да еще в такую минуту когда готов был достигнуть своей цели. Эта задержка губила его окончательно. Так как он прибыл в Ливерпуль в половине второго пополудни 21го декабря, то у него оставалось еще девять часов до появления в Реформ-Клубе в 35 минут одиннадцатого, а до Лондона было только шесть часов расстояния.
Кто бы пробрался в эту минуту на таможенную гауптвахту, тот увидел бы мистера Фогга неподвижно сидящого на деревянной скамье, столь же непоколебимого как всегда, без малейших признаков гнева. Что́ он чувствовал, сказать трудно, но по наружности и этот последний удар не произвел на него впечатления. Сосредоточилось ли в нем ощущение тайного страшного гнева, особенно сильного, потому что он затаен в душе, но может обнаружиться в известную минуту с неукротимою силой? Никто этого не мог узнать. Но Филеас Фогг сидел там спокойный и как бы ожидал.... Чего? Сохранял ли он все-таки какую-нибудь надежду? Верил ли он еще в успех, когда за ним была крепко заперта дверь его тюрьмы?
Как бы то ни было, мистер Фогг бережно положил на стол свои часы и следил за ходом их стрелок. Ни одно слово не вырвалось из его уст, но в выражении его глаз, устремленных на часы, была какая-то страшная неподвижность.
Во всяком случае положение было ужасное, и для человека не знавшого что́ было у него на совести, оно могло определиться так: если Филеас Фогг честный человек, то он разорен, если он человек бесчестный, то он арестован.
Думал ли он спастись как-нибудь? Не соображал ли он как ему отыскать выход с этой гауптвахты? Помышлял ли он о бегстве? Можно было подумать и это, потому что повременам он обходил комнату кругом. Но дверь была крепко заперта и окно снабжено железною решеткой. Он сел опять на свое место и вынул из портфеля свой маршрут. На строке где были слова: „21го декабря, суббота, Ливерпуль“, он прибавил: „80й день, 1 час и 35 минут пополудни“, и стал ждать.
На часах таможни пробило три. Мистер Фогг заметил что часы его на две минуты впереди против этих часов. Пробило четыре. Допуская что в эту минуту он сел бы в экстренный поезд, он мог бы еще прибыть в Лондон и в Реформ-Клуб до 35ти минут 11го. На лбу у него показалась небольшая морщина.
В 4 часа и 13 минут извне раздался шум отворившихся дверей. Послышались голоса Фикса и Паспарту. Взор Филеаса Фогга блеснул на мгновение. Дверь отворилась, и он увидел мистрис Ауду, Паспарту и Фикса, которые бросились к нему.
Фикс задыхался, волосы у него были всклочены, он не мог говорить.
— Сэр, бормотал он, — сэр.... простите.... бедственное сходство.... Вор задержан три дня назад.... вы... свободны!...
Филеас Фогг был свободен! Он подошел к агенту, пристально посмотрел ему в лицо, и сделав единственное в своей жизни быстрое движение, он заложил свои руки назад и потом с точностью автомата ударил обоими кулаками несчастного полицейского инспектора.
— Отличный удар! воскликнуль Паспарту, и как истый Француз, присоединил к этому плохую остроту. — Чорт возьми! сказал он, — voilà ce qu’on peut appeler une l'magnifique application de poings d’Angleterre.
Фикс, опрокинутый навзничь, не произнес ни одного слова: он получил только то чего заслужил вполне. Мистер Фогг, мистрис Ауда и Паспарту тотчас же оставили таможню, и через несколько минут были уже на Ливерпульской железнодорожной станции. Филеас Фогг спросил есть ли скорый поезд отправляющийся в Лондон.
Тогда было 25 минут пятого, и поезд вышел 35 минут тому назад. Филеас Фогг заказал себе экстренный поезд.
На станции было наготове несколько локомотивов большой скорости, но необходимо было еще сделать некоторые приготовления, и экстренный поезд мог выйти только в пять часов!
В пять часов, сказав несколько слов машинисту и обещав ему премию, мистер Фогг полетел в Лондон в сопровождении молодой женщины и своего верного служителя.
Необходимо было в продолжение пяти часов пробежать расстояние отделяющее Лондон от Ливерпуля, — дело исполнимое, когда путь свободен на всем пространстве. Но были непредвиденные задержки, и когда джентльмен прибыл на станцию, три четверти 11го били на всех лондонских часах.
Филеас Фогг, совершив свое кругосветное путешествие, возвращался назад, опоздав на десять минут!...
Он проиграл пари.
XXXV. Паспарту не заставляет своего господина дважды повторять данное ему приказание.
На другой день жители Савиль-Роу, конечно, очень удивились бы еслиб им сказали что мистер Фогг возвратился в свое жилище. Двери и окна были заперты. Снаружи незаметно было никакой перемены.
И действительно, оставив станцию, Филеас Фогг приказал Паспарту закупить несколько припасов и затем возвратился в свою квартиру. Его хладнокровие не изменило ему ни на минуту, несмотря на поразивший его удар. Он был разорен по милости этого не в меру усердного полицейского инспектора! Прошедши верным шагом это длинное расстояние, преодолев тысячи препятствий, подвергаясь тысячи опасностям, нашедши время сделать несколько добра на пути, он потерпел неудачу у самой пристани вследствие факта грубой силы, которого он не мог предусмотреть и против которого он оставался безоружным — это было ужасно! Из значительной суммы которую он взял с собою у него оказывался ничтожный остаток. Состояние его заключалось только в 20.000 фунтов, находившихся у братьев Баринг, но эти 20.000 фунтов он должен был своим товарищам по Реформ-Клубу. После всех сделанных им издержек, выигрыш пари не обогатил бы его конечно, — и вероятно он и не хотел обогатиться, принадлежа к числу тех людей которые „держат пари из чести“, — но это проигранное пари разоряло его в конец. Впрочем он уже решился что́ ему делать.
Для мистрис Ауды отведена была особая комната в доме Савиль-Роу. Молодая женщина была в отчаянии. Из нескольких слов сказанных мистером Фоггом она заключила что он замышляет что-то недоброе.
И действительно, все знают к каким страшным крайностям прибегают иногда Англичане мономаны под влиянием какой-нибудь idée fixe. Оттого и Паспарту, не показывая своих опасений, тщательно следил за своим господином. Но прежде всего честный малый взошел в свою комнату и погасил газовый рожок, который горел уже 80 дней. „Мой бедный господин! сказал он тяжело вздыхая, он и без того совсем разорился, и надо признаться что я таки
дорого ему стою.“
Пришла ночь. Мистер Фогг лег в постель, но спал ли он? Что касается мистрис Ауды, то она во всю ночь не смыкала глаз. Паспарту, как верная собака, охранял дверь своего господина.
На другой день, мистер Фогг позвал его и в кратких словах дал ему приказание позаботиться о завтраке для мистрис Ауды. Для себя он велел подать чашку чаю и кусок жаркого. Он поручил просить извинения у мистрис Ауды что он не выйдет ни к завтраку, ни к обеду, ибо весь день должен посвятить приведению в порядок своих дел. Только вечером он попросит позволения у мистрис Ауды сказать ей несколько слов.
Получив сообщение о программе на этот день, Паспарту должен был действовать сообразно с нею. Тем не менее он оставался в комнате своего господина, попрежнему бесстрастного, смотрел на него и не решался уйти. Сердце его было переполнено, угрызения совести страшно его терзали, так как он более чем когда-либо обвинял себя в этом страшном несчастии. Да! еслиб он предупредил мистера Фогга, еслиб он открыл ему проекты агента Фикса, мистер Фогг, конечно, не тащил бы за собою агента Фикса до Ливерпуля, и тогда…
Паспарту не в силах был удерживаться долее.
— Господин мой! мистер Фогг! воскликнул он, — проклинайте меня. По моей вине вы....
— Я не обвиняю никого, отвечал Филеас Фогг совершенно спокойным тоном. — Ступайте!
Паспарту вышел из комнаты, направился к мистрис Ауде и передал ей поручения мистера Фогга.
— Что́ мне делать, сударыня, прибавил он, — я ничего не могу сделать сам по себе, ровно ничего! Я не имею ни малейшого влияния над умом моего господина. Может-быть вы…
— Какое влияние могу иметь я? возразила мистрис Ауда, — Мистер Фогг не подчиняется никакому влиянию. Понял ли он когда-нибудь что моя признательность к нему так велика что не устрашится никакой жертвы? Захотел ли он когда-нибудь узнать что у меня на сердце? Не оставляйте его, мой друг, ни на минуту. Вы говорите что он выразил желание поговорить со мною сегодня вечером?
— Да, сударыня. Без сомнения дело идет о том чтоб обеспечить ваше положение в Англии.
— Подождем! сказала молодая женщина, задумчиво соображая что-то.
Таким образом в этот воскресный день дом в Савиль-Роу оставался как бы необитаем, и в первый раз с тех пор как Филеас Фогг поселился в нем, он не пошел в свой клуб, когда половина 12го пробила на церкви Св. Стефана. И зачем было ему идти в Реформ-Клуб? Товарищи уже не ожидали его более. Так как накануне вечером, в этот роковой дфнь, в субботу, 21го декабря, в 35 минут 11го, Филеас Фогг не явился в салон Реформ-Клуба, то пари его было проиграно. Ему даже не нужно было идти к своему банкиру чтобы брать у него 20.000 фунтов. Его соперники имели в руках своих подписанный им чек, и достаточно было выдать простую росписку братьям
Баринг чтобы сумма эта была переписана на их счет.
Значит мистеру Фоггу не зачем было выходить из дому, и он не выходил. Он оставался в своей комнате и привел в порядок свои дела. Паспарту не переставал ходить взад и вперед по лестнице в доме Савиль-Роу. Время казалось доброму малому бесконечным. Он подслушивал у дверей комнаты своего господина, и делая это, нисколько не думал что этого делать не следует! Он смотрел в отверстие замка и считал себя в праве поступать таким образом! Паспарту ежеминутно ожидал какой-нибудь катастрофы. Иногда он думал о Фиксе, но в уме его совершился перевороть. Он не сердился более на полицейского инспектора. Фикс обманывался подобно другим на счет Филеаса Фогга, но он обманывался добросовестно, и следя за нимь, задерживая его, он только исполнял свою обязанность, тогда как он сам… Эта мысль убивала его и он считал себя последним из негодяев!
Когда же Паспарту чувствовал себя слишком несчастным, то он стучался в дверь мистрис Ауды, входил в комнату, не говоря ни слова садился в угол и смотрел на молодую женщину, не выходившую из задумчивости.
В половине 9го мистер Фогг прислал спросить мистрис Ауду может ли она принять его, и несколько минут спустя вошел к ней в комнату. Он взял стул и сел у камина насупротив мистрис Ауды. На лице его не заметно было никакого волнения. Возвратившийся Фогг был точь-в-точь таков же как Фогг пустившийся в кругосветное путешествие. То же спокойствие, та же бесстрастность.
Он просидел пять минут не говоря ни слова, потом, подняв глаза на мистрис Ауду, сказал:
— Извините ли вы меня, сударыня, что я привез вас в Англию?
— Я, мистер Фогг!.. отвечала мастрис Ауда, у которой сердце забило тревогу.
— Позвольте мне кончить, продолжал мистер Фогг. — Когда мне пришла мысль увезти вас далеко от этой страны, ставшей для вас столь опасною, я был богат и расчитывал предоставить в ваше распоряжение часть моего состояния. Ваша жизнь была бы свободна и счастлива. Теперь я разорился.
— Я это знаю, мистер Фогг, отвечала молодая женщина, — и спрошу вас в свою очередь: простите ли вы меня что я последовала за вами, и — кто знает? — может-быть, задержав вас на пути, содействовала вашему разорению?
— Вы не могли оставаться в Индии, и ваша безопасность могла быть обеспечена только в таком случае когда вы удалились настолько, чтоб эти Индусы не могли захватить вас.
— Итак, мистер Фогг, сказала мистрис Ауда, — вам недовольно еще было спасти меня от ужасной смерти; вы считали еще своею обязанностию обеспечить мое положение в Европе?
— Да, сударыня, отвечал Филеас Фогг, — но события обратились против меня. Впрочем у меня осталось еще кое-что от моего состояния и я прошу вашего позволения распорядиться этим остатком.
— Но вы сами, мистер Фогг, — что́ будет с вами? спросила мистрис Ауда.
— Я, сударыня? отвечал холодно джентльмен, — мне ничего не нужно.
— Как же вы смотрите, сэр, на участь вас ожидающую?
— Как следует смотреть на нее, тихо отвечал мистер Фогг.
— Во всяком случае, сказала мистрис Ауда, — опасность не может постигнуть такого человека, как вы. Ваши друзья....
— У меня нет друзей
— Ваши родные....
— У меня нет родных.
— В таком случае сожалею о вас, мистер Фогг, — одиночество тяжеле всего. Как? ни одного сердца которому вы могли бы передать ваше горе? Говорят, однако, что вдвоем и бедность переносится легче.
— Да, говорят так.
— Мистер Фогг, сказала тогда мистрис Ауда, вставая с своего места и протягивая руку джентльмену, — хотите иметь вместе и друга и родственницу? Хотите иметь меня своею женой?...
При этих словах мистер Фогг встал также с своего места. В глазах его сверкнуло что-то необычное и дрожь пробежала по губам. Мистрис Ауда смотрела на него. Искренность, прямота, твердость и кротость этого прекрасного взгляда благородной женщины, которая решается на все, чтобы спасти того кому она всем обязана, сначала удивили его, но потом глубоко тронули. Он закрыл глаза на минуту, как бы для того чтоб избежать слишком проницательной силы этого взгляда.... Открыв их, он просто сказал:
— Я люблю вас! Да, поистине, именем всего священного в мире я люблю вас и весь принадлежу вам!
— Ах!... воскликнула мистрис Ауда, прижимая руку к сердцу.
Позвали Паспарту. Он тотчас же явился, когда еще мистер Фогг держал в своей руке руку мистрис Ауды. Паспарту понял все, и его широкое лицо засияло, как солнце в зените тропических стран!
Мистер Фогг спросил его не поздно ли уже теперь предупредить мистера Самюэля Вильсона, настоятеля церкви Св. Стефана.
— Никогда не поздно, отвечал Паспарту, весело улыбаясь.
Тогда было без пяти минут десять.
— На завтра, в понедельник? спросил он.
— На завтра, в понедельник? повторил этот вопрос мистер Фогг, обращаясь к молодой женщине.
— На завтра в понедельник! отвечала она.
Паспарту побежал к мистеру Самюэлю Вильсону, не помня себя оть радости.
XXXVI. Филеас Фогг снова продается с премией на бирже.
Пора сказать уже какой переворот в общественном мнении совершился в Соединенном Королевстве, когда узнали о задержании настоящого виновника в краже совершенной в Банке, некоего Джемса Стренда, последовавшем 17го декабря в Эдинбурге.
Три дня тому назад Филеас Фогг был еще преступником, которого преследовала с ожесточением полиция, а как только настоящий вор был задержан, то он стал честнейшим джентльменом в мире, математически совершающим свое эксцентричное путешествие вокруг света.
Какой эффект! сколько шуму в газетах! Все закладчики pro и contra уже забыли об этом деле, воскресшем как бы волшебством. Все сделки становились снова действительными. Все обязательства ожили и, надо сказать правду, заклады возобновились с новою энергией, и имя Филеаса Фогга снова продавалось на бирже с премией.
Пятеро товарищей джентльмена по Реформ-Клубу провели эти три дня в некоторой тревоге. Этот Филеас Фогг, о котором они было позабыли, появлялся снова у них пред глазами. Где он был в настоящую минуту? 17го декабря, в тот день когда Джемс Стренд был задержан в Эдинбурге, прошло уже 76 дней как отправился Филеас Фогг, и никакой вести о нем! Не погиб ли он на пути? Отказался ли он от борьбы или продолжает свой путь по условленному маршруту? И в субботу 21го декабря появится ли он в 35 минут 11 вечером как привидение аккуратности в залах Реформ-Клуба?
Не возможно описать в какой тревоге провела эти три дня вся эта часть английского общества. Отправлены были телеграммы в Америку и в Азию чтоб осведомиться о Филеасе Фогге. Утром и вечером посылали наблюдать что́ делается в доме Савиль-Роу… и ничего не узнали. Самая полиция не знала что сталось с сыщиком Фиксом, который так неудачно бросился по ложному следу. Все это не мешало возобновиться закладам еще в более обширных размерах. Филеас Фогг, как скаковая лошадь, проходил последний круг.
Таким образом в субботу вечером народ толпился в Пелль-Меле и соседних улицах. Можно было подумать что громадная сходка маклеров основалась на постоянное пребывание у входа в Реформ-Клуб. Движение приостанавливалось. Все рассуждали, спорили, выкрикивали „курсы Филеаса Фогга“, как курсы английских фондов. Полисмены с большим трудом сдерживали народ, и по мере приближения часа в который должен был прибыть Филеас Фогг, волнение принимало невероятные размеры.
В этот вечер пятеро товарищей джентльмена собрались с 9ти часов в большой зале Реформ-Клуба. Два банкира, Джон Солливан и Самюэль Фаллентин, инженер Андру Стюарт, Готье Ральф, директор Английского Банка, пивовар Томас Фланаган — все ожидали с беспокойством.
В ту минуту когда часы в большой зале пробили четверть одиннадцатого, Андру Стюарт, встав с места, сказал:
— Господа, через двадцать минут истекает срок условия заключенного между нами и Филеасом Фоггом.
— В котором часу пришел последний поезд из Ливерпуля? спросил Томас Фланаган.
— Десятого 23 минуты, отвечал Готье Ральф, — а следующий придет 10 минут первого.
— Итак, господа, продолжал Андру Стюарт, — еслибы Филеас Фогг приехал с поездом в 23 минуты десятого, он был бы уже здесь. Значит мы можем считать что выиграли пари.
— Подождем, не будем решать ничего преждевременно, отвечал Самюэль Фаллентин. — Вам известно что товарищ наш первоклассный эксцентрик. Его аккуратность во всем слишком хорошо известна. Он не являлся никогда ни слишком рано, ни слишком поздно, и меня нисколько не удивит если он явится сюда в последнюю минуту.
— А я, сказал Андру Стюарт, который и теперь как всегда оказывался до крайности нервным, — если я даже увижу его, то не поверю.
— И действительно, заметил Томас Фланаган, — проект мистера Фогга был безумен. Какова бы ни была его аккуратность, он не мог не подчиниться неизбежным задержкам, а промедление двух, трех дней должно было расстроить все его путешествие.
— Заметьте при этом, присовокупил Джон Солливан, — что мы не получили еще никакой вести от нашего товарища, а между тем на его пути не было недостатка в телеграфных проволоках.
— Он проиграл, господа, сказал Андру Стюарт, — сто раз проиграл! К тому же вам известно что China, единственный пакетбот на котором он мог во́-время приехать в Ливерпуль, прибыл вчера; но вот список пассажиров, напечатанный в Shipping Gazette, и имени Филеаса Фогга в нем не значится. Если даже допустить все благоприятные шансы, товарищ наш разве только прибыл в настоящую минуту в Америку! Я полагаю что он опоздает по крайней мере на двадцать дней, и старый лорд Абермаль проиграет свои пять тысяч фунтов.
— Это очевидно, отвечал Готье Ральф, — и завтра нам останется только предъявить братьям Баринг чек Филеаса Фогга.
В эту минуту часы пробили половину 11го.
— Еще пять минут, сказал Андру Стюарт.
Пятеро членов Реформ-Клуба смотрели друг на друга. Можно предположить что биение их сердца несколько ускорилось, ибо что́ ни говорите, даже для записных игроков, ставка была велика! Но они не хотели ничего обнаружить что́ в них происходило, и по предложению Самюэля Фаллентина, они уселись за ломберный стол.
— Я не отдам моей доли четырех тысяч фунтов в пари, сказал садясь за стол Андру Стюарт, — еслибы даже мне предложили 3.999!
Часовая стрелка показывала 32 минуты 11го.
Игроки взялись за карты, но ежеминутно взоры их устремлялись на часы. Можно смело сказать что как ни велика была их уверенность, минуты еще никогда не казались им такими долгими!
— Одиннадцатого 33 минуты, сказал Томас Фланаган, сжимая карты предложенные ему Готье Ральфом.
Затем последовало молчание. Обширная зала клуба была спокойна. Но извне слышался шум толпы, из которой повременам вылетали резкие крики. Часовой маятник отсчитывал секунды с бесстрастною точностью. Каждый из игроков невольно считал удары его, поражавшие слух.
— Одиннадцатого 34 минуты! сказал Джон Солливан, с легким дрожанием в голосе.
Еще более минуты, и пари было выиграно. Андру Стюарт и его товарищи уже не играли. Карты были забыты.
Сороковая секунда, — нет ничего. Пятидесятая, — также!
При пятьдесят пятой, послышалось извне нечто подобное грому, рукоплескания, крики ура! и даже проклятия, сливавшиеся в непрерывный гул.
Игроки поднялись с мест…
На 57й секунде, дверь залы отворилась, и маятник не пробил еще 60й секунды, как появился Филеас Фогг, сопровождаемый полу-обезумевшею толпой, ворвавшеюся силой в двери клуба, и своим спокойным голосом произнес:
— Я здесь, господа.
XXXVII. Оказывается что сделав кругосветное путешествие Филеас Фогг ничего не выиграл кроме счастия.
Да! Филеас Фогг лично предстал пред своими товарищами.
Надо припомнить что без пяти минут в 10 часов, — около 24 часов по прибытии путешественников в Лондон, — Паспарту отправлен был предупредить мистера Самюэля Вильсона относительно известного бракосочетания, которое должно было совершиться на другой же день.
Итак Паспарту отправился, не помня себя от радости. Он быстрыми шагами пошел к жилищу Самюэля Вильсона, которого не застал дома. Конечно Паспарту остался ждать его и прождал добрых двадцать минут.
Словом, было 20 минут 11го, когда он вышел из дома священника, но в каком положении! С растрепанными волосами, без шляпы, бегом, как не бегал никогда ни один человек, опрокидывая прохожих, проносясь как тромба по тротуарам!
В три минуты он был в доме Савиль-Роу, и задыхаясь влетел в комнату мистера Фогга. Говорить он не мог.
— Что́ такое? спросил мистер Фогг.
— Господин мой.... бормотал Паспарту.... свадьба невозможна...
— Невозможна?
— Невозможно.... на завтра....
— Почему?
— Потому что завтра.... воскресенье....
— Понедельник, отвечал мистер Фогг.
— Нет.... нет.... сегодня.... суббота....
— Суббота? Не может быть!
— Да, да, да! закричал Паспарту. — Вы ошиблись днем!... Мы приехали сутками ранее.... но нам остается только десять минут....
Паспарту схватил своего господина за ворот и потащил его с неудержимою силой!
Филеас Фогг, подхваченный таким образом, не успел опомниться, оставил свою комнату, свой дом, прыгнул с Паспарту в кэб, обещав сто фунтов кучеру, и задавив двух собак и опрокинув пять повозок, прибыл в Реформ-Клуб.
Часы показывали 35 минут одиннадцатого, когда он вошел в залу....
Филеас Фогг совершил путешествие вокруг света в 80 дней!
Филеас Фогг выиграл пари в 20.000 фунтов!
Но каким образом человек столь педантически аккуратный мог ошибиться целым днем? Каким образом он полагал что прибыл в Лондон в субботу вечеромь 21го декабря, тогда как он прибыл туда в пятницу 20го декабря, через 79 дней после своего отъезда?
Вот причина этой ошибки; она очень проста.
Филеас Фогг выиграл, „сам того не подозревая“, целый день своего пути, и единственно потому что он совершил кругосветное путешествие с востока на запад. Напротив того, он проиграл бы день, еслибы совершил его с запада на восток.
И действительно, двигаясь на восток, Филеас Фогг шел на встречу солнцу, и следовательно дни для него уменьшались на четыре минуты на каждый градус который он делал в этом направлении. Земная окружность составляет 360 градусов, и эти 360 помноженные на четыре минуты дают ровно 24 часа, то-есть день бессознательно выигранный. Другими словами, пока Филеас Фогг, направляясь к востоку, видел 80 раз прохождение солнца через меридиан, товарищи его в Лондоне видели это прохождение только 79 раз. Вот почему в этот самый день, который был суббота, а не воскресенье, как полагал мистер Фогг, они и ожидали его в залах Реформ-Клуба. И это показали бы знаменитые часы Паспарту, сохранившие лондонский час, еслибы вместе с минутами и часами на них обозначены были дни!
Итак Филеас Фогг выиграл 20.000 фунтов. Но так как он издержал дорогой около 19.000, то денежный расчет был не важен. Во всяком случае говорят что эксцентрический джентльмен искал в этом пари не состояния, а борьбы. Даже выигранную тысячу фунтов он разделил между честным Паспарту и несчастным Фиксом, на которого он не в состоянии был сердиться.
В тот же вечер мистер Фогг, всегда одинаково бесстрастный, одинаково флегматический, сказал мистрис Ауде:
— Задуманный нами брак все ли еще входит в ваши намерения?
— Мистер Фогг, отвечала мистрис Ауда, — я должна предложить вам этот вопрос. Вы были разорены, теперь вы богаты…
— Извините меня, сударыня, богатство это принадлежит вам. Еслибы вы не задумали об этом браке, Паспарту не пошел бы к Самюэлю Вильсону, я бы не узнал моей ошибки, и…
— Милый мистер Фогг!... сказала молодая женщина.
— Милая Ауда!.. ответил Филеас Фогг.
Понятно что брак совершился по прошествии 48 часов, и Паспарту, щегольски одетый, самодовольный, ослепительный, занимал должность свидетеля при невесте. Разве не он спас ее и не ему принадлежала эта честь?
Итак Филеас Фогг выиграл свое пари. Он совершил кругосветное путешествие в 80 дней. Он употребил для того все средства передвижения, пакетботы, железные дороги, экипажи, яхты, торговые суда, сани, слонов. Эксцентрический джентльмен обнаружил в этом деле свои чудесные свойства хладнокровия и аккуратности. Но потом? Что́ же он выиграл, что́ привез из этого путешествия?
Ничего, скажут нам. Ничего, положим, кроме прелестной жены, которая, как это ни странно покажется, сделала его счастливейшим из смертных. Скажите, по правде, читатель, разве для этого не стоит объехать вокруг света?