Маленькие женщины
или
Детство четырех сестер
Повесть для детей
Луизы Олькот
Перевод с англиского.
Оглавление
Предисловие от издательниц
Глава I. Игра в странники
Глава II. Рождество
Глава III. Маленький Лоренц
Глава IV. Житейские заботы
Глава V. Джо вступает в права соседки
Глава VI. Бетси находит свое счастье
Глава VII. Эмми в юдоли слез и испытаний
Глава VIII. Джо на скользком пути
Глава IX. Мегги на ярмарке тщеславия
Глава X. Пиквикский клуб
Глава XI. Горький опыт
Глава XII. Лагерь Лоренца
Глава XIII. Воздушные замки
Глава XIV. Секреты
Глава XV. Депеша
Глава XVI. Письма
Глава XVII. Стойкая девочка
Глава XVIII. Тяжелые дни
Глава XIX. Завещание Эмми
Глава XX. Признания
Глава XXI. Лори шалит, а Джо улаживает
Глава XXII. Горизонт проясняется
Глава XXIII. Тетушка Марч разрешает вопрос
Предисловие.
Издавая в переводе на русский язык повесть «Маленькие женщины», сочинение американской писательницы Луизы Олькот, мы позволили себе, также как в отношении предъидущей книги, того-же автора «Старосветская девушка», вышедшей в первой половине текущого года, сделать незначительные сокращения, урезать кое-какие длинноты и повторения, оставляя целиком все черты, которыми романистка, в живых образах своих маленьких героев и героинь, мастерски рисует картины семейного быта и нравов американцев.
Мы не считали себя вправе ослаблять или усиливать ни одного из элементов, составляющих нравственную физиономию великого народа, проглядывающих даже в тесных рамках того детского мира, который изображен автором и сохранили оттенки квакерского пиетизма, столь чуждого нашей русской жизни, но составляющого характеристическую особенность англо-саксонского племени, считая, что знакомить детей с какими-нибудь явлениями, а в особенности с духом и жизнью чужой страны, следует непременно в том виде, в каком они существуют в действительности.
Переделка иностранных писателей на свой собственный лад, по индивидуальному вкусу переводчика, казалась нам всегда непозволительным проступком против автора, беззащитно подвергаемого своевольным искажениям, а иногда и против самой истины, в тех случаях, когда дело касается, как здесь, национальных особенностей.
Сатирический юмор у Луизы Олькот до того верно и метко бичует общественные язвы американской жизни — погоню за внешним блеском и жажду богатств и наслаждений, заражающих молодежь со школьной скамьи и даже чуть-ли не с пеленок, а с другой стороны произведения её дышат таким честным и здоровым уважением к будничному, терпеливому труду, в них кое-где слышатся такие искренние поты неподдельного патриотизма и симпатии к лучшим сторонам человеческой природы, что, по крайней мере по нашему мнению, повести этой писательницы могут служить не для одного приятного препровождения детских досугов, но и способны пробудить в умах юных читателей зародыши самостоятельности, энергией деятельности — словом, всех тех качеств, которым мы можем позавидовать у наших за-атлантических друзей с той же откровенностью, с какой сознаемся, что, к сожалению, нам гораздо более знакомы и общи с ними темные стороны их общественной жизни. Все это, вместе взятое, побудило нас предпринять предлагаемый нами публике труд, в настоящем его виде; вслед за ним мы надеемся приступить к изданию еще двух повестей Олькот: «Little Men» и «Little Women wedded», которые хотя и служат продолжением настоящей книги, но составляют, каждая, отдельный и самостоятельный рассказ.
Издательницы.
С.-Петербург,
12 Декабря 1875 г.
Глава I. Игра в странники.
— Без подарков и Рождество не в Рождество, ворчала Джо, лежа на ковре перед камином.
Скучно быть бедным! со вздохом сказала Мегги, осматривая свое старенькое платье.
— На что это похоже, что у иных девочек есть тысячи красивых безделушек, а у других нет и необходимого прибавила Эмми с недовольной гримаской.
— За то у нас есть папа, мама и славные сестрички, откликнулась из угла Бетси примирительным тоном.
Четыре молоденьких личика, освещенные огнем камина, на минуту просияли при этих словах, но сейчас же омрачились, когда одна из сестер Джо грустно заметила:
— Отца нет с нами, и, Бог весть, когда он вернется. — Быть может никогда, прибавила она про себя, и каждая из сестер подумала то же самое, потому что их отец был далеко, — на войне.
С минуту длилось молчание.
— А знаете ли, почему мама предлагает нам отказаться ныньче от подарков? начала Мегги. Потому что зима обещает быть очень суровой, и бедным людям, а в особенности солдатам придется тяжело. Мама полагает, что не следует тратить деньги на прихоти, когда солдаты наши переносят всякие лишения. Мы хотя и не в состоянии пожертвовать много, но все же должны с радостью отдать то, что можем. Боюсь только, что я не съумею сделать этого! и Мегги грустно покачала головой, вспомнив о множестве хорошеньких вещиц, которых ей давно хотелось.
— Но какую же пользу может принести солдатам та безделица, которую мы сбережем для них? У каждой из нас по одному доллару; велико облегчение для армии, — четыре доллара! Я согласна не получать подарков от вас и от мамы; но на мои деньги я рассчитывала купить себе «Ундину», я так уже давно об этом мечтаю! сказала Джо, которая была записной книгоедкой.
— А я думала купить нот, заявила Бетси с затаенным вздохом, которого никто не слыхал, кроме кочерги и каминных щипцов.
— А мне нужна коробка цветных карандашей, объяснила Эмми решительным тоном.
— Но про наши деньги мама ничего не говорила. Конечно, она не желает, чтоб мы во всем себе отказывали. Купим, что нам нужно; отчего же нам не доставить себе маленького удовольствия? Мне кажется, мы заслуживаем его; мы довольно трудимся, рассуждала Джо, рассматривая по-мужски носки своих сапожек.
— Да, я думаю! подтвердила Мегги. Легкое ли дело мне, например, целый день возиться с несносными ребятишками? Так бы и убежала поскорее от них домой!
— Ну, тебе и в половину не так трудно, как мне, перебила Джо: — попробовала бы ты просидеть несколько часов с капризной старухой. Вечно она ворчит, ничем недовольна, и подчас бывает так несносна, что я готова выскочить от нея в окно или дать ей затрещину.
— Полноте; вам ли жаловаться? А каково мне целый день мыть посуду да прибирать и подметать в комнатах! Вот так надоело! Посмотрите на мои руки, на что они похожи! Жесткие, как у прачки. Я даже на фортепиано не могу играть, — и, говоря это, Бетси со вздохом посмотрела на свои шершавые руки.
— Ну, уж никто из вас не терпит более моего! вмешалась Эмми. Вам не нужно ходить в школу, где вас дразнят нахальные девчонки, где осмеивают ваш костюм, презирают вас, если вы бедны и сочиняют статиры на ваш нос, если он не довольно красив.
— Сатиры, Эмми, а не статиры. Лучше бы ты попроще выражалась, посоветовала Джо.
— Пожалуйста, не учи. Я знаю, что говорю. Не все же говорить тривиально; надо улучшать йвою речь, с достоинством возразила Эмми.
— Полно вам пикироваться, дети. А что, хотелось бы вам, чтоб папа был теперь так же богат, как прежде, когда мы были маленькими? Господи, как мы были бы счастливы! Ни в чем бы мы себе тогда не отказывали, и не было бы у нас никаких забот! с сожалением сказала Мегги, помнившая лучшие времена.
— Не сама ли ты говорила, что мы и теперь счастливее богачей, которые вечно мучатся завистью друг к другу и никогда не бывают довольны? заметила Бетси.
— Я и теперь думаю то же самое. Хотя мы и трудимся, зато, как нам бывает весело и хорошо, когда мы собираемся потом отдыхать в этой комнате! Мы — удалая четверня, как говорит Джо.
— У нея вечно такие выражения, заметила Эмми, с упреком взглянув на долговязую фигуру, развалившуюся на ковре.
Джо выпрямилась и, запустив руки в карманы своего передника, начала насвистывать.
— Полно, Джо, ведь ты не мальчик.
— И очень сожалею об этом.
— Терпеть не могу женщин с мужскими манерами! сказала Эмми.
— А я терпеть не могу накрахмаленных барышень, отразила Джо.
Дружно птички живут
В теплом гнездышке…
запела Бетси-примирительница, и при одном взгляде на её добродушное и веселое лицо сердитые голоса смягчились и «пикировка» кончилась смехом.
— Вас обеих надо бы наказать, вмешалась Мегги, любившая читать девочкам наставления по праву старшей сестры. — Пора бы тебе, Джозефина, перестать мальчишничать и вести себя приличнее. Будь ты еще маленькой девочкой, ну куда бы ни шло! но ведь ты уже большая — посмотри только на себя! — Ты и косу уже носишь под гребенкой, пора бы помнить, что ты не ребенок.
— Я не большая и не хочу быть большой. А если меня считают большой оттого, что у меня коса под гребенкой, так вот же! — и Джо, выдернув из волос гребенку, стряхнула с головы каштановую гриву. — Я буду до двадцати лет заплетать две косы и носить их распущенными. Мне противно подумать, что я выросту, сделаюсь «мисс Марч», буду носить длинные платья и держаться, как китайская кукла. Довольно с меня и того, что я родилась девчонкой, когда мне так нравятся манеры, игры и занятия мальчиков. Я никогда, никогда не утешусь, что я не мальчик. Вот и теперь: я так и полетела бы на войну, к папа, а вместо того должна сидеть здесь и вязать чулки, как дряхлая старушонка, и, говоря это, Джо так энергически тряхнула чулком, который вязала, что иглы защелкали, как кастаньеты, и клубок покатился по полу.
— Бедняжка! Но что же делать? Утешься, по крайней мере, тем, что ты переделала свое имя в мужское, и, когда мы играем, то всегда бываешь нашим братом, утешала Бетси, поглаживая рукой буйную головку, прижавшуюся к её коленам; а руки Бетси хотя и мыли посуду, но умели приласкать необыкновенно нежно.
— А вот ты, Эмми, так уже чересчур жеманна, обратилась Мегги к другой сестре. — Теперь твое важничанье только уморительно, но если ты не переменишься до тех пор, пока станешь большая, то будешь казаться смешна, как гусыня. Мне нравятся хорошие манеры и желание изящно выражаться; но ты пересаливаешь и высокопарные фразы твои еще смешнее ухорских замашек Джо.
— Если Джо — сорванец, а Эмми — гусыня, то что же я-то такое, позволь спросить? вмешалась Бетси, всегда готовая намотать себе на ус нотацию, прочитанную другим.
— Ты душка — вот что! с жаром сказала Мегги, которой в этом случае никто не противоречил, потому что «мышка» — как звали домашние Бетси — была любимицей всего семейства.
Юных читателей, конечно, интересует наружность наших героинь, а потому, чтоб описать ее, мы воспользуемся той минутой, когда все четыре сестры сидят за рукодельем у камелька в то время, как огонь в нем весело потрескивает, а на дворе тихо падает декабрьский снег. Комната, в которой мы застаем их, уютна, несмотря на то, что в ней слишком много старой мебели и полинялый ковер на полу, но несколько хороших картин на стенах, этажерки со множеством книг и окна, уставленные месячными розанами и Маргаритами в полном цвету, придают всему вид домовитости и довольства.
Но пора перейти к портретам четырех сестер. Старшей, Маргарите, шестнадцать лет. Это очень хорошенькая, полненькая девушка, с большими глазами, густой и мягкой темной косой, с красивым ртом и белыми пухленькими руками, которыми она немножко щеголяет. Пятнадцатилетняя Жозефина (прозванная Джо) высокая, худощавая и смуглая, сильно напоминает цыпленка. Она не знает, что делать со своими длинными руками и ногами, которые всегда как-то мешают ей. Решительный рот, комический нос, быстрые серые глаза, от внимания которых, кажется, ничто не ускользает, — глаза, полные выражения, то мрачные, то веселые, то задумчивые, — вот главные черты этого лица. Единственную неоспоримую красоту Джо составляют её густые, длинные, каштановые волосы, но она подпрятывает их небрежно под сетку, или подкалывает их гребенкой, чтоб они не мешали ей. Круглые плечи, большие руки и ноги, и, как-то особенно разлетающееся на ходу платье придают ей вид неуклюжого подростка, неохотно переходящого из возраста девочки в возраст женщины.
Елизавета или Бетси, как все зовут её, застенчивая и розовая тринадцатилетняя девочка, с шелковистыми кудрями, светлыми глазками, мягким голоском и кротким, спокойным выражением лица. Отец зовет ее «Тихочкой», и это прозвище как нельзя более идет к ней. Бетси живет в каком-то отдельном мирке, из которого выходит только к тем немногим, к кому питает особенную любовь и доверие.
Эмми, хотя и младшая из сестер, но весьма значительная особа, по крайней мере в её собственном мнении. Это настоящая «дева севера», голубоокая, с длинными светлорусыми кудрями, белая и стройная. Эмми усердно подражает манерам светских дам.
Что же касается характеров четырех сестер, то они обрисуются в нашем рассказе.
Пробило шесть часов. Бетси прислонила к каминной решетке пару туфель, чтоб согреть их, и, казалось, вид этих изношенных туфель произвел на девушек хорошее впечатление: он напомнил им о скором возвращении домой их матери. Сестры встрепенулись; Мегги перестала читать мораль и засветила лампу; Эмми, не заставляя просить себя, встала со спокойного кресла, на котором сидела, а Джо, забыв усталость, взяла башмаки и стала нагревать их со всех сторон перед огнем.
— Туфли-то совсем износились. Надо бы купить маме новую пару.
— Не купить ли мне, на мой доллар? вызвалась Бетси.
— Нет, я куплю! перебила Эмми.
— Мне следует купить, потому что я старшая, начала было Мегги, но Джо решительно объявила:
— Я теперь, пока папы нет дома, играю роль мужчины в семействе, значит на моей обязанности и покупать туфли маме; папа, уезжая, поручил мне заботиться о ней.
— Знаете ли что? вмешалась Бетси. — Вместо того, чтобы покупать что-нибудь для себя к Рождеству, купим каждая по подарку маме.
— Вот это дело! Как есть душка, эта Бетси! Но что-же мы купим? спросила Джо.
Девочки призадумались. Мегги первая прервала молчание, взглянув на свои хорошенькие ручки:
— Я подарю ей хорошую пару перчаток.
— Башмаки лучше всего; но крепкие, солдатские башмаки, решила Джо.
— Я беру на свою долю носовые платки и сама обрублю их, сказала Бетси.
— А я куплю флакон одеколона. Мама охотница до него, и к тому же он не дорог; у меня таким манером еще останутся деньги для себя самой, рассудила Эмми.
— Как же мы поднесем ей все это? спросила Мегги.
— Очень просто: положим все на стол, призовем ее и посмотрим, как она будет, развертывать один пакет за другим, вот так, как делает каждая из нас в день своего рожденья, сказала Джо.
— И я всегда конфужусь, когда приходит моя очередь. Подарки ваши я очень люблю, и поздравления тоже, но мне всегда хочется провалиться сквозь землю, когда на меня все смотрят, сказала Бетси, поджаривая у камина хлеб к чаю и свое лицо вместе с ним.
— Сделаем маме сюрприз: пускай она думает, что мы покупаем все это для себя. Завтра мы все это устроим; не так ли, Мегги? А наш спектакль? Ведь нам еще многое остается приготовить к нему; святки-то близко, прибавила Джо, маршируя по комнате с заложенными назад руками.
— Я в последний раз буду участвовать в ваших затеях, я уже слишком стара для них, объявила Мегги; хотя шаловливые святочные удовольствия забавляли ее ни чуть не меньше, чем других сестер.
— Полно, пожалуйста, ты наша лучшая актриса. Кто же будет представлять королев, если ты сойдешь со сцены? Кто будет краше тебя в белом платье, с распущенными волосами? Кто будет с таким достоинством носить корону из золотой бумаги? увещевала Джо. — Однако, ведь нам надо сделать репетицию. — Эмми, повтори-ка сцену обморока, а не то ты опять будешь приседать.
— Иначе не могу. Я не видала, как падают в обморок, а брякнуться, как ты показываешь, и насадить себе синяков, я вовсе не желаю. Если мне удастся полегоньку опуститься на пол, тогда я упаду, а не удастся, так опущусь пограциознее в кресло.
— Это когда Гуго подскочит к тебе с пистолетом? напомнила Джо.
— Ну, да, отрубила Эмми, которая вовсе не была одарена драматическим талантом и играла на этот раз героиню только потому, что была маленькая и герою удобно было уносить ее со сцены, когда она падает в обморок.
— Смотри на меня: размахни вот так руками, пошатнись и падай, как сноп, с криком: «Родриго, спаси меня!» патетически изобразила Джо.
Эмми, стараясь подражать ей, оттопыривала руки и качалась, как маятник, не решаясь упасть, из боязни ушибиться; при этом она взвизгивала так, что скорее можно было подумать, что она укололась булавкой, чем предположить, что ее заставляет кричать смертельная опасность и страх.
Глядя на нее, Джо с отчаянием вздыхала; Мегги заливалась хохотом, а Бетси, заглядевшись на трагическую актрису, сожгла хлеб, который жарила у камина.
— Ничего с ней не поделаешь, сказала Джо. — Постарайся, по крайней мере, при публике, а если тебя ошикают, то пеняй на одну себя. Ну, Мегги, начинай теперь ты.
С Мегги дело пошло удачнее. Дон Педро, в длинном монологе, произнесенном, не переводя дух, бросил вызов целому свету; колдунья Агарь протяжно пропела страшное заклинание над котлом, в котором кипятились лягушки; Родриго храбро разорвал свои цепи, а Гуго, терзаясь угрызениями совести, принял мышьяк и умер с диким хохотом.
— Это самая удачная из наших репетиций, сказала Мегги, когда воскресший злодей встал на ноги, потирая себе локти.
— Ах, как ты хорошо сочиняешь, Джо! И как ты превосходно представляешь свои сочинения! Ты просто Шекспир! воскликнула Бетси, которая была уверена, что все её сестры — гениальные женщины.
— Шекспир, не Шекспир, но я не могу не согласиться с тобой, что моя трагическая опера «Проклятие колдуньи» вещь недурная, скромно сказала Джо. — Хотелось бы мне попробовать сыграть «Макбета», прибавила она, да у нас нет потайной двери для Банко. А мне страх как хотелось бы взять себе роль убийцы.
— Не кинжал ли я вижу пред собой?… декламировала она, страшно вращая зрачками и ловя руками воздух, как один виденный ею знаменитый трагик.
— Какой кинжал! это большая вилка, с туфлей. Вот до чего Бетси загляделась на тебя, что нацепила на вилку мамину туфлю, вместо хлеба. Хорошо еще, что не успела сжечь ее! вскричала Мегги, и репетиция кончилась при общем хохоте.
— Очень рада, что застаю вас такими веселыми, мои девочки, раздался в дверях ласковый голос, и актеры и публика бросились целовать статную женщину, в которой не трудно было узнать мать. Она была не особенно красива; но матери всегда кажутся красивыми своим детям, и нашим девочкам казалось, что серый ватерпруф и старенькая шляпка, составлявшие наряд вошедшей, были надеты на самой прелестной женщине в мире.
— Ну, милые мои, как вы провели день? спросила она. — А у меня было столько хлопот с отправкой ящиков в армию, что я не успела возвратиться домой к обеду. Что, Бетси, не приходил ли кто-нибудь к нам? А что твоя простуда, Мегги? лучше ли тебе? Джо, отчего у тебя такие усталые глаза? Ну, а ты, малютка? Поди-ка сюда, поцелуй меня, обратилась она к Эмми.
Делая все эти вопросы, полные материнской заботливости, миссис Марч, сняла с себя промокший плащ, надела теплые туфли и, усевшись в кресло, притянула к себе Эмми и расположилась наслаждаться счастливейшими часами своего трудового дня. Девочки суетились вокруг нея, стараясь, чтоб ей было как можно удобнее и уютнее. Мегги принялась за приготовление чая; Джо принесла дров и стала придвигать стулья к столу, задевая и роняя мимоходом, то одно, то другое; Бетси суетливо, но неслышно, перебегала из столовой в кухню и обратно; одна Эмми сидела, сложа руки, и только отдавала приказания.
Когда все уселись вокруг стола, миссис Марч весело сказала:
— После чая я вас кой-чем угощу.
Лица девочек засияли радостью; Бетси захлопала в ладоши, несмотря на то, что в руках у нея был горячий сухарь, а Джо подбросила кверху салфетку, крича:
— Письмо! письмо! Да здравствует папа!
— Да, и какое хорошее, длинное письмо! подтвердила мать. Папа ваш здоров и надеется, что перенесет холодное время года легче, чем ожидал. Он поздравляет вас с праздником и желает вам всего лучшого. Впрочем, он пишет своим девочкам отдельно, прибавила миссис Марч, поглаживая свой карман, как будто в нем хранилось сокровище.
— Дай поскорее прочесть, мама! вскричала Джо, поперхнувшись второпях чаем и уронив на пол хлеб с маслом.
Бетси перестала есть и ушла потихоньку в свой темный уголок, чтоб помечтать на свободе о предстоявшем наслаждении.
— Вот наш папа, так уж можно сказать, что патриот, заметила Мегги: сделался пастором, чтоб пойти на войну, когда его не взяли в солдаты!
— Чтобы я дала, чтоб пойти в барабанщики, маркитантки, или хотя в сиделки, чтобы только быть теперь с папа и помогать ему! со вздохом произнесла Джо.
— Но только как, должно быть, неприятно спать в палатке, есть грубые солдатские кушанья и пить из жестяной манерки? брезгливо сказала Эмми.
— Мама, когда же папа возвратится к нам? спросила Бетси дрожащим голосом.
— Через несколько месяцев друг мой, не раньше, если только он не захворает. Он будет исполнять свой долг, насколько хватит его сил, и мы сами не будем просить его возвратиться раньше, чем позволят его обязанности. Теперь послушайте, что он пишет:
Девочки придвинулись к камину. Мать уселась в большое кресло; Бетси расположилась у её ног: Мегги и Эмми примостились по бокам, а Джо облокотилась на спинку кресла, где легче было скрыть слезы, в случае если бы письмо оказалось трогательным.
В те трудные времена мало было писем, — в особенности от отцов семейств, которые не были бы проникнуты глубоким чувством; но в письме, которое читала миссис Марч, о трудностях похода, о лишениях и опасностях, о тоске по семье, говорилось не много: письмо было веселое, полное надежды, и заключало в себе живой рассказ о лагерной жизни, походах и военных новостях. Только к концу автор дал волю своему сердцу, переполненному отцовскою любовью и страстным желанием увидать своих милых детей. «Скажи нашим девочкам, как я люблю их, и передай им мой поцелуй, писал он, — Скажи им, что я думаю о них и молюсь за них днем и ночью, что их любовь ко мне служит мне лучшим утешением. Долог покажется мне этот год, в который я не увижу их! но напомни им, что в ожидании надо трудиться и не терять времени даром. Я уверен, что они помнят все, что я им говорил; что они любят и уважают тебя; храбро воюют с своими внутренними врагами и одерживают над ними такие блестящие победы, что, по возвращении, я буду более, чем когда-либо, гордиться моими маленькими женщинами».
Все девочки прослезились, когда дошли до этого места в письме, даже Джо не стыдилась того, что по её носу катились крупные слезы, а Эмми, забыв о своих локонах, которые спутались и смялись, уткнулась лицом в плечо своей матери, и всхлипывая шептала:
— Я дрянная, все о себе думаю. Но я исправлюсь, мама; напиши папе, что он и во мне не ошибется.
— Мы все постараемся исправиться, мама милая, сказала Мегги. — Ведь и я тоже должна об этом подумать. Я слишком занимаюсь моею наружностью и не люблю работать. Но я переменюсь; вот увидишь.
— И я тоже постараюсь быть приличной маленькой женщиной, а не грубой дикаркой; я буду делать то, что нужно, и не стану больше рваться туда, где меня нет, и где я совсем не нужна, — решила Джо, соображая, что сдерживать свой нрав, пожалуй, еще потруднее, чем храбро встречать мятежников, где-нибудь на Юге.
Одна Бетси промолчала. Она утерла слезы носком, который держала в руках и принялась усердно за его вязанье, чтоб, не теряя времени, начать добросовестно исполнять свои ближайшие будничные обязанности с твердым намерением, что отец непременно найдет ее такою, какою желает видеть ее, когда наступит радостная минута свидания.
После непродолжительной паузы миссис Марч сказала своим обычным веселым голосом:
— А помните-ли, как вы играли в странники, когда были маленькими? Никакая игра не забавляла вас так, как эта. Бывало, прицепите на спину мешок с тряпьем, наденете старые шляпы, возьмете в руки посох, да и отправляетесь странствовать по всему дому, от подвала до чердака. Подвал вы называли страной испытания, а чердак страной радостей. Там у вас был уголок, разукрашенный цветами, лоскутками и разными вещицами.
— Да, я помню, как это было весело, сказала Джо.
— Я тоже очень любила эту игру, вмешалась Мегги. Особенно нравилась мне та минута, когда, мы, бывало, придем на чердак и. сбросим с плеч тяжелые мешки, которые катятся вниз по лестнице.
— А как мы пели на вышке помните? и как там сияло солнце! — подсказала Бетси, сладко улыбаясь, при этом воспоминании.
— А вот я, так плохо все это помню, вставила Эмми. — Мне помнится только, что я очень боялась темного подвала и очень любила есть пирожное, которое вы приносили наверх. Не будь я большая, я была бы не прочь и теперь поиграть в эту игру.
Эмми была убеждена, что в двенадцать лет неприлично играть в детские игры.
— Мы всю жизнь играем в нее, вмешалась мистрисс Марч. — Каждый из нас, пока жив, походит на странника, который несет свою ношу; перед каждым лежит путь вперед, и наша жажда добра и счастья служит нашим путеводителем среди земных сует и ошибок, и приводит нас к душевному миру, который и есть та страна радостей, что мы ищем. Так вот, мои милые странницы, положим, что мы опят начнем играть в эту игру, но только посерьёзнее: тогда мы увидим много-ли пути пройдете вы до возвращения вашего отца.
— Отлично, мама! где же наши мешки? вскричала Эмми, поняв слова матери буквально.
— У каждой из вас есть свой мешок, как вы сами знаете. Разве только у одной Бетси нет его.
— Есть и у меня, мама, мой мешок: мытье посуды и чистка комнат; зависть ко всем девочкам, у которых есть хорошее фортепиано, и еще… и еще то, что я такая дикарка, боюсь людей.
Это исчисление тягостей жизни, гнетущих бедную Бетси, показалось всем очень забавным и сестры её чуть не расхохотались. Они удержались однако, чтоб не обидеть Бетси.
— Начнем теперь же, задумчиво предложила Мегги: — этак нам будет легче сделаться добрыми. Мы ведь желаем этого, да только часто забываем, как мы должны поступать, чтоб делать добро.
— Мы было совсем увязли в болоте неподвижности, но мама вытащила нас оттуда, — сказала Джо, очень довольная приДачей некоторого романтизма к скучной задаче исполнения обязанностей. — Где бы нам добыть такое руководство, в котором было бы показано, как следует поступать в каждом случае^
— А вот загляните утром в Рождество, под ваши подушки, и вы найдете там это руководство, сказала мистрисс Марч.
Девочки начали обсуждать свой новый план, пока старая служанка Анна убирала со стола. Лишь только чай был убран, как на столе явились четыре корзиночки с рукодельем, и иголки проворно забегали в руках маленьких женщин, подрублявших простыни для тети Марч. Работа была скучная, но в этот вечер на нее никто не ворчал, благодаря плану Джо разделить на четыре части самые длинные швы и назвать их Европой, Азией, Африкой и Америкой. Таким образом работа пошла живее, в особенности-же когда они придумали соединить с шитьем каждого шва рассказы о той стране, именем которой были окрещены швы.
В девять часов девочки перестали работать и занялись пением, что обыкновенно делалось перед сном. Из старых фортепиан, украшавших гостиную Марчей, умела извлекать гармонические звуки только одна Бетси. Она так мягко прикасалась к пожелтевшим клавишам, что они не дребезжали и не звенели, и даже давали довольно приятный аккомпанимент к незатейливому пению. Запевалами были мистрисс Марч и Мегги, которая пела, как флейта. Из остальных сестер Эмми стрекотала, как стрекоза, а Джо фантазировала по своему и не впопад, то беря высокую ноту, то выделывая трель среди самой меланхолической мелодии.
Девочки пели с тех пор, как начали говорить, и пение вошло у них в привычку, тем более, что у матери их был замечательный голос. Первым звуком, пробуждавшим их по утру, была её песня, мистрисс Марч распевала, как жаворонок, расхаживая по своей квартире и занимаясь хозяйством, и по вечерам последним звуком, убаюкивающим их на ночь был тот-же дорогой им голос.
Глава II. Рождество.
В Рождество Джо проснулась первая, когда еще чуть светало.
Вспомнив обещание матери, она засунула руку под подушку и вытащила оттуда маленькую книжку, в красном сафьянном переплете. Книжка эта была хорошо знакома ей: то была старинная история лучшого из людей, и Джо не могла не сознаться, что лучшого руководителя для странника, отправляющагося в дальний жизненный путь, нельзя и желать.
Разбудив Мегги, она поздравила ее с праздником и посоветовала посмотреть, не лежит-ли и у нея чего-нибудь под подушкой. Мегги нашла у себя книжку, совершенно такую же, только зеленую, и также с надписью, сделанною рукою матери. Надпись эта придавала в их глазах особенную цену подарку.
Проснулись, защебетали и Бетси с Эмми, также нашедшие у себя по книжке, одну — в малиновом, другую — в синем переплете. Пока сестры рассматривали подарки и рассуждали о них, восток заалел от лучей восходящого солнца.
Мегги, при всем своем маленьком тщеславии, была кроткая и набожная девочка. Она имела большое влияние на своих сестер и особенно на Джо, которая нежно любила ее и всегда слушалась её советов, тем более, что Мегги умела давать их, не оскорбляя самолюбия своей сестры.
— Знаете-ли что? начала она, глядя через голову Джо, присевшей к ней на постель, на две другие головки, в ночных чепцах, — мама желает, чтоб мы читали эти книжки и размышляли над ними. Начнем же сейчас. Ведь мы так и делали прежде: но с тех пор, как папа уехал, у нас происходила неурядица. Впрочем, делайте, как знаете, а я положу мою книжку к себе под подушку и буду каждое утро прочитывать в ней по страничке. Я знаю, что она меня многому научит, и что в тот день, когда я почитаю ее, я буду лучше.
Мегги, не откладывая, приступила к исполнению своего намерения. Джо, обняв ее и прижавшись щекой к её щеке, читала вместе с ней и лицо её приняло несвойственное ей выражение спокойствия и серьезности.
— Как это хорошо! Эмми, поди-ка сюда; будем и мы с тобой читать. Я объясню тебе то, чего ты не поймешь, — шепнула Бетси, увлеченная хорошей книгой и примером сестер.
— Как я рада, что моя книжка — синяя! сказала Эмми.
В продолжение нескольких минут в обеих комнатах слышалось только шуршанье переворачиваемых страниц и тихие голоса читавших, между тем как зимнее солнце, подкравшись к самым окнам, озарило светло-русые головки и серьёзные лица девочек, как бы целуя их и поздравляя с Рождеством.
— Где же мама, спросила Мегги, сходя, через полчаса, с лестницы, вместе с Джо, и желая поблагодарить мать за её подарок.
— А Бог ее ведает. Приходил какой-то бедняк просить о помощи: ну, она сейчас же и пошла к нему. Ведь вы знаете ее — кусок изо рта, платье с плеча отдаст, если попросят бедные, — отвечала старая служанка Анна, жившая в семействе. Марчей с самого рождения Мегги и считавшаяся членом семьи.
— Она верно скоро возвратится. Приготовьте буттер-броды и все прочее, — распорядилась Мегги, указав взглядом на подарки, спрятанные в корзинке под софой, в ожидании удобной минуты для выставки их.
— А где же флакон с одеколоном, что Эмми дарит? прибавила она, ища глазами флакона.
Она унесла его наверх, чтоб навязать на него ленту или что-то в этом роде, — отвечала Джо, надев туфли, которые она дарила матери, и танцуя в них по комнате, чтоб сделать их мягче.
— А как хороши мои носовые платки! не правда-ли? Анна выстирала и выгладила их, а я наметила, — хвасталась Бетси, любуясь не совсем ровными буквами, над которыми она много потрудилась.
— Посмотрите-ка: она наметила «Мама», вместо «М. М»! вот умора! — вскричала Джо, приподнимая один из платков.
— А разве это худо? Я полагала, что так будет лучше, потому что и у Мегги начальные буквы «М. М», а мне не хотелось-бы, чтоб эти платки употреблял кто-нибудь другой, кроме мамы, пояснила Бетси, несколько сконфуженная.
— Так так, милая: прекрасная мысль! теперь уже наверное никто не ошибется. Я уверена, что и мама одобрит твою мысль, — успокоила ее Мегги, подмигнув Джо.
— Мама идет! спрячьте поскорее корзину! скомандовала Джо, услыхав стук отворяемой двери и шум шагов в передней.
Но в комнату торопливо вошла Эмми. При виде сестер, глядевших на нее, с удивлением, она заметно смутилась.
— Где ты была? что у тебя в руках? что ты прячешь? спросила Мегги, удивленная тем, что ленивая Эмми так рано выходила со двора. Она была в бурнусе, с накинутым на голову капюшоном.
— Не смейся, Джо. Мне стало совестно, что я такая жадная, хотела выгадать деньги для себя и я ходила променять маленький флакон на большой. Я отдала за него все мои деньги, — не без гордости прибавила она, показывая красивый флакон, добытый ею вместо прежнего, дешевого. Она так серьёзно относилась к сделанному ею над собой усилию, что Мегги дружески потрепала ее по плечу, а Джо объявила, что она — «козырь-девка». В эту минуту Бетси подбежала к окну и, сорвав самую пышную розу, украсила ею флакон.
— Мне стало стыдно моей жадности, после того, что мы читали и говорили сегодня утром; вот я и побежала поскорее переменить флакон, — пояснила Эмми. Теперь я вполне довольна, мой подарок лучше всех, — прибавила она, снова поддаваясь одной из своих слабостей.
Опять стукнула наружная дверь и опять корзинка с подарками отправилась под софу. Девочки проворно уселись за стол, будто в ожидании завтрака.
— Поздравляем с Рождеством, мама! Желаем еще много-много лет праздновать его, благодарствуйте за книги; мы уже читали их и будем читать каждый день, вскричали они хором.
— И вас поздравляю, милые дочки. Я очень рада, что вы уже читали ваши книжки, и надеюсь, что сдержите слово. Но мне нужно сказать вам несколько слов перед тем, что мы сядем за стол. Недалеко отсюда лежит бедная женщина, с новорожденным ребенком. Шестеро других детей сидят в кучке на одной постели, чтоб не замерзнуть, так как топить им не чем. Есть им также нечего, и старший мальчик прибегал ко мне сказать, что они погибают от голода и холода. Не отдадите-ли вы им ваш завтрак для праздника? — спросила мистрисс Марч своих детей.
Девочки редко бывали так голодны, как в тот день: они уже около часа ждали завтрака, поэтому ни одна из них не отвечала тотчас; но колебание продолжалось только минуту и Джо первая вскричала:
— Как я рада, что мы еще не съели завтрака!
— Позволь мне мама, помочь тебе, отнести завтрак бедным малюткам, попросила Бетси.
— Я отдаю сливки и пышки, объявила Эмми, отказываясь с геройским мужеством от любимых предметов.
— Я знала, что вы это сделаете, сказала миссис Марч с довольной улыбкой. — Мы все понесем завтрак, а возвратившись, поедим хлеба с молоком. Мы вознаградим себя потом, за обедом.
Девочки проворно собрались и двинулись в путь. Было еще рано; прохожих на улицах, почти не встречалось и шествие их не возбудило ни-чьих насмешек.
Марчи вошли в бедную, почти пустую комнату, с разбитыми окнами, с пустым очагом. На постели, под лохмотьями, лежала больная женщина с плачущим младенцем, между тем как группа других детей, бледных и голодных, жалась друг к другу, прикрываясь старым стеганым одеялом.
При входе неожиданных гостей и принесенных ими кушаний, у детей широко раскрылись глаза, и посиневшие губы радостно улыбнулись.
— Это ангелы прилетели к нам! воскликнула бедная женщина, прослезившись от радости.
— Хороши ангелы, в бурнусах и сапогах! сказала Джо, вызвав этим замечанием общий смех.
Но, действительно, можно было подумать, что в бедную комнату явились, если не ангелы, то благодетельные феи. Анна, принесшая дров, затопила печку и завесила разбитые окна старым тряпьем и своею шалью. Миссис Марч напоила бедную женщину чаем и накормила овсяным супом, а главное успокоила ее обещанием не оставлять ее без помощи. Бедного малютку она одела и укутала с материнскою нежностью. Между тем девочки её накрыли на стол, усадили детей около огня и стали кормить их, как голодных птенчиков, смеясь, болтая и стараясь понимать исковерканный английский язык, на котором говорило это семейство, переселившееся в Америку из Германии.
Малютки набивали себе рты и грели у огня красные руки, а девочки наши, глядя на их радость, позабывали, что у них самих еще не было во рту ни крохи в это утро. Но зато, с каким аппетитом позавтракали они, возвратившись домой, хлебом с молоком! Сознание, что они оставили за собой утешенную семью, сделало для них этот непраздничный завтрак вкуснее самых тонких блюд.
— Вот это значит любить ближнего более самого себя? А ведь оно приятно, сказала Мегги, раскладывая подарки, пока мать её собирала наверху старые платья для бедного семейства Гуммель.
Хотя выставка подарков и не представляла особенно блестящей картины, но зато в ней выражалось много детской любви; притом же высокая ваза с розами, белыми маргаритками И кудрявыми виноградными лозами, стоявшая посреди стола, придавала ему праздничный вид.
— Идет! Бетси, начинай! Эмми отворяй двери. Ура! вскричала Джо, прыгая по комнате, между тем как Мегги побежала к дверям, чтобы торжественно подвести мать к почетному месту. Бетси заиграла веселый марш, Эмми настеж отворила дверь, а Мегги величественно ввела миссис Марч.
Подарки произвели желаемое действие вполне. Миссис Марч была удивлена и тронута; улыбаясь, с полными слез глазами, рассматривала она подарки и читала коротенькие надписи на них. Туфли были совсем по ноге; один из новых платков, надушенный одеколоном, тотчас же отправился в карман; роза была приколота к груди; красивые перчатки также оказались впору.
Много было смеха, поцелуев и объяснений в простом, теплом тоне семейной любви, который придает столько прелести этим домашним праздникам и делает воспоминание о них таким отрадным, когда наступает будничный труд!
Таким образом прошло все утро, а остаток дня был посвящен приготовлениям к вечеру. В этот день у Марчей готовился спектакль. Девочки, будучи слишком молоды для того, чтоб часто ходить в театр, и не довольно богаты для блестящей постановки домашних представлений, пустили в ход всю свою изобретательность и сами сделали все, в чем нуждались. Многие из их произведений были очень остроумно придуманы; тут были и гитары из папки, и античные лампады из формочек, в которых продается масло, оклеенных серебряной бумагой, и великолепные платья из старого ситца, сверкавшие блестками, добытыми на фабрике свинцовой посуды, от которой остаются целые груды этих дешевых бриллиантов; и латы, осыпанные теми же драгоценностями. Как водится при подобных случаях, вся мебель была перевернута вверх дном.
Так как мужчин не было между участниками спектакля, то мужские роли взялась исполнять Джо. С невыразимым удовольствием натягивала она на ноги пару крестьянских сапог, подаренных ей одною приятельницей, которая была знакома с одной дамой, знавшей одного актера. Эти сапоги, старая рапира, да потертый камзол, служивший одному художнику для манекена, были главными сокровищами Джо, и являлись на сцену при всяком случае. Малочисленность действующих лиц принуждала двух главных актеров к необычайной расторопности, и нельзя было не отдать справедливости усердию, с которым они разучивали по три и по четыре роли, переодеваясь в различные костюмы и еще, сверх того исполняли обязанности режиссера. Эти спектакли служили отличным упражнением для памяти и давали девочкам много часов мирного удовольствия, наполняя их досуги, которые иначе проходили бы, может-быть, в лени, скуке или менее полезных занятиях.