Сара сидела на коврике перед камином и рассказывала разные удивительные вещи; зеленые глаза ее блестели, щеки горели. Она рассказывала о своем путешествии и об Индии. Но больше всего пленила Эрменгарду ее фантазия о куклах, которые будто бы ходят и говорят, когда в комнате нет никого. Они только никому не открывают своего секрета и быстро, «как молния», садятся на свои места, когда слышат, что кто-нибудь идет.
— Мы не могли бы делать этого, — серьезно сказала Сара. — Это волшебство.
Когда она рассказывала, как искала Эмили вместе с отцом, Эрменгарда заметила, что лицо ее вдруг изменилось. Как будто облако затуманило его и погасило блеск ее глаз. У нее вырвался какой-то странный, похожий на рыдание вздох, и она крепко сжала губы, как бы решившись сделать что-то или не делать чего-то. Эрменгарде показалось, что она сейчас заплачет. Но она не заплакала.
— Тебе., тебе больно? — нерешительно спросила Эрменгарда.
— Да, но у меня болит не тело, — после небольшого молчания ответила Сара и прибавила, понизив голос и стараясь, чтобы он не дрожал: — Любишь ты своего папу больше всего на свете?
Эрменгарда открыла рот. Говоря по правде, ей никогда и в голову не приходило, что она может любить отца; она даже готова была вынести все, лишь бы не остаться с ним наедине в течение десяти минут. Но Эрменгарда понимала, что благовоспитанной девочке, учащейся в образцовой школе, было бы неприлично сознаться в этом.
— Я… я почти никогда не вижу его, — пробормотала она. — Он всегда сидит в библиотеке и… читает разные книги.
— А я люблю моего папу больше всего на свете… в десять раз больше! — сказала Сара.
Она опустила голову на колени и сидела тихо в течение нескольких минут.
«Она сейчас заплачет!» — со страхом подумала Эрменгарда.
Но Сара и на этот раз не заплакала. Ее короткие черные волосы упали ей на уши, и она сидела молча, а потом заговорила, не поднимая головы.
— Я обещала ему перенести это, — сказала она, — и я перенесу. Ведь всякому приходится переносить многое. Подумай только, сколько приходится выносить военным! А мой папа — военный. В случае войны ему пришлось бы идти в поход, он терпел бы лишения, был бы, может быть, опасно ранен. Но он никогда не сказал бы ни слова, ни одного слова!
Эрменгарда молча глядела на Сару и чувствовала, что начинает горячо любить ее. Она была такая необыкновенная, такая непохожая на других.
Наконец Сара подняла голову и, откинув назад свои черные волосы, сказала с какой-то странной улыбкой:
— Если я буду говорить и рассказывать тебе о том, что я представляю себе, то мне будет легче. Забыть я не могу, но мне будет легче.
Эрменгарда почувствовала, что какой-то клубок подступает к горлу и слезы навертываются у нее на глазах.
— Лавиния и Джесси закадычные друзья, — хрипло проговорила она. — Я бы желала, чтобы ты была моим закадычным другом. Хочешь подружиться со мной? Ты самая умная, а я самая глупая во всей школе, но я… я так полюбила тебя!
— Я очень рада, что ты меня любишь, — сказала Сара. — Да, мы будем друзьями. И знаешь что? — прибавила она с просветлевшим лицом. — Я буду помогать тебе учить французские уроки.
IV. ЛОТТИ
Если бы у Сары был другой характер, то десять лет, которые она должна была провести в школе мисс Минчин, принесли бы ей не пользу, а вред. С ней обращались скорее как с почетной гостьей, чем как с воспитанницей. Если бы она была упряма и высокомерна, это постоянное баловство и лесть могли бы совсем испортить ее и сделать невыносимой для других. А если бы она была ленива, то не выучилась бы ничему. Мисс Минчин в глубине души не любила Сары, но она была женщина практичная и дорожила такой выгодной воспитанницей. Ведь если сделать или сказать ей что-нибудь неприятное, она, пожалуй, не захочет оставаться в школе. Стоит ей только написать отцу, что ей живется плохо, и капитан Кру тотчас же возьмет ее — мисс Минчин прекрасно знала это. А потому она постоянно хвалила Сару и позволяла ей все что угодно. Мисс Минчин была уверена, что каждый ребенок, с которым так обращаются в школе, будет любить ее. А потому Сару хвалили за все: за ее успехи в ученье, за прекрасные манеры, за доброту к подругам, за щедрость, если она давала нищему шесть пенсов из своего туго набитого кошелька. Каждым самым обыкновенным поступком ее восхищались, как будто она сделала что-то особенное, и, не будь Сара умна, она превратилась бы в очень неприятную и себялюбивую девочку. Но у Сары был ясный ум: она понимала себя и свое положение и иногда рассуждала об этом с Эрменгардой.
— Многое у людей зависит от случайностей, — как-то раз сказала она ей. — Мне посчастливилось. Случилось так, что я всегда любила читать и учиться и хорошо запоминала выученное. Случилось, что обо мне с самого рождения заботился добрый, милый, умный отец и давал мне все, чего бы я ни пожелала. Может быть, у меня на самом деле дурной характер, а не сержусь я только потому, что у меня есть все нужное, и потому, что все добры ко мне. Не придумаю даже, как узнать, хорошая я девочка или дурная. Может быть, у меня отвратительный характер, но никто никогда не узнает этого, потому что не будет случая узнать.
— И у Лавинии нет никаких случаев, — ответила Эрменгарда, — а между тем у нее отвратительный характер.
Сара потерла кончик носа, как бы раздумывая над замечанием Эрменгарды.
— Может быть, это потому, что Лавиния растет, — наконец сказала она.
Сара вспомнила слова мисс Амелии, которая как-то говорила, что Лавиния растет слишком быстро и это имеет дурное влияние на ее здоровье и расположение духа.
У Лавинии был на самом деле дурной характер. Она страшно завидовала Саре. До ее поступления Лавиния занимала первое место в школе и все подчинялись ей, так как она умела быть очень неприятной, если кто-нибудь осмеливался идти против нее. Она обращалась гордо и презрительно с маленькими и держала себя слишком важно с девочками постарше, которые могли быть ее подругами. Она была красива, одевалась лучше других и потому шла всегда впереди всех, когда воспитанницы образцовой школы отправлялись по парам в церковь или на прогулку. Но когда приехала Сара со своими бархатными кофточками, собольими муфтами и страусовыми перьями, мисс Минчин распорядилась, чтобы во время этих торжественных выводов первое место во главе всей школы занимала Сара. И это было уж очень обидно Лавинии, а потом пошло еще хуже. Оказалось, что Сара тоже может иметь влияние на других и ей тоже начинают подчиняться, но не потому, что она умеет быть неприятной, а потому, что никогда не прибегает к этому средству.
— В Саре Кру хорошо то, что она ни крошечки не важничает, — сказала раз Джесси, оскорбив этим замечанием до глубины души своего «закадычного» друга. — А ведь она могла бы, Лавви. Если бы у меня было столько хороших вещей и если бы все так ухаживали за мной, то я, право, начала бы важничать — так, немножко. Противно смотреть, как мисс Минчин выставляет ее, когда к кому-нибудь приезжают родные.
«Пойдите в гостиную, дорогая Сара, и расскажите м-с Месгрев об Индии», — передразнила Лавиния мисс Минчин. — «У дорогой Сары такой прекрасный французский выговор. Она должна поговорить по-французски с леди Питкин…» А дорогая Сара выучилась французскому языку не в школе, и восхищаться тут нечем. Она сама говорит, что никогда не училась ему и привыкла говорить по-французски только потому, что постоянно слышала, как говорил ее отец. А этот отец — вот редкость-то! — офицер в Индии. Как будто ничего не может быть выше этого!
— Он охотился на тигров, — сказала Джесси. — Он сам убил того тигра, шкура которого лежит в комнате Сары. Вот почему Сара так любит эту шкуру. Она ложится на нее, гладит голову тигра и разговаривает с ним, как с кошкой.
— Она всегда делает какие-нибудь глупости, — резко сказала Лавиния. — Моя мама говорит, что очень глупо представлять себе разные вещи. Она говорит, что из Сары Кру выйдет большая оригиналка.
Сара действительно не «важничала». Она относилась дружески ко всем девочкам и щедро делилась с ними всем, что у нее было. Она никогда не обижала маленьких, которые привыкли исполнять приказания и выносить презрительное обращение зрелых леди десяти — двенадцати лет. Сара относилась к этим крошкам с любовью. Когда они падали и начинали тереть колени, она утешала, ласкала их и вынимала из кармана конфетку или что-нибудь другое способное усладить их горе. И она никогда не оскорбляла их самолюбия презрительным намеком на их года.
— Что же из того, что ей четыре года? — резко сказала она Лавинии, когда та — как ни грустно сознаться в этом — отшлепала Лотти и назвала ее младенцем. — Пройдет год, и ей будет пять, еще год — шесть лет. А через шестнадцать, всего только через шестнадцать лет ей уже будет двадцать.
— Боже, как мы хорошо считаем! — воскликнула Лавиния.
На самом деле нельзя было отрицать, что четыре и шестнадцать равны двадцати, а двадцать лет — такой возраст, о котором не дерзали мечтать даже самые смелые девочки.
И маленькие боготворили Сару. Она часто приглашала в свою комнату этих презираемых всеми крошек. Она позволяла им играть с Эмили и угощала их жиденьким, очень сладким чаем из чашечек Эмили, на которых были нарисованы хорошенькие голубые цветочки. Никогда ни у одной куклы не было такого чудного сервиза! А сама Сара настоящая королева, даже богиня. К такому заключению пришли все учившие азбуку девочки.
Лотти Лег обожала Сару до такой степени, что, не будь у той любящего сердечка, эта четырехлетняя крошка, наверное, надоела бы ей. Когда мама Лотти умерла, молодой, легкомысленный папаша отдал девочку в школу, потому что положительно не знал, что с ней делать. А так как с Лотти обращались с самого рождения как с любимой куклой или балованной собачкой, то из нее вышло ужасное маленькое создание. Когда она хотела или не хотела чего-нибудь, то сейчас же начинала плакать и кричать. А так как ей всегда хотелось того, чего ей нельзя было дать, и, наоборот, не хотелось того, что было необходимо, то ее пронзительный голосок и заунывные вопли постоянно слышались то в одной части дома, то в другой.
Какими-то таинственными путями Лотти узнала, что если девочка очень рано лишится матери, то ее нужно жалеть и всячески баловать. Должно быть, она слышала, как это говорили большие, когда умерла ее мама. И Лотти старалась извлечь как можно больше пользы из своего положения.
Раз, идя в гостиную, Сара услыхала голос мисс Минчин и голос мисс Амелии. Они употребляли все силы, чтобы заставить замолчать какую-то девочку, заливавшуюся сердитым плачем и, по-видимому, не желавшую остановиться. И она завывала так пронзительно, что мисс Минчин принуждена была, хоть и с большим достоинством, кричать, чтобы быть услышанной.
— О чем она ревет? — громовым голосом спросила она.
— О-о-о! — услыхала Сара. — У ме-ня нет ма-м-мы!
— Перестань, Лотти! — взвизгнула мисс Амелия. — Перестань, моя милочка. Пожалуйста, не плачь!
— О! О! О! — еще пронзительнее завыла Лотти. — У меня нет ни-ка-кой мам-м-мы!
— Ее следует высечь! — объявила мисс Минчин. — Я высеку тебя, негодная девчонка!
Лотти заревела еще громче, а голос мисс Минчин, постепенно повышаясь, загремел, как гром. Потом она вдруг в бессильном негодовании соскочила с кресла и бросилась из комнаты, оставив мисс Амелию улаживать дело, как знает.
Сара стояла в передней, раздумывая, не войти ли ей в комнату; она накануне познакомилась с Лотти и думала, что ей, может быть, удастся успокоить девочку.
Выйдя из гостиной, мисс Минчин, к величайшему своему неудовольствию, увидала Сару. Ей было неприятно, что Сара слышала, как она отчитывала Лотти. Она сознавала, что кричала слишком громко и что тон ее был не совсем приличен.
— Ах, это вы, Сара! — сказала она, стараясь улыбнуться.
— Я остановилась, услыхав, что Лотти плачет, — объяснила Сара. — Я подумала, что мне, может быть, удастся успокоить ее. Можно мне попробовать, мисс Минчин?
— Да, если хотите, — процедила сквозь зубы мисс Минчин, но, заметив, что ее суровый вид испугал Сару, снова улыбнулась и сказала уже гораздо мягче: — Вы умная девочка и, пожалуй, сумеете справиться с нею. Войдите.
И мисс Минчин ушла.
Войдя в комнату, Сара увидала, что Лотти лежит на полу и, горько рыдая, изо всей силы колотит по нему своими толстыми ножками, а мисс Амелия с красным потным лицом стоит в совершенном отчаянии на коленях, наклонившись над ней.
Лотти помнила, что, живя дома, она всегда начинала плакать и колотить об пол ногами, когда ей хотелось чего-нибудь, и что это средство всегда помогало ей. А потому она постоянно прибегала к нему и в школе. Бедная же толстая мисс Амелия совсем растерялась и пробовала то одно, то другое средство, стараясь успокоить ее.
— Бедная, милая крошка! — говорила она. — Я знаю, что у тебя нет мамы, бедняжка! — А потом вдруг начинала совсем другим тоном: — Замолчи, Лотти! Если ты не замолчишь, я накажу тебя!.. Бедный ангельчик! Опять? Опять? Вот ты увидишь, что я высеку тебя, скверная, отвратительная девчонка! Непременно высеку!
Сара тихо подошла к ним. Она не знала, что будет делать, но как-то смутно чувствовала, что не следует говорить с Лотти то грозно, то нежно и таким возбужденным тоном.
— Мисс Амелия, — тихонько сказала она, — мисс Минчин позволила мне попробовать успокоить ее. Можно?
Мисс Амелия обернулась и беспомощно взглянула на нее.
— Неужели вы думаете, что вам удастся? — прошептала она.
— Не знаю, удастся ли мне, — также шепотом ответила Сара, — но я хочу попробовать.
Облегченно вздохнув, мисс Амелия с трудом поднялась с колен, а толстенькие ножки Лотти продолжали изо всей силы барабанить по полу.
— Если вы уйдете из комнаты, — шепнула Сара, — я останусь с ней.
— О, Сара! — чуть не плача сказала мисс Амелия. — У нас никогда не бывало такой ужасной воспитанницы. Не знаю, будем ли мы в состоянии держать ее в школе.
И, сказав это, она вышла из комнаты очень довольная, что может со спокойным сердцем сделать это.
Сара стояла некоторое время над сердито завывавшей Лотти и молча смотрела на нее, а потом тоже села на пол рядом с ней и стала ждать. Она не говорила ничего, и в комнате раздавались только пронзительные вопли Лотти. Это было новостью для мисс Лег: когда она начинала плакать, ее обыкновенно то бранили, то упрашивали, то угрожали ей, то ласково уговаривали ее. Так бывало всегда, и она привыкла к этому. А лежать на полу и стучать ногами, когда около вас сидит кто-то, по-видимому, не обращая на вас никакого внимания, по меньшей мере странно. Лотти открыла свои крепко зажмуренные глазки, из которых лились слезы, чтобы узнать, кто это, и увидала, что около нее сидит тоже девочка. Но у этой девочки есть Эмили и много других хороших вещей. И она смотрит совершенно спокойно, как будто думая о чем-то. Замолчав на несколько секунд, чтобы ознакомиться с положением дела, Лотти решила, что пора приняться за прежнее. Но тишина в комнате и спокойное лицо Сары сделали свое дело, и первый вопль мисс Лег вышел довольно натянутый.
— У ме-ня нет ни-ка-кой мам-м-мы! — объявила она, но голос ее был уже далеко не так громок и решителен, как прежде. Сара спокойно, но с участием взглянула на нее.
— И у меня нет, — сказала она.
Это было так неожиданно, что Лотти остановилась, совсем пораженная. Она опустила ноги, перевернулась и устремила глаза на Сару. Увидав или услыхав что-нибудь новое, ребенок сейчас же переставал плакать. К тому же Лотти не любила ни мисс Минчин, которая была слишком строга, ни мисс Амелию, которая была безрассудно снисходительна, а Сара ей нравилась, хоть она и мало знала ее. Лотти, в сущности, не хотелось забыть о своем горе, но слова Сары развлекли ее, и она, капризно всхлипнув, спросила:
— Где же она?
Сара помолчала с минуту. Ей говорили, что ее мама на небе, и она, после долгих размышлений, составила себе свое собственное представление об этом.
— Она на небе, — ответила она, — но я уверена, что она приходит оттуда, чтобы взглянуть на меня, хоть сама я и не вижу ее. То же самое делает и твоя мама. Может быть, они обе видят нас теперь. Может быть, они обе здесь, в комнате.
Лотти села и огляделась кругом. Это была хорошенькая кудрявая девочка с голубыми, как незабудки, глазами. Если ее мама смотрела на нее в продолжение последнего получаса, то, наверное, должна была прийти к заключению, что у нее далеко не ангельский характер.
А Сара продолжала рассказывать, и Лотти невольно заслушалась ее. Ей тоже говорили, что ее мама на небе и что у нее есть крылья; ей показывали и картинки, на которых были нарисованы ангелы в белых одеждах. Но Сара рассказывала иначе, гораздо живее, как будто знала это чудное место и тех, кто живет там.
Что бы ни стали рассказывать Лотти, она все равно перестала бы плакать и начала слушать; но эта история понравилась ей больше других. Она пододвинулась к Саре и жадно ловила каждое ее слово до тех пор, пока та не кончила. А кончила она, по мнению Лотти, слишком скоро. И это было очень неприятно ей.
— Я тоже хочу туда! У меня нет никакой мамы в школе! — воскликнула она, и нижняя губка ее задрожала и стала опускаться.
Увидав этот зловещий признак, Сара взяла Лотти за руку и нежно прижала ее к себе.
— Я буду твоей мамой, — сказала она. — Мы будем играть, как будто ты моя дочка. А Эмили станет тогда твоей сестрой.
Лотти улыбнулась, и ямочки появились у нее на щеках.
— Моей сестрой? — спросила она.
— Конечно, так, — ответила Сара, вскочив с пола. — Пойдем и расскажем ей, а потом я умою и причешу тебя.
Лотти с радостью согласилась и побежала с Сарой наверх, по-видимому, совсем забыв, что единственной причиной разыгравшейся в гостиной трагедии и появления величественной мисс Минчин был отказ ее, Лотти, умыться и причесаться к завтраку.
И с этого дня Сара стала ее приемной матерью.
V. БЕККИ
Сара великолепно рассказывала разные волшебные сказки, да и сама умела выдумывать их. И популярность ее среди воспитанниц возросла главным образом благодаря этому дару, а не тому, что она была богата и занимала всегда и всюду первое место. Лавиния и некоторые другие воспитанницы завидовали Саре, но, слушая ее, невольно поддавались очарованию.
Всякий учившийся в школе знает, как ценится там тот, кто знает много сказок и умеет рассказывать их, как за ним ухаживают, как упрашивают рассказать что-нибудь и как жадно ловят каждое его слово. А Сара не только умела, но и любила рассказывать. Когда, стоя или сидя посреди девочек, она начинала выдумывать какую-нибудь удивительную историю, зеленые глаза ее расширялись и сверкали и она делала жесты, то повышая, то понижая голос. Сара забывала тогда, что рассказывает жадно слушающим ее детям; она видела волшебниц или королей, королев и прекрасных дам, о которых говорила, она жила их жизнью. Иногда, кончив какую-нибудь сказку, Сара, задыхаясь от волнения, прикладывала руку к груди и с улыбкой шептала как бы про себя:
— Когда я рассказываю, мне кажется, что это не выдумано, а происходит на самом деле. Так же ясно, как вас, как вот эту комнату, вижу я всех, про кого говорю, а сама становлюсь по очереди то тем, то другим из них. Это очень странно!
Раз в пасмурный зимний день, года два спустя после своего поступления в школу, Сара поехала кататься. Вернувшись назад и выходя из экипажа в своей роскошной бархатной, окутанной мехом кофточке, она увидела в садике какую-то грязную девочку, которая, широко открыв глаза и вытянув шею, внимательно глядела на нее через решетку. Робкое и в то же время возбужденное лицо этой девочки привлекло внимание Сары, и она взглянула на нее еще раз, а взглянув, улыбнулась.
Сара улыбалась всем.
Но обладательница грязного лица и широко открытых глаз, должно быть, испугалась, как бы ей не пришлось отвечать за то, что она смотрит на такую важную воспитанницу. И, бросившись в кухню, она исчезла так быстро, что Сара невольно бы рассмеялась, если бы эта девочка не казалась такой несчастной и запуганной.
В тот же день вечером Сара, окруженная слушательницами, сидела в уголке класса и рассказывала одну из своих волшебных сказок. Вдруг та же самая девочка робко вошла в комнату, держа в руках слишком тяжелый для нее ящик с углем. Поставив его около камина, она опустилась на колени и начала подкладывать уголь и выгребать золу.
Теперь она была не такая грязная, как днем, но казалась такой же испуганной. Она, по-видимому, боялась смотреть на воспитанниц и не хотела дать им заметить, что слушает сказку. Она клала уголь очень осторожно, стараясь не стучать, и выгребала золу очень тихо. Но Сара тотчас же увидала, что сказка сильно заинтересовала ее и что она нарочно делает все очень медленно, в надежде услыхать побольше. И, заметив это, Сара стала говорить громче.
— Русалки тихо плыли, отражаясь в прозрачной зеленой воде, — рассказывала она, — и тянули за собой сеть, в которой были вплетены крупные жемчужины, найденные в глубине моря. А принцесса сидела на белом утесе и смотрела на них.
Это была чудная сказка про принцессу, которую полюбил морской король и которая ушла к нему и стала жить с ним в сверкающем дворце на дне моря.
Маленькая служанка вымела золу раз, потом другой и наконец третий. И когда она вымела ее в третий раз, чудная сказка так очаровала ее, что она забыла обо всем на свете и, присев на пятки, сжала щетку в руке. А Сара продолжала рассказывать, и до того живо, что бедная девочка как бы видела перед собою таинственные пещеры в морском глубине, освещенные нежным голубоватым светом и выстланные песком из чистого золота. Ей казалось, что странные морские цветы и трава качаются около нее, а издали доносятся тихое пение и музыка. Щетка выпала из загрубевшей от работы руки маленькой служанки.
— Она слушала, — сказала Лавиния, взглянув на нее,
Преступница вскочила, подняла щетку, схватила ящик с углем и, как перепуганный заяц, в одно мгновение исчезла.
Сара рассердилась на Лавинию.
— Я знала, что эта девочка слушает, — сказала она. — Почему же ей нельзя слушать?
Лавиния грациозно покачала головой.
— Не знаю, как бы взглянула твоя мама, будь она жива, если бы ты вздумала рассказывать сказки прислуге, — сказала она. — Моей маме это во всяком случае было бы неприятно.
— А я уверена, что моя мама позволила бы мне это, — горячо возразила Сара. — Сказки — для всех… Пойдем, Лотти!
И Сара вышла из комнаты, надеясь встретить маленькую служанку, но той не видно было нигде.
— Какая это девочка топит камины? — спросила вечером Сара у Мариетты.
— Ах, хорошо, что mademoiselle Сара обратила на нее внимание. Это жалкая, одинокая девочка. Она поступила на место судомойки, но на нее взваливают всякую работу. Она чистит сапоги и решетки каминов, таскает вверх и вниз по лестнице тяжелые ящики с углем, моет полы и окна и исполняет приказания всех и каждого. Мариетте от души жаль ее. Она очень робка, и если заговорить с ней, она так вытаращивает свои бедные, испуганные глаза, что кажется, как будто они сейчас выскочат у нее из головы.
— Как ее зовут? — спросила Сара. Она сидела около стола и, опершись подбородком на руки, внимательно слушала.
— Ее зовут Бекки. Чуть не через каждые пять минут внизу кричат: «Бекки, сделай то!», «Бекки, сделай это!» Мариетта постоянно слышит это.
После ухода Мариетты Сара сидела некоторое время, смотря на огонь и думая о Бекки. У нее в уме начинала складываться сказка, в которой та была несчастной героиней. По лицу Бекки можно было подумать, что она никогда не наедается досыта; даже глаза у нее были какие-то голодные.
Сара надеялась, что ей удастся встретиться и поговорить с нею; но хоть иногда ей и случалось видеть мельком, как Бекки бежала то вверх, то вниз по лестницам, но поговорить с ней не было никакой возможности. Она всегда страшно торопилась и так боялась попасться кому-нибудь на глаза, что старательно избегала всяких встреч.
Однако через несколько недель, тоже в пасмурный день, желание Сары исполнилось. Войдя в свою гостиную, она увидала странное зрелище. На ее любимом мягком кресле, стоявшем около камина, сидела Бекки. Нос ее был перепачкан в угле, несколько пятен от угля было на фартуке, ее чепчик сполз на одну сторону, а на полу, около нее, стоял пустой ящик из-под угля. Положив голову на подушку, Бекки крепко спала, утомившись, должно быть, от тяжелой, непосильной работы.
Ее послали наверх убирать спальни. Их было очень много, и она все утро бегала то туда, то сюда. Спальню и гостиную Сары она оставила под конец. Комнаты других воспитанниц были меблированы просто, и в них стояли лишь самые необходимые вещи. А гостиная Сары казалась Бекки необыкновенно роскошной, хотя на самом деле это была только хорошенькая, светлая комнатка. Но в ней стояли диван и низкое мягкое кресло; в ней были картины, книги и редкие вещицы из Индии, в камине всегда горел веселый огонек, и Эмили величественно восседала на своем собственном кресле. Бекки приберегала комнаты Сары к концу, потому что любила бывать в них. И каждый раз, входя сюда, она садилась на несколько минут в мягкое кресло, около камина, и думала о Саре. Ах, как счастлива эта богатая мисс Кру, у которой столько великолепных вещей и которая ездит кататься в роскошных шляпах и кофточках!
Теперь Бекки тоже села в кресло. И так хорошо стало ее бедным усталым ногам, такое блаженное чувство покоя охватило ее, что все ее утомление сразу прошло. А от огня, пылавшего в камине, какая-то приятная истома все больше овладевала ею. Легкая улыбка промелькнула у нее на губах, голова ее опустилась на подушку, глаза закрылись, и она заснула.
Сара вошла в гостиную всего минут через десять после этого, но Бекки успела уже так крепко заснуть, что казалось, будто она, как Спящая красавица, спит целые сотни лет. Однако по наружности бедная Бекки нимало не походила на Спящую красавицу. Это была маленькая, некрасивая, измученная непосильной работой девочка.
Сара казалась сравнительно с ней существом из другого мира, до того велика была разница между ними.
В этот день был урок танцев, а эти уроки считались в школе важным событием. Воспитанницы одевались для них в самые лучшие свои платья, а так как Сара танцевала очень хорошо и учитель всегда ставил ее впереди, то Мариетта старалась, чтобы она была как можно наряднее.
Теперь на Саре было розовое платье, а на ее черные волосы Мариетта надела венок из розовых бутонов. Сара выучила новый прелестный танец и скользила, и порхала по зале, как большая розовая бабочка. На лице ее была радостная улыбка, и она раскраснелась от танцев и удовольствия.
Она легко вбежала в комнату и увидала Бекки со сдвинутым на бок чепчиком.
— Бедняжка! — прошептала Сара. Она нисколько не рассердилась, что на ее хорошеньком любимом кресле сидит девочка в грязном, перепачканном в угле платье. Она даже обрадовалась, увидав Бекки. Теперь, когда несчастная героиня ее сказки проснется, с ней можно будет поговорить. Сара тихонько подошла к ней и остановилась, смотря на нее. Бекки слегка всхрапнула.
«Хорошо, если бы она проснулась сама, — подумала Сара. — Мне не хотелось бы будить ее, но мисс Минчин рассердится, если увидит ее здесь. Подожду еще немножко».
Она села на стул и, болтая своими розовыми ногами, задумалась, не зная, что делать. Мисс Амелия могла войти каждую минуту, и тогда Бекки достанется.
«Но она так устала, — думала Сара, — так ужасно устала!»
В эту минуту маленький уголек вывел ее из затруднения. Он отломился от большого куска и упал на решетку. Бекки вздрогнула и открыла глаза. Господи, что это такое?.. Неужели она заснула?
Она присела только на минутку, наслаждаясь теплом и отдыхом, и вдруг — какой ужас! — ее застали спящей! Около нее, точно розовая бабочка, сидит мисс Кру и смотрит на нее!
Бекки вскочила и схватилась за свой чепчик. Он сполз ей на ухо, и она порывисто сдвинула его на другой бок. Господи, что-то будет с нею теперь за то, что она осмелилась заснуть в кресле мисс Кру? Ей, наверное, откажут от места и не заплатят жалованья!
У Бекки вырвался похожий на рыдание вздох.
— О, мисс! — заикаясь, проговорила она. — О, мисс, простите меня! Пожалуйста, простите!
Сара вскочила со стула и подошла к ней.
— Не бойся, — ласково сказала она. — Это ничего не значит.
— Я заснула нечаянно, мисс, — продолжала Бекки. — От огня было тепло, а я так устала!
Сара засмеялась и положила руку ей на плечо.
— Я понимаю, — сказала она, — ты устала и потому не могла удержаться и не заметила, как-заснула. Ты и теперь еще не совсем проснулась.
Бекки с изумлением глядела на Сару. Никто никогда не говорил с ней так ласково. Она привыкла выслушивать приказания и брань и получать толчки. А эта маленькая мисс, вся в розовом, смотрит на нее с такой добротой, как будто она совсем не виновата, как будто она имеет право устать и даже заснуть! И прикосновение маленькой нежной ручки к ее плечу казалось Бекки чем-то необыкновенным.
— Вы… вы не сердитесь на меня, мисс? — пробормотала она. — Вы не скажете хозяйке?
— Нет! — воскликнула Сара. — Конечно, не скажу!
На лице Бекки было выражение такого ужаса, что Саре было тяжело смотреть на нее.
— По-настоящему между нами нет никакой разницы, — прибавила она. — Я такая же девочка, как ты. Ведь это простая случайность, что я не ты, а ты не я.
Бекки не поняла ни слова: такие мысли были недоступны ей. «Случайность?» Должно быть, маленькая мисс говорит про какой-нибудь «несчастный случай». Верно, кто-нибудь упал с лестницы или кого-нибудь переехали и отвезли в больницу.
— Случайность, мисс? — почтительно проговорила она. — Неужели?
— Конечно, так, — ответила Сара и с минуту задумчиво глядела на нее, а потом переменила разговор, видя, что Бекки не понимает ее.
— Кончила ты свою работу? — спросила она. — Можешь ты побыть здесь немножко?
Бекки с трудом перевела дыхание.
— Здесь, мисс? Я?
Сара подбежала к двери, отворила ее и огляделась по сторонам.
— Тут нет никого, — сказала она. — Если ты кончила убирать спальни, то побудь у меня немного. Я думала…, ты, может быть, хочешь кусочек сладкого пирога?
Следующие десять минут показались Бекки каким-то чудным сном. Сара отворила шкаф, дала ей большой кусок пирога и с большим удовольствием смотрела, как та жадно ела его. Она расспрашивала Бекки и смеялась, так что страх маленькой служанки мало-помалу прошел и она, набравшись смелости, тоже решилась задать Саре один вопрос.
— Это… — начала она, с восхищением смотря на ее розовое платье, — это самое лучшее ваше платье?
— Это одно из платьев, которые я надеваю на уроки танцев, — ответила Сара. — Оно очень хорошенькое правда?
В течение нескольких секунд Бекки не могла выговорить ни слова от изумления, а потом сказала:
— Раз я видела принцессу. Я стояла на улице вместе с народом и смотрела, как богатые господа подъезжали к театру. На одну леди все смотрели больше, чем на других, и говорили, что это принцесса. Все было у нее розовое — платье, накидка, цветы. Я сейчас же вспомнила о ней, когда увидала вас, мисс. Вы очень похожи на нее.
— Я часто думала, — тихо проговорила Сара, — что хорошо быть принцессой. Не знаю, как чувствуют себя тогда. Я, может быть, попробую представить себе, что я принцесса.
Бекки с восторгом глядела на нее, хоть опять-таки ничего не понимала.
Сара на минуту задумалась, а потом снова заговорила с нею.
— Бекки, — спросила она, — ты слушала, когда я рассказывала сказку?
— Да, мисс, — созналась, немного встревожившись, Бекки. — Я знаю, что мне не следовало слушать, но сказка была такая хорошая, что я не могла удержаться.
— Я очень рада, что ты слушала ее, — сказала Сара. — Когда рассказываешь сказки, то всегда хочется, чтобы их слушали с удовольствием. Рассказать тебе эту сказку до конца?
Бекки снова с трудом перевела дыхание.
— Мне?! — воскликнула она. — И я узнаю все о морском короле… и о маленьких русалочьих детях, которые плавают и смеются… а в волосах у них блестят звездочки?
Сара кивнула головой.
— Теперь тебе, должно быть, некогда слушать, — сказала она, — но если я буду знать, в какое время ты убираешь мои комнаты, то постараюсь приходить сюда и понемножку рассказывать тебе, пока не дойду до конца. Это очень длинная сказка, и я каждый раз прибавляю к ней еще что-нибудь новенькое.
— Тогда я не буду чувствовать, как тяжел ящик с углем, — прошептала Бекки, — не буду обращать внимание на брань и побои кухарки. У меня будет о чем думать, если вы расскажете мне эту сказку.
— Да, я расскажу тебе все, — подтвердила свое обещание Сара.
Когда Бекки пошла вниз, эта была уже не та Бекки, которая поднималась наверх, сгибаясь под тяжестью ящика с углем. В кармане уже лежал запасной кусок сладкого пирога, она была сыта, и ей было тепло, но не только от пирога и от огня. Что-то другое напитало и согрело ее, и это другое была доброта Сары.
После ухода Бекки Сара присела на край стола. Она поставила ноги на стул, оперлась локтями на колени, а подбородком на руки.
— Если бы я была принцесса, — прошептала она, — настоящая принцесса, то я могла бы давать другим все, что им нужно. — Но даже воображая себя принцессой, она желала сделать кое-что. Вот от каких пустяков была счастлива Бекки! [*]
[*] — Н. М. Демурова перевела окончание этого абзаца гораздо точнее и ближе к оригиналу: «— Будь я принцессой… настоящей принцессой, — прошептала она, — я бы щедро одаривала народ. Но даже если я буду принцессой, я все же только в своем воображении смогу хоть что-то дарить людям. Вот как сейчас! Бекки так обрадовалась, словно целое состояние получила. Вот что: буду делать людям приятное — ведь это все равно, что щедро осыпать их дарами. Так я сейчас и сделала.».
VI. АЛМАЗНЫЕ РОССЫПИ
Вскоре после этого Сара получила известие, взволновавшее не только ее, но и всю школу и служившее в течение нескольких недель предметом самых оживленных толков.
В своем последнем письме капитан Кру сообщил дочери поразительную новость. Его близкий друг, с которым он в детстве учился в одной школе, неожиданно приехал в Индию, чтобы повидаться с ним. Он купил большой участок земли, на котором были потом найдены алмазные россыпи. Их уже начали разрабатывать, и по всему видно, что друг его станет обладателем такого богатства, от одной мысли о котором может закружиться голова. А так как он любит его, капитана Кру, то и предлагает ему сделаться его партнером и разделить с ним это богатство.
Вот все, что поняла Сара из письма отца.
Всякое другое предприятие, как бы выгодно оно ни было, не представляло бы большого интереса ни для нее, ни для школы. Но алмазные россыпи были как будто взяты из «Тысячи и одной ночи», и никто не мог относиться к ним равнодушно.
Саре они казались чем-то волшебным, и она часто описывала Эрменгарде и Лотти лабиринт перекрещивающихся глубоко в недрах земли галерей, на стенах и потолках которых сверкали драгоценные камни. И странные темнокожие люди с тяжелыми кирками добывали их оттуда.
Эрменгарда приходила в восторг, слушая Сару, а Лотти требовала, чтобы ее приемная мама рассказывала ей про алмазные копи каждый вечер.
Лавиния завидывала Саре, но говорила Джесси, что не верит в существование алмазных россыпей.
— У моей мамы есть кольцо с бриллиантом, а это тот же алмаз, только иначе граненный, — говорила она. — Оно стоит сорок фунтов стерлингов, а между тем камень совсем небольшой. Если бы существовали алмазные россыпи, то люди разбогатели бы до смешного.
— Может быть, и Сара разбогатеет до того, что станет смешна, — с улыбкой заметила Джесси.
— Она смешна и без богатства, — фыркнула Лавиния.
— Мне кажется, ты ненавидишь ее, — заметила Джесси.
— Нет, не ненавижу, — отрезала Лавиния. — Но я не верю в алмазные россыпи.
— Однако ведь откуда-нибудь да добывают же люди алмазы, — возразила Джесси. — А знаешь, Лавиния, что говорит Гертруда, — прибавила она, снова усмехнувшись.
— Конечно, не знаю, да и не интересуюсь нисколько, если дело идет об этой вечной Саре.
— Да, о ней. Ты знаешь, что она любит придумывать что-нибудь необыкновенное. Теперь она представляет себе, как будто она принцесса, и старается держать себя так даже в классе. Она говорит, что это помогает ей лучше учить уроки. Ей хочется, чтобы и Эрменгарда представляла себя принцессой, но та считает себя слишком толстой для этого.
— Да, она слишком толста, — сказала Лавиния, — а Сара слишком худа.
Джесси, конечно, и на этот раз не могла не засмеяться.
— Сара говорит, что тут дело не в наружности или богатстве, а в мыслях и поступках.
— Она, вероятно, воображает, что могла бы быть принцессой даже и в том случае, если бы была нищей, — сказала Лавиния. — Станем называть ее «ваше королевское высочество».
Уроки в этот день уже кончились, и приятельницы сидели в классе около камина. Это время дня особенно любили все девочки. Мисс Минчин и мисс Амелия пили, по окончании уроков, чай в своей столовой, недоступном святилище для учениц. В эти часы старшие девочки вели самые задушевные разговоры, поверяли друг другу самые сокровенные тайны, в особенности, если маленькие не ссорились и не бегали с визгом и криком, что, надо сознаться, они проделывали почти всегда.
Когда маленькие поднимали шум, старшие обыкновенно останавливали их, причем обращались с ними не особенно вежливо. Они знали, что если шум не прекратится, то явится мисс Минчин или мисс Амелия и расстроит все их удовольствие.
Еще не успела Лавиния окончить свою фразу, как дверь отворилась и вошли Сара с Лотти, которая всюду ходила за ней по пятам, как маленькая собачка.
— Вот она — и с этой отвратительной девчонкой! — шепнула Лавиния. — Если Сара так любит ее, то почему не держит у себя в комнате? Не пройдет и пяти минут, как она заревет.
Лотти внезапно почувствовала непреодолимое желание поиграть в классной комнате и попросила свою приемную маму пойти туда с нею. Войдя в класс, Лотти присоединилась к маленьким, игравшим в уголку, а Сара села на подоконник и, развернув книгу, стала читать.
Это была история французской революции, и девочка забыла обо всем на свете, читая описание мук, какие выносили заключенные в Бастилии. Эти несчастные провели столько лет в тюрьме, что, когда их, наконец, освободили, они уже забыли, что на свете есть еще что-нибудь, кроме тюрьмы, и чувствовали себя как во сне. А седые волосы и бороды их были так длинны, что совсем почти закрывали им лица.