Взглянув на часы, я увидел, что уже половина третьего утра, и, чтобы во время вернуться в лагерь, надо было спешить. Найти направление было нетрудно. Ручеек, приведший меня к озеру, впадал в него как раз через щель в скале, на которой я примостился. Мне оставалось лишь следовать вверх по течению. С чувством глубокого удовлетворения пустился я обратно, радуясь важности сделанных мною открытий. Самым важным, разумеется, было открытие освещенных пещер и живущих в них каких-то неведомых троглодитов, и, кроме того, я мог еще рассказать об озере и его особенностях. Я мог сообщить, что оно кишело различными таинственными существами, принадлежащими к первичным породам животных, из которых многих мы еще не встречали на плоскогорье. Я шел, с гордостью размышляя о том, что немногим смертным удавалось провести ночь подобным образом и за такой короткий срок внести столько нового в сокровищницу науки.
Погрузившись в эти мысли и совершенно позабыв об окружающей обстановке, я уже почти дошел до середины пути, как вдруг какой-то странный шум, раздавшийся за моей спиной, вернул меня к действительности. Шум напоминал нечто среднее между фырканьем и рычанием и носил самый угрожающий характер. Поблизости от меня, по-видимому, находилось какое-то страшное животное. Но как я ни старался, я не мог ничего разглядеть в густой тьме и, прибавив шагу, снова двинулся вперед. Пройдя с полмили, я услышал, как за моей спиной опять раздалось грозное рычание зверя, на этот раз, однако, явственнее и ближе. Сердце замерло у меня в груди от неожиданной мысли, что жуткая тварь преследует именно меня. Мурашки забегали по телу, волосы стали дыбом. То, что все здешние монстры взаимно уничтожали друг друга, казалось мне вполне правильной борьбой за существование, но мысль, что подобное чудовище может гнаться за человеком, венцом творения, как-то не укладывалась в моей голове и казалась прямо невероятной. Снова вспомнилась мне отвратительная, окровавленная пасть чудовища, освещенная факелом лорда Джона, показавшаяся мне тогда страшным видением дантова ада. От страха у меня подогнулись колени, и, разом обессилев, я остановился и тупо уставился на ярко освещенную луной тропинку. Кругом все было тихо, точно в сонном царстве. Там и сям блестели залитые серебристым светом месяца лужайки, да чернели в темноте кусты, больше ничего видно не было. И вдруг среди этого гробового, жуткого молчания снова раздались низкие, горловые, ревущие звуки, но уже несравненно громче и ближе. Сомнений более быть не могло: за мною по пятам гналось какое-то чудовище, настигая меня с каждой минутой.
Я же точно остолбенел и продолжал бессмысленно смотреть вдоль тропинки. Вдруг затрещали кусты, и что-то появилось на противоположном конце только что пройденной мною лужайки. При ярком свете месяца хорошо был виден громадный силуэт моего преследователя. Чудовище передвигалось прыжками, опираясь на могучие задние конечности, подобно кенгуру; передние же лапы его висели в воздухе. Оно оказалось громадных размеров и, вероятно, обладало невероятной силой. Ростом оно было с поднявшегося на задние лапы слона. Но несмотря на колоссальные размеры туловища оно двигалось быстро и проворно. На мгновение я было обрадовался, подумав, что передо мною безвредный травоядный игуанодон, но несмотря на всю неопытность тотчас же понял, что я ошибаюсь. Вместо кроткой оленьей башки трехпалого травоядного я увидел голову квадратной формы, точь-в-точь такую, какую мы все видели при свете факела в ту памятную ночь. По свирепому реву чудовища и упорной погоне я признал в нем кровожадного динозавра, представителя самой хищной из пород, когда-либо существовавших на земле. Я увидел, как животное то и дело опускалось на передние лапы и принималось тщательно обнюхивать землю. Значит, оно искало мой след! Временами оно теряло его, но вскоре снова поднималось и громадными скачками яростно пускалось в погоню за мной.
Даже теперь, при этом воспоминании, меня бросает в холодный пот. Что было делать мне? Я сжимал свое бесполезное птичье ружье, но какую помощь могло оно оказать мне?
Полный отчаяния, я начал глазами искать какое-либо убежище, но, увы, вблизи не оказалось ни скалы, ни надежного дерева, за которым я мог бы укрыться от кровожадного чудовища. Вокруг меня росли одни невысокие кусты, но я знал, что даже большое дерево меня не спасет — чудовищу ничего не стоит одним ударом лапы повалить его точно тоненькую тростинку. Единственное спасение мое заключалось в бегстве. Бежать быстро по кочковатой почве невозможно, но передо мной как раз пролегала твердо утоптанная дорожка. Много таких тропинок, проложенных различными дикими зверями, приходилось нам видеть во время наших экскурсий. Почти не имея себе равных по быстроте бега, я мог надеяться ускользнуть от своего тяжеловесного преследователя. Бросив на землю бесполезное ружье, я пустился бежать так, как не бегал еще никогда в жизни. Все мое тело ныло от усталости, суставы хрустели, горячее дыхание надрывало мои легкие, я задыхался от недостатка воздуха, но я все-таки продолжал мчаться вперед. Наконец, в полном изнеможении я остановился. На мгновение мне показалось, что я избегнул опасности. На тропинке никого не было. Но внезапно снова раздался топот громадных лап, грозное сопение, свист воздуха, вырывающегося из гигантских легких, треск сучьев, и зверь снова очутился позади меня. Нас разделяло всего несколько саженей. Пришел мой конец.
Безумец! Зачем я сперва так долго колебался, чего я ждал? До тех пор, пока животное искало мои следы одним чутьем, оно двигалось медленно и неуверенно. Но когда я побежал, оно увидело меня и с этого момента уже не выпускало меня из вида. Вот оно обогнуло кусты и большими скачками надвигается на меня. При ярком свете месяца грозно блестят его выпуклые глаза, я вижу перед собой его разинутую пасть с громадными острыми клыками; поблескивают когти на его могучих передних лапах. С воплем ужаса я снова кинулся по тропинке. Все громче раздавалось за мной свистящее дыхание чудовища. Затем совсем близко от себя я услышал грузный топот его ног и ждал, что вот-вот оно схватит меня. Но вдруг случилось нечто неожиданное, — я почувствовал, что лечу в какую-то бездну, и потерял сознание.
Как только я очнулся — думаю, что мое обморочное состояние длилось всего несколько минут, — в нос мне ударил сильный смрадный запах. Пошарив в темноте рукой, я наткнулся на что-то похожее на кусок мяса. Вытянув же другую руку я наткнулся на громадную кость. Надо мной виднелся кусочек звездного неба, из чего я заключил, что попал на дно какой-то глубокой ямы. Я медленно поднялся на ноги и начал потихоньку ощупывать себя. Все тело от головы до ног ныло нестерпимо, но, по-видимому, я ничего не поломал себе, и все мои члены остались невредимы. Припоминая обстоятельства, при которых я свалился в яму, я с ужасом взглянул наверх, ожидая встретиться глазами с фигурой чудовища. Однако, к счастью, предчувствие мое не оправдалось. Все было тихо вокруг. Тогда я принялся за осторожный обход и ощупывание своего убежища, куда я как нельзя более кстати провалился. Стены ямы оказались отвесными, дно имело около двадцати футов в диаметре. Оно сплошь было завалено кусками мяса, находившегося в последней стадии разложения. Воздух был спертый, ядовитый. Оступаясь на каждом шагу и спотыкаясь о скользкие куски падали, я неожиданно наткнулся на какой-то твердый предмет, оказавшийся колом, воткнутым в дно ямы. Кол был настолько высок, что рукой я не мог дотянуться до его верхушки; весь он был покрыт густым слоем жира. Неожиданно я вспомнил, что у меня в кармане была коробка с восковыми спичками. Чиркнув спичку, я стал осматриваться. Теперь уже не могло быть никаких сомнений относительно характера ямы. Это была западня, устроенная искусной рукой человеческого существа. Воткнутый в дно ямы кол имел около девяти футов в длину и вверху оказался заостренным. Весь он был черен от крови проткнутых животных. Куски мяса, валявшиеся на дне, представляли собой остатки животных, упавших в яму и извлеченных оттуда с явной целью очистить место для новых жертв. Мне невольно пришли на память слова Чалленджера о том, что на плоскогорье не могут существовать люди, ибо их слабое оружие не оградит их от нападений чудовищ, населяющих плато. Теперь же стало ясно, что это не так уж невозможно. Очевидно, туземцы — кто бы они ни были — устроили себе в узких пещерах такие убежища, куда чудовища, из-за своих размеров, проникнуть не могут. Вместе с тем, будучи неизмеримо развитее остальных обитателей плоскогорья, они догадались устроить западни-ямы, прикрывая их сверху сучьями и расположив на тропинках животных, которых, несмотря на всю их колоссальную физическую силу и ловкость, они нашли способ уничтожать. Человек и тут оказался победителем.
Выбраться по стене наверх не представляло для меня большого труда, однако я не сразу решился на это, опасаясь снова столкнуться лицом к лицу с ужасным зверем, едва не погубившим меня. Как знать, не притаился ли он в близлежащих кустах в ожидании моего появления? Вспомнив, однако, про одну беседу между Чалленджером и Семмерли на тему о привычках и свойствах доисторических животных, я набрался мужества и начал подниматься. Оба профессора держались того мнения, что эти животные совершенно лишены сообразительности. Отсутствием сообразительности они объясняли также исчезновение с лица земли доисторических чудовищ, не сумевших приноровиться к новым условиям жизни.
Если предположить, что чудовище поджидает меня наверху, значит, оно уяснило себе, что со мною произошло, и сумело установить связь между причиной и следствием. Не было ли гораздо вероятнее предположить, что подобное безмозглое существо, руководствующееся исключительно инстинктом при моем внезапном исчезновении отказалось от дальнейшего преследования и, несколько опешив вначале от неожиданности, устремилось за новой добычей. Выбравшись из ямы, я огляделся. Звезды померкли, небо начало светлеть и свежий утренний ветерок приятно пахнул мне в лицо. Не видно было никаких признаков недавнего врага. Я тихонько вскарабкался на край ямы и присел, готовый каждую минуту при малейшей опасности спрыгнуть обратно в свое убежище. Выждав какое-то время в таком положении и успокоенный полной тишиной и наступающим рассветом, я собрался с духом и направился к своей тропинке. Пройдя некоторое расстояние, я нашел свое ружье, а несколько дальше набрел и на путеводный ручеек. То и дело боязливо оглядываясь назад, я продолжал путь домой.
Вдруг в прозрачном и спокойном утреннем воздухе раздался гулкий, короткий треск выстрела. Я приостановился и начал прислушиваться, но больше ничего не услышал. Сначала я испугался, не приключилось ли с моими товарищами какое-нибудь несчастье, но тотчас же нашел более подходящее и естественное объяснение. Уже совершенно рассвело. Несомненно, отсутствие мое было обнаружено. Они, вероятно, решили, что я заблудился в лесу и дали выстрел, дабы указать мне верное направление. Правда, мы решили строго воздерживаться от стрельбы, но раз, по их мнению, я находился в опасности, то они ни перед чем не остановились бы для моего спасения. Мне оставалось только поспешить, чтобы поскорее успокоить их.
Я чувствовал себя страшно утомленным и разбитым и не мог так быстро двигаться как хотел, но, наконец, все же добрался до знакомых мест. Вот налево — убежище птеродактилей, прямо передо мной — поляна, на которой резвились игуанодоны. Вот последняя группа деревьев. Теперь я уже совсем близко от форта Чалленджера. Чтобы рассеять страхи своих друзей, я во весь голос приветствовал их издали. Однако никакого ответа на мое приветствие не последовало. Подозрительная тишина заставила тревожно забиться мое сердце, и я бросился бегом. Вот и наш лагерь, но калитка открыта. Я кинулся в лагерь. Раздирающее душу зрелище представилось моим глазам. Вещи наши валялись в беспорядке на земле; спутники мои исчезли, а около догорающего костра вся трава была залита кровью.
Неожиданность этого нового удара так поразила меня, что я едва не лишился рассудка. Смутно, точно сквозь сон, припоминаю, что я выскочил из лагеря и, бегая вокруг, громко звал своих товарищей. Но, увы, мой зов оставался без ответа. Страшная мысль, что быть может, мне никогда больше не придется увидеться с ними, что до самой смерти осужден я оставаться на этом ужасном месте в полном одиночестве, без всякой надежды когда-либо выбраться из этой проклятой страны, сводила меня с ума. В отчаянии я рвал на себе волосы и бился головой о деревья. Только теперь понял я, какую нравственную поддержку имел я в лице своих товарищей. Теперь я оценил как спокойную самоуверенность Чалленджера, так и колоссальную выдержку и насмешливое хладнокровие Рокстона. Без них я чувствовал себя беспомощным, слабым ребенком, бродящим во тьме. Я не знал, ни куда направить мои стопы, ни что мне предпринять.
XIII. Один
Должно быть, я довольно долго просидел в состоянии оцепенения, но мало-помалу принялся уяснять себе причину таинственного исчезновения моих товарищей. Судя по полному беспорядку, который я застал в лагере, товарищи мои подверглись неожиданному нападению. Очень возможно, что услышанный мною выстрел был дан в момент этого внезапного нападения. Винтовки лежали на земле, причем одна, лорда Рокстона, оказалась разряженной. По одеялам Чалленджера и Семмерли было видно, что их застигли во время сна. Ящики с амуницией и провиантом были разбросаны по лагерю точно так же, как и наши фотоаппараты; однако, все пластинки остались целы. Зато провизия, вынутая нами из ящиков — а провизии было немало — исчезла. Стало быть, по всем признакам, нападение произвели животные, а не люди, не туземцы; последние не преминули бы захватить с собой все, что только оказалось в лагере.
Но если тут орудовали животные или один какой-нибудь зверь, то что же стало с моими друзьями? Будь это дикий зверь, он, просто, пожрал бы их, и тогда остались хотя бы их кости. Правда, кровяная лужа свидетельствовала о жестокости победителя. Чудовище, подобное тому, какое гналось за мной этой ночью, способно было расправиться с человеком также легко, как кошка с мышкою. Но в таком случае остальные бросились бы в погоню и обязательно захватили бы с собой винтовки. Чем больше я старался разгадать эту ужасающую загадку, тем труднее было моему смятенному, усталому мозгу найти подходящее объяснение всему случившемуся. Я принялся обыскивать окружающую чащу, но не нашел никаких следов моих товарищей. Однажды я даже заблудился в лесу и, проплутав с час времени, еле-еле — и то случайно — набрел на дорогу к лагерю.
Вдруг меня осенила мысль, несколько облегчившая мою душу. Я был все-таки не совсем один. У подошвы утеса терпеливо сторожил верный Замбо. Я поспешил к самому краю обрыва и посмотрел вниз. Надежда не обманула меня. Преданный негр, закутанный в одеяло, лежал около костра. Но к моему великому удивлению, он оказался не один. Против него восседал какой-то человек. На мгновение сердце мое забилось от радости при мысли, что это один из моих товарищей каким-то чудом спустившийся с плато. Но при более внимательном взгляде мне пришлось разочароваться. Лучи восходящего солнца осветили незнакомца. Это был краснокожий. Я закричал, что есть мочи, и замахал платком. Замбо тотчас же поднял голову, замахал в ответ рукой и бросился к скале. Вскоре он уже взобрался на верхушку утеса и я рассказал ему о случившемся.
— Их, верно, черт взять в лапы, масса Мэлоун, — ответил он. — Вы пойти в проклятое место, и черт вас всех забрать понемногу. Послушайте моей совет, масса Мэлоун, скорее спускайтесь вниз, пока не поздно, а то он придти за вами тоже.
— Но как же я спущусь, Замбо?
— Взять крепких лиан, масса Мэлоун, перекинуть сюда, а я их прикрепить к дереву. Вот вы иметь тогда мост.
— Мы уже думали об этом, но тут нет таких ползучих растений, которые способны выдержать человека.
— Пусть масса Мэлоун послать за веревками.
— Кого же мне послать и куда?
— Пошлите в деревня к индейцам, сэр. Много есть ремней в деревнях. Тут, внизу индеец, послать его?
— Кто он такой?
— Один из наших краснокожих. Его товарищи обижать его и отнять у него деньги. Он придти обратно, носит письмо еще раз, он принести и веревки.
Возможность отправить письмо! А почему бы и нет? Быть может, он также успеет привести с собой и какую-нибудь помощь? Во всяком случае, из моего письма будет ясно, что мы не даром пожертвовали жизнью; наши заслуги перед наукой найдут должную оценку. У меня уже были написаны два длинных письма. В течение дня я успею написать третье послание, в котором изложу все события вплоть до последнего момента. Индеец, надо надеяться, доставит мои письма по назначению. Приказав Замбо к вечеру подняться опять на скалу, я провел длинный и одинокий день, описывая все приключения последней ночи. Настрочил вместе с тем записку для передачи первому попавшемуся белому купцу или капитану парохода с убедительной просьбой немедленно прислать надежные канаты, так как от этого зависит наша жизнь. Все эти документы я перебросил вечером к Замбо и присоединил к ним также свой кошелек с тремя золотыми монетами, предназначавшимися индейцу. Я велел пообещать последнему еще такую же сумму, если только он принесет нам канаты.
Теперь вам будет понятно, дорогой Мак-Ардль, каким способом удалось мне переправить вам свои заметки и, кроме того, если вам более не придется ничего услышать о судьбе вашего злосчастного корреспондента, то все же вы будете знать истину о наших приключениях. Сегодня я слишком устал и ослаб, но завтра я начну искать своих несчастных друзей, не теряя вместе с тем связи с нашим разрушенным лагерем.
XIV. Вид, который я никогда не забуду
Солнце медленно заходило, заливая багрянцем своих лучей расстилавшуюся передо мною беспредельную равнину Долго-долго, с замирающим сердцем, следил я, не отрываясь, за единственным якорем нашего спасения — моим краснокожим посланцем. Постепенно его фигура становилась все меньше и меньше, пока не скрылась окончательно, утонув в розовой дымке заката.
Когда я вернулся в лагерь, было уже совсем темно. Последней светлой точкой был красноватый отблеск костра, разведенного Замбо. Единственное, что несколько подбодряло меня, это присутствие верного негра. Но, несмотря на весь ужас моего положения, я все же чувствовал себя бодрее, нежели несколько часов тому назад. Мысль, что наши имена все-таки не погибнут вместе с нами, но, наоборот, станут известны потомкам, значительно ободряла меня.
С ужасом думал я о предстоявшей мне ночи среди разоренного лагеря, но еще страшнее была перспектива провести эту ночь в лесу. На что-нибудь из двух нужно было решиться. Благоразумие требовало бодрствования, но измученное тело победило.
Я влез было на джинговое дерево, но его гладкие и прямые суки были не приспособлены для моей цели, и, заснув, я легко мог бы свалиться с них. Осмотревшись кругом и убедившись, что надежного убежища мне не найти, я запер калитку, развел три костра и, разлегшись на земле, внутри этого пылающего треугольника, тотчас же заснул, как убитый. Меня ожидало радостное пробуждение. На самом рассвете я почувствовал, что кто-то схватил меня за плечо; мгновенно очнувшись от сна, я инстинктивно схватился за винтовку; но тотчас же безгранично обрадовался. В склонившейся надо мной в холодном, утреннем тумане фигуре я узнал лорда Рокстона. Из моей груди вырвался радостный крик.
Это был он и не он. Покинул я его холодным, корректным и безукоризненно одетым джентльменом. Теперь же передо мной стоял бледный, тяжело дышащий, точно после продолжительной погони, человек с дико блуждающими глазами. Его тонкое лицо было исцарапано и в крови, платье висело лохмотьями, шляпа отсутствовала. Пораженный, я с изумлением смотрел на него, но он не дал мне раскрыть рта.
— Скорей, дружище, скорей! — крикнул он, собирая наши пожитки, — Каждая минута дорога. Берите обе эти винтовки. Я захвачу остальные. Забирайте столько патронов, сколько сможете унести. Набейте полные карманы. Кое-что из пищи. Полдюжины банок консервов хватит на первое время. Так, это сделано! Говорить и раздумывать некогда. Бежим, или мы погибли!
Не успев еще, как следует, стряхнуть с себя дремоту и совершенно не понимая, что такое происходит, я как сумасшедший пустился бежать вслед за Рокстоном, держа под мышками винтовки, а в руках банки с консервами. Рокстон бросился в самую гущу кустарника, не обращая внимания на колючки.
— Сюда! — проговорил он, задыхаясь и сбрасывая на землю поклажу, — Надеюсь, здесь мы в безопасности. Они первым делом кинутся в лагерь, но здесь не догадаются искать нас.
— Что это все значит? — спросил я, несколько отдышавшись. Куда девались наши профессора? Какой враг преследует нас?
— Люди-обезьяны, — ответил он, — Вот звери! Не говорите громко: у них длинные уши и острые глаза. Зато, насколько я мог судить, обоняние у них не развито. Одним чутьем им нас не разыскать. Где вы пропадали, дружище? И повезло же вам, что вы не попали в нашу передрягу.
Шепотом, в кратких словах, я поведал ему о своих приключениях.
— Не особенно приятно, — проворчал он сквозь зубы, когда я дошел до своей встречи с динозавром и провала в яму.
— Нельзя сказать, чтобы это плоскогорье подходило для курортного отдыха, не так ли? Но до встречи с этими чертями мне и в голову не приходило, какие опасности могут нас ожидать. Однажды я попался в лапы к папуасам-людоедам, но против этой компании те были просто дэнди.
— Что же, однако, случилось? — спросил я.
— Случилось это рано утром. Ученые наши только что поднялись и не успели еще завести своего обычного научного разговора, как вдруг, ливнем посыпались эти проклятые обезьяны. Они сыпались точно яблоки с дерева, которое сильно трясут. По-видимому, они еще до рассвета неслышно подкрались к нам и взобрались на дерево. Одному из них я успел прострелить брюхо, но, прежде чем смогли опомниться, мы все трое очутились на лопатках. Я называю их обезьянами, но это не совсем так: все они оказались вооруженными каменьями и дубинами, несли между собой какую-то тарабарщину и кончили тем, что скрутили нам руки ползучими растениями. Они несравненно развитее всех до сих пор виденных мною во время путешествий животных. Это — люди-обезьяны. Отсутствующий в нашей науке переходный тип от обезьяны к человеку. Что до меня, то я не пожалел бы, если бы они вообще отсутствовали. Своего раненого товарища они унесли. Из него хлестала кровь, как из поросенка. Потом, усевшись вокруг нас, они стали держать военный совет. От их горящих ненавистью взглядов кровь застывала в жилах. Ростом они с человека, но гораздо сильнее его. Под их красноватыми бровями странно сверкали стеклянные глаза, которые они подолгу таращили на нас. Чалленджер не трусливого десятка, но тут и он, видимо, сдал. Он бешено извивался, силясь сорвать с себя путы, крича в то же время, чтобы с ним покончили разом. Мне даже показалось, что от такого внезапного нападения у него помутился рассудок: так сильно он кричал. Если бы его окружала толпа газетных сотрудников, то и тогда, пожалуй, он бесновался бы не больше.
— Но что же они сделали? — спросил я с нетерпением, жадно ловя слова моего собеседника, все время зорко поглядывавшего по сторонам и не выпускавшего ни на минуту из рук заряженной винтовки.
— Я думал, что нам пришел конец. Однако все неожиданно переменилось. Они лопотали и трещали точно оголтелые. Наконец, один из них стал рядом с Чалленджером. Вы будете смеяться, мой друг, но право же они казались родственниками, похожими как две капли воды. Я не поверил бы этому, если бы не убедился собственными глазами. Эта старая обезьяна, очевидно, главарь всей банды, имела те же самые внешние украшения, что и наш Чалленджер, с той лишь разницей, что у нее все было массивнее и более подчеркнуто. У нее было такое же короткое туловище, широченные плечи, могучая грудь, полное отсутствие шеи, жесткая борода, густые нависшие брови, тот же грозный взгляд. Когда обезьяна встала рядом со связанным Чалленджером и положила свою лапу на его плечо, то иллюзия получилась полная. Семмерли, с которым случился маленький истерический припадок, хохотал до слез, до икоты. Обезьяны тоже хохотали, если только можно назвать хохотом их дьявольские гримасы. Затем они схватили и потащили нас по лесу. Винтовки и некоторые другие предметы они не тронули, вероятно, считая их опасными. Но открытые банки с консервами они захватили с собой. Семмерли и мне в пути досталось изрядно, что видно по моей одежде и царапинам на теле. Они тащили нас прямо через колючий кустарник, так как их собственная кожа не боится ни колючек, ни острых сучьев. Чалленджер же оказался в привилегированном положении. Четыре обезьяны бережно несли его в сидячем положении. Он шествовал подобно римскому императору. Но что это?
До нас донеслось какое-то сухое пощелкивание, напоминавшее стук кастаньет.
— Это они! — прошептал мой спутник, заряжая вторую винтовку. — Заряжайте все винтовки, дружище; живыми они нас не получат! Когда они возбуждены, то всегда издают такие звуки. Черт возьми! Мы докажем, что им здорово достанется, если они наткнутся на нас. Слышите вы их сейчас?
— Едва-едва. Они уже далеко.
— Эта партия для нас не опасна, но такие отряды разведчиков, наверное, рассыпаны по всему лесу. Ну-с, теперь я продолжу свой грустный рассказ. Они скоро доставили нас в свой город, состоящий из нескольких сот хижин из сучьев и листьев; хижины расположены в лесу, у края обрыва. Город их находится отсюда на расстоянии трех-четырех миль. Эти твари всего меня истыкали своими пальцами. Мне так и кажется, что я никогда как следует не отмою эти отвратительные следы. Обезьяны тщательно перевязали нас и, положив рядом, ногами кверху, под деревом, приставили стражу с дубинами. Когда я говорю «мы», то следует разуметь Семмерли и меня. Старый добрый Чалленджер был освобожден от пут, посажен на дерево и грыз орехи и ананасы. Он все же ухитрился побросать нам с дерева кое-какие плоды и сам, собственными руками, освободил нас от пут. Если бы вы видели его сидящим на ветвях дерева рядом со своим двойником и слышали его могучий бас, напевающий известный мотив: «Звените вы, колокола!» — пение, по-видимому, приводило обезьян в благодушное настроение, — вы, наверное, не удержались бы от смеха; мы же, как вы легко догадаетесь, были совсем не в смешливом настроении. Люди-обезьяны не прочь были предоставить Чалленджеру некоторую свободу действий, но зато за нами смотрели в оба. Громадным утешением для нас было сознание, что вы-то, по крайней мере, на свободе и сохраните наши бумаги… Теперь, дружище, расскажу вам нечто такое, что вас поразит. Вы говорили о кострах, западнях и т. п. Нам же удалось увидеть самих туземцев. Невзрачный народец, маленькие и пугливые. По-видимому, люди владеют одной частью плоскогорья, как раз той, где вы увидели пещеры. Обезьяны же занимают другую часть плато. Между теми и другими идет вечная кровавая борьба. Таково положение дел, насколько я понимаю. Вчера обезьянам удалось поймать с дюжину туземцев и привести их в свой город. Я уверен, что вам никогда в жизни не приходилось быть свидетелем подобного дикого ликования. Туземцы оказались низкорослыми краснокожими. По дороге их до такой степени искусали и исцарапали, что они еле плелись. Двоих из них обезьяны замучили до смерти на наших глазах, причем одному даже вырвали руку из предплечья. Невероятная жестокость. Эти маленькие краснокожие — мужественный народ. Никто из них не пикнул. Но такое зрелище сделало нас прямо больными. Семмерли упал в обморок, да и сам Чалленджер едва удержался от этого. Кажется, обезьяны ушли?
Некоторое время мы прислушивались, затаив дыхание, но ничто, кроме щебетания птиц, не нарушало тишины леса. Лорд Рокстон продолжал свой рассказ.
— Итак, мой друг, вы не попали к ним в лапы потому, что они занялись индейцами и попросту забыли о вас. Само собой разумеется, они с самого начала, как вы и говорили, следили за нами с дерева и прекрасно знали, что одного из нас не хватает. К счастью, они занялись своими новыми пленниками, благодаря чему мне и удалось предупредить вас. И нагляделись же мы ужасов. Помните то место у подошвы плоскогорья, где растут острые бамбуки и где мы наткнулись на скелет американца? Это место, как оказывается, находится как раз под самым их городом. Туда-то они и сбрасывают своих пленников. Надо думать, там лежит не один скелет. Казнь пленников на краю пропасти представляет собой целой церемонией. Одного за другим бросают они туземцев в пропасть, причем особенный интерес заключается в том, каким образом погибнет сброшенный: разобьется ли вдребезги о каменистую почву или будет проткнут острым бамбуком. Они удостоили нас этого зрелища. Четверо туземцев были сброшены со скалы таким образом, причем бамбук прошел сквозь их тела подобно вязальной спице, проходящей сквозь кусок масла.
Теперь стало понятно, почему сквозь скелет злосчастного американца пророс бамбук. Мы все, точно загипнотизированные, следили за тем, как злополучные туземцы, описав в воздухе кривую, с размаха летели в зияющую бездну. Конечно, мы ясно сознавали при этом, что за туземцами придет и наш черед.
Однако, к счастью, наши опасения не оправдались. Казнь остальных шести туземцев была отсрочена до сегодняшнего дня. Что же касается нас, то, насколько я понял, мы были оставлены напоследок в качестве лакомства. У Чалленджера еще были шансы остаться в живых, но я и Семмерли несомненно стояли на очереди.
Язык общения обезьян большей частью состоит из жестикуляции, а потому понять их вовсе не так трудно. Тогда я решил, что надо действовать без промедления. У меня уже отчасти составился маленький план. Привести же в исполнение этот план мог один только я, ибо Семмерли совершенно беспомощен, да и Чалленджер не многим большего стоит. Едва только обоим профессорам удалось на минутку очутиться друг против друга, как тотчас же между ними возник горячий спор насчет классификации поймавших нас рыжих дьяволов. Один считал их представителями каких-то явайских дриопитекусов, другой же с пеной у рта утверждал, что они несомненно принадлежат к семейству питекантропусов. Безумие да и только! Черт знает что такое! Зато я, следя за обезьянами, успел подметить их кое-какие слабые стороны. Во-первых, они неспособны бегать на открытом месте, как это может человек: у них короткие, кривые ноги и тяжелые, длинные туловища. Даже Чалленджер мог бы дать несколько очков вперед самому резвому из них. А уж мы с вами свободно оставили бы их далеко позади. Вторая же их слабая сторона заключалась в абсолютном незнании назначения и действия огнестрельного оружия. Я думаю, что они все еще не разобрались, каким образом оказался ранен их почтенный собрат. Если бы нам только посчастливилось добраться до своих винтовок, у нас оказался бы сильный козырь в руках.
Сегодня утром я удрал из их города. Своему телохранителю я дал сильного пинка в его обвисший живот, а сам пустился бежать по направлению к лагерю. В лагере я нашел вас, наши винтовки, и вот теперь мы здесь.
— А как же наши ученые? — возбужденно воскликнул я.
— Да, в самом деле! Нам надо немедленно пойти к ним на выручку. С собой взять их я не мог. Чалленджер сидел на дереве, а Семмерли не годился бы для такого выпада. Единственное спасение было захватить ружья и постараться освободить их. Разумеется, можно опасаться, что обезьяны выместят свою злобу на профессорах и сбросят их. Возможно Чалленджера они пощадят, но Семмерли… С ним-то они не станут церемониться. В этом я глубоко убежден. В силу этих соображений я и считаю, что бегство мое не особенно ухудшило их положение. Зато теперь мы обязаны вернуться и освободить своих товарищей, или же, в случае неудачи, погибнуть вместе с ними. Итак, приятель, приготовьтесь ко всему и мужайтесь. До наступления темноты мы должны вырвать из рук обезьян наших друзей.
Рокстон был рожден вождем. Чем больше опасность, тем он становился энергичнее. Его речь делалась оживленнее, обычно холодные, спокойные глаза горели внутренним огнем, а кончики его донкихотовских усов подпрыгивали от возбуждения. Опасность имела для него притягательную силу. Только в минуту крайней опасности прорывалась его пылкая натура. Он считал опасность еще одной новой формой спорта, гордой игрой человека с судьбой, в которой ставками являлись жизнь и смерть. Даже и без опасения за участь товарищей предстоящая мне авантюра с таким исключительным человеком положительно доставила бы мне наслаждение. Мы уже было собирались вылезти из нашей засады, как вдруг он с силой стиснул мое плечо.
— Клянусь всемогущим! — прошептал он, наклоняясь к моему уху. — Это они.
Невдалеке от нас между деревьями пробиралась партия людей-обезьян. Они шли гуськом, выгнув спины и осторожно переступая своими кривыми ногами. Время от времени они становились на четвереньки и беспокойно поворачивали головы, то вправо, то влево, очевидно прислушиваясь. Они казались маленькими, благодаря некоторой сутуловатости, но все же на мой взгляд рост их достигал пяти, шести футов. Грудь у них была необыкновенно развита, ручищи волосатые, длинные и цепкие. Многие из них были вооружены палицами и издали производили впечатление обросших волосами, уродливых людей. Но они показались только на одно мгновение и сейчас же скрылись в кустах.
— На сей раз придется подождать, — промолвил лорд Джон, все время державший ружье наготове. — Лучшее, что мы сейчас можем сделать, это спокойно лежать здесь до тех пор, пока они не перестанут искать нас. Тогда надо будет попытаться пробраться к их лагерю и неожиданно напасть на них. Часок переждем и двинемся.
Чтобы убить время, мы раскупорили банки с консервами и позавтракали. Лорд Рокстон с самого утра ничего не ел, кроме нескольких плодов, и теперь он принялся уплетать за обе щеки.
Плотно позавтракав, мы взяли свои винтовки и с полными патронов карманами отправились на выручку друзей. Перед уходом, однако, мы позаботились отметить местоположение нашего убежища и сделали зарубки на деревьях с тем, чтобы в случае необходимости укрыться там опять.
Молча, стараясь не шуметь, ползли мы сквозь кустарник, пока не достигли самого края плато, невдалеке от места нашего первого лагеря. Тут мы остановились, и Рокстон сообщил мне свои планы,
— До тех пор, пока мы среди деревьев, эти монстры имеют над нами преимущество, — промолвил он, — Они могут следить за нами, мы же лишены этой возможности. Но на открытом пространстве дело принимает другой оборот. Там мы можем передвигаться скорее, чем они. Поэтому нам придется все время держаться открытой местности. Вдоль края плато деревья попадаются сравнительно реже, чем в глубине плоскогорья. Поэтому мы и должны двигаться здесь. Не спешите, глядите в оба и все время держите ружье наготове. Главное же, ни под каким видом не сдавайтесь, пока у вас остается хотя бы один патрон. Вот вам мой последний совет, дружище.
Когда мы добрались до места нашего первого лагеря, я нагнулся и увидел внизу, у подошвы утесов, нашего доброго старого Замбо, мирно покуривающего трубку. Многое бы я дал за то, чтобы окликнуть его, однако, опасение быть услышанным, удержало меня. Лесная чаща казалась вся переполненной людьми-обезьянами; то и дело до нас доносилось их характерное пощелкивание. В этих случаях мы тотчас же прятались в кустах и сидели неподвижно до тех пор, пока звуки не замирали вдали. Поэтому продвигались мы вперед чрезвычайно медленно. Прошло, пожалуй, уже более двух часов времени, когда по осторожным движениям Рокстона я догадался, что мы близки к цели. Он велел мне остановиться, сам же пополз вперед один. Через минуту он возвратился; его возбужденное лицо так и дышало отвагой.
— Вперед! — скомандовал он. —Живее! Кажется, мы, слава богу, не опоздали!
Меня всего затрясло, как в лихорадке, когда я прополз несколько ярдов вслед за Рокстоном и выглянул из-за кустов.
Зрелище, представшее нашим взорам, никогда не изгладится из моей памяти. Оно было до такой степени дико и необычно, что я не нахожу достаточно ярких красок, чтобы точно передать моим читателям всю эту картину.
Если только когда-нибудь мне удастся опять посидеть в удобном кресле Клуба Диких и посмотреть на старую и грязную набережную Темзы, то не покажется ли мне самому все это кошмарным сном? Я даже уверен, что эти воспоминания я сочту за болезнь, за бред своего больного воображения.
Однако попытаюсь изложить свои впечатления, пока они еще свежи в моей памяти. Лежащий же сейчас возле меня человек может подтвердить правдивость моих слов.
Перед нами расстилалась большая зеленая лужайка. Деревья росли в виде полукруга по ее краям. В листве были устроены своеобразные гнезда, очень походившие на наши скворечники. Из гнезд и из окружающей листвы выглядывали бесчисленные люди-обезьяны. То были, очевидно, самки и детеныши. Эта толпа представляла собой как бы фон всей картины и с жадным любопытством наблюдала за драмой, которая также приковала в наши взоры.
На площадке, у самого края обрыва, толпилось несколько сот красноволосых уродливых созданий; некоторые из них поражали своими громадными размерами; своим видом они вызывали чувство глубокого омерзения. Но эти существа, видимо, подчинялись какой-то дисциплине, ибо ни одно из них не переступало черты, по которой они расположились правильным полукругом. В самом центре полукруга находилась небольшая группа краснокожих туземцев. Тела их блестели и отливали бронзой под палящими солнечными лучами. Рядом с ними с поникшей головой и связанными руками стоял высокий белый человек. Вся его фигура выражала ужас и отчаяние. Это был злополучный профессор Семмерли. Эту маленькую группу тесным кольцом окружала стража из людей-обезьян. Бегство было немыслимо. Вправо от них, в некотором отдалении, у самого края обрыва, виднелись две фигуры столь необычного (при других обстоятельствах я сказал бы столь смехотворного) вида, что они невольно приковали к себе мое внимание. Один из них был наш товарищ, профессор Чалленджер. Клочья одежды свисали с его плеч, рубашку у него отняли и его длинная черная, густая борода, казалось, срослась с мохнатой шерстью на его груди. Шляпы на нем не было. Сильно отросшие за время наших странствований волосы дико развевались по ветру.
Казалось, было достаточно только одного такого дня, чтобы превратить этот высочайший продукт современной культуры в отчаянного южно-американского дикаря. Рядом с ним стоял его победитель, глава племени. Рокстон был прав, он, действительно, очень походил на почтенного профессора, только волосы у него были не черного, а красного цвета. Та же коренастая фигура, те же исполинские плечи, те же висящие спереди длинные руки, та же мощная борода, спускавшаяся на волосатую грудь. И только узкий, невысокий лоб и плоский череп представляли резкую разницу с развитым, широким, выпуклым лбом Чалленджера. Во всех других отношениях король обезьян являлся какой-то смешной пародией на профессора.
Все это с быстротой молнии пронеслось у меня в голове.
Между тем, приходилось подумывать о другом, так как драма, видимо, назревала. Две человекообезьяны подхватили одного из туземцев и поволокли его к краю обрыва. Глава племени сделал какой-то знак рукой. По этому сигналу одна обезьяна схватила злополучного краснокожего за ногу, другая за руку. Трижды раскачав свою жертву, они со страшной силой бросили его в бездну. Сила размаха была такова, что тело несчастного сначала высоко взвилось в воздухе и только через несколько секунд с головокружительной быстротой полетело вниз. Едва тело исчезло за краем обрыва, как все обезьянье отродье, за исключением стражи, устремилось к краю плато. Минуту царило мертвое молчание, а затем оно сменилось всеобщим диким радостным воем. Обезьяны начали какой-то дикий танец с ужимками, вопя и размахивая в воздухе своими волосатыми ручищами. Вдоволь насладившись, они снова выстроились в полукруг, в ожидании следующей жертвы.