Дойль Артур Конан.
Затерянный мир.
The Lost World, 1912.
Без указания переводчика.
I. Всюду есть поле для геройских подвигов!
Отец Глэдис, мистер Энгертон, был поистине бестактнейшим из смертных. Небрежно одетый, непричесанный, напоминающий своей фигурой старого какаду, этот человек по природе был добродушнейшим существом, но преувеличенного мнения о своей комической особе. Если что-либо и способно было оттолкнуть меня от Глэдис, то именно перспектива получить такого тестюшку. Я убежден, что в глубине своего сердца он решил, будто я посещаю его дом по три раза в неделю исключительно ради одного удовольствия видеть его и, в особенности, выслушивать его бесконечные разглагольствования о биметаллизме, область в которой он, по справедливости, считался знатоком.
Более часа пришлось мне в этот достопамятный для меня вечер выслушивать его монотонную болтовню об обесценивании денег, о том, что малоценные монеты вытесняют монеты, содержащие большее количество благородного металла, о ценах на серебро и золото и т. п.
— Представьте на минуту, — воскликнул он с неожиданной горячностью, — что в один прекрасный день все долги в мире должны были бы быть немедленно уплачены! Что бы тогда, спрашивается, случилось при настоящем положении вещей?
На это я дал ему сам собою напрашивавшийся ответ, что я лично был бы в этом случае разорен, но он яростно вскочил со стула, назвав меня непригодным для серьезных разговоров человеком, и, взбешенный выбежал переодеваться для какого-то заседания.
Наконец-то я остался с Глэдис наедине! Решительный момент моей судьбы наступил. Весь вечер я, подобно воину на поле брани, испытывал поочередно чувства близости победы и страха перед неведомым.
Она сидела передо мной, и нежный, гордый профиль ее очаровательного личика четко выделялся на фоне красной бархатной портьеры. Как она была xopоша в этот миг! И все же, как далека! До сих пор мы с ней были друзьями, но не разу мне не удавалось мне добиться чего-либо более дружбы; я точно так же мог бы дружить с любым товарищем-сотрудником и газете, — вполне искренно, очень любезно, но абсолютно платонически. Мои мужские инстинкты всегда восстают, когда женщина бывает чересчур проста со мной и в моем присутствии не проявляет хотя бы легкого замешательства чувств. Согласитесь, что, подобное поведение — плохой комплимент для мужчины. Когда проявляется половое влечение, то неизбежные спутники его — некоторое смущение и подозрительность, являющиеся наследием седой старины, когда любовь и насилие шли рука об руку. Склоненная головка, избегающий собеседника взгляд, прерывающийся голос, легкое дрожание плеч, — только это является признаком начинающейся страсти, а вовсе не открытый, прямой взгляд и не быстрый, простой ответ. Несмотря на свои молоды годы, я все-таки успел открыть эту истину, если только она не была унаследована мною, подобно каждому человеку, как расовая память, именуемая инстинктом.
Глэдис была олицетворением женственности. Некоторые считали ее холодной и бесчувственной, но это была безусловная ложь. Несколько смуглый цвет кожи, как у восточных красавиц, коротко подстриженные черные волосы, большие влажные глаза, пухлые, чувственные губки — все говорило о страстном темпераменте. К сожалению, я с болью сознавал, что мне ни разу не удалось вызвать этой скрытой страстности ее натуры. В этот вечер, однако, я твердо решился вызвать ее на объяснение. Она могла отвергнуть мое предложение, но лучше быть отвергнутым любовником, нежели безразличным терпимым другом.
Я замечтался и только собрался нарушить продолжительное, неловкое молчание, как вдруг встретился со взглядом ее больших, испытующих темных глаз и увидел на ее лице горделивую и вызывающую улыбку.
— Я чувствую, что вы собираетесь сделать мне предложение, Нэд. Я не хотела бы этого. Так, как теперь, — гораздо лучше.
Я подсел поближе.
— Вот как! Но откуда же вы могли узнать о моем намерении просить вашей руки? — спросил я с искренним удивлением.
— Разве когда-либо в таких случаях женщина способна ошибиться? Но, милый Нэд, наша дружба была так хороша, так прелестна! К чему нарушать ее! Разве вы сами не чувствуете, как прекрасно, когда молодой человек может так открыто и честно говорить с глазу на глаз с девушкой?
— Право, я не знаю, Глэдис. С глазу на глаз и открыто я могу беседовать… скажем, ну, хоть с начальником станции, — Не могу вспомнить, почему именно мне пришел в голову добрый начальник станции, а не кто-нибудь другой, только при этом мы оба расхохотались, — Но такая беседа нисколько не удовлетворяет меня. Я желал бы говорить с вами, держа вас в своих объятиях, я хотел бы, чтобы вы склонили ко мне на грудь вашу прелестную головку. Ах, Глэдис, я хотел бы…
Она разом вскочила со стула, заметив, что я намерен привести в исполнение кое-какие свои желания.
— Вы все испортили, Нэд, — сказала она, — Все было так хорошо, так мило, пока не явилось вот это. Какая досада! Почему вы так плохо владеете собой?
— Это не фантазия, — защищался я, — Это был естественный порыв, это любовь.
— Конечно, может быть, все обстоит иначе, если оба любят. Я же никогда еще не испытывала чувств любви.
— Но вы должны! Вы, с вашей красотой, с вашей душой, вы должны испытать его! О, Глэдис, вы созданы для любви! Вы должны полюбить!
— Да, но приходится ждать появления этого чувства.
— Но почему бы вам не полюбить меня, Глэдис? Вам не нравится моя внешность, или что-то еще во мне?
Ее лицо просветлело и, протянув свою ручку — вся ее поза дышала при этом милостью и снисхождением, — она положила ее на мою голову. Затем, загадочно улыбнувшись, она взглянула на меня.
— Нет, дело не в этом, — промолвила она, наконец. — Вы не то, чтобы некрасивы, этого я не могу сказать, Дело глубже.
— Мой характер?
Она строго кивнула головой.
— Что же мне сделать, чтобы исправить его? Присядьте ради бога, и обсудим этот вопрос.. Нет, правда, я больше не буду, если только вы согласитесь.
Она подозрительно посмотрела на меня, и этот подозрительный взгляд несравненно больше пришелся мне по душе, чем все ее чистосердечие и откровенность как следствие равнодушного сердца. Сколько в любви мужчины к женщине звериного, первобытного, если посмотреть на нее просто, а не сквозь призму поэзии! А, впрочем, может быть, это только мне одному так представляется. Как бы то ни было, но она снова села.
— Скажите мне, в чем мой недостаток?
— Моя любовь принадлежит другому, — ответила она.
На этот раз наступил мой черед вскочить.
— Никому в частности, — продолжала она, улыбаясь тому выражению, какое появилось у меня на лице, я влюблена только в идеал, но мне, увы, не приходилось встретить до сих пор мужчину, который соответствовал бы этому идеалу.
— Объясните мне, каков ваш идеал?
— О, отчасти он походит на вас.
— Как бесконечно дороги мне ваши слова! Однако, что он делает, чего не делаю я? Говорите прямо! Что он — вегетарианец, воздухоплаватель, теософ, сверхчеловек — я попробую сделаться таким же, только слово скажите, Глэдис, — я готов на все!
Она рассмеялась.
— Хорошо, но если хотите знать, то, во-первых, мой идеал не стал бы говорить такие речи, — отвечала она — Он был бы серьезен, обладал бы твердым характером и не поддался бы разом какому-то капризу взбалмошной девочки. Но кроме этого, он должен быть человеком дела, инициативы, человеком, смотрящим смерти прямо в глаза, незнакомым с чувством страха; он должен быть человеком великих дел и пережить неслыханные приключения. Если мне суждено испытать чувство любви, то я полюблю не человека, а ту славу, которой он окружен и которая отразится и на мне. Вспомните про Ричарда Буртона! Когда я прочла его биографию, написанную его женой, я поняла ее любовь к нему. А леди Стэнлей! Читали ли вы ее последнюю главу в ее книге о муже? Вот тип мужчины, на которого женщина способна от всей души молиться, став великой через свою любовь к нему и стяжав всемирное поклонение в качестве вдохновительницы его благородных, возвышенных дел.
Она была так очаровательна в своем возбуждении, что я чуть было окончательно не испортил наши отношения, намереваясь задушить ее в объятиях. Громадным усилием воли я сдержал свой порыв и продолжал отвечать.
— Все не могут быть Стэнлеями или Буртонами, — заметил я, — К тому же, не всякому выпадает на долю гака возможность; по крайней мере мне лично возможность эта никогда не представлялась. Если случай подвернется, я попытался бы.
— Но поле для геройских подвигов есть повсюду! Именно, в том-то и заслуга такого рода мужчин, о которых я говорю, что они сами их создают. Они умеют дерзать. Их не удержишь в задних рядах. Я такого века никогда не встречала на своем жизненном пути, мне кажется, что я очень близко знакома с ним. Кругом нас столько возможностей для героизма. Мужчинам надлежит совершать подвиги, женщинам — награждать своей нежностью и любовью героев. Вот хоть бы этот молодой француз, предпринявший на прошлой неделе полет на своем аэроплане. Ввиду состоявшегося уже объявления о его предстоящем полете, он, несмотря на сильнейшую бурю, отважился лететь. Ветром в какие-нибудь двадцать четыре часа его отнесло за пять тысяч миль, и он очутился где-то в центре России. Вот про каких мужчин я говорю. Подумайте о той женщине, которую он любил; подумайте о том, как другие женщин должны были ей завидовать! Вот что я люблю, — зависть женщин ко мне из-за моего мужа.
— Я бы проделал то же самое, чтобы понравиться вам.
— Да, но вы должны решиться на подвиг вовсе не ради того, чтобы мне угодить. Вы должны совершать подвиги потому, что иначе не можете поступить, потому, что этого требует ваша натура, которая жаждет подвига. Вот, например, в своей газете вы описывали происшедший на прошлой неделе в Виганской угольной шахте взрыв; разве вы не могли тогда, несмотря на удушливую атмосферу, все же спуститься в шахту и помочь несчастным рудокопам.
— Я так и сделал.
— Но вы об этом ничего не говорили.
— Для чего бы я начал болтать об этом?
— Я не знала этого. — Она посмотрела на меня с большим вниманием, чем обыкновенно — Это было мужественно с вашей стороны.
— Мне пришлось поневоле быть мужественным, ели хочешь хорошо описать происшествие, то приходится наблюдать его вблизи.
— Что за прозаический мотив! Этим вы уничтожаете весь романтизм своего поступка. Впрочем, каким бы мотивом вы ни руководствовались, я все же рада за вас. — Она протянула мне свою ручку, но так мило и с таким благородством, что я смог лишь склонить голову и почтительно ее поцеловать. — По правде сказать, я несколько взбалмошна и мне подчас приходят в голову самые глупые фантазии. А между тем, я настолько сжилась с этими фантазиями, мне они так дороги, что я не в силах от них отказаться. Если мне вообще суждено выйти замуж, то я выйду замуж за человека выдающегося.
— Почему бы и не так? — воскликнул с жаром я. — Именно такая женщина, как вы, и способна вдохновлять мужчин. Вы пробудили во мне жажду к приключениям. Дайте мне случай показать себя, и я ухвачусь за него обеими руками! Впрочем, как вы говорите, мужчины должны создавать возможность, а не идти по протоптанным путям. Кляйва — простой клерк, а завоевал Индию. Клянусь именем Святого Георга! Я еще сумею показать себя!
Ее рассмешила моя чисто ирландская горячность.
— Почему бы и нет? — промолвила она, — У вас есть все необходимые для этого качества: вы молоды, здоровы, сильны, образованны, энергичны. Я сперва жалела, что вы решились заговорить со мной, а теперь рада, что наш разговор пробудил в вас лучшие чувства.
— А если мне удастся?
Своей теплой, бархатной ручкой она зажала мне рот.
— Ни слова более, сударь. Вам надлежало быть в вашей редакции уже полчаса тому назад, но у меня не хватило мужества напомнить вам об этом. Когда-нибудь, когда вы завоюете себе имя, мы еще раз поговорим об этом.
Вот при каких обстоятельствах очутился я в тот туманный ноябрьский вечер в камбервельском трамвае, со сладко бьющимся сердцем твердо решив, не откладывая, совершить подвиг, достойный прекрасной дамы моего сердца.
Но кому на всем земном шаре пришло бы тогда голову, в какие невероятные формы выльется этот подвиг, или какие исключительные пути приведут мен к нему.
Вероятно, читатель сразу не усмотрит связи между этой вступительной главой и дальнейшим моим повествованием, а, между тем, без этого вступления не могло бы быть и самого рассказа, ибо только тогда, когда человека окрыляет мысль совершить большое дело и он со всей душой стремится выполнить первый подвиг, он способен порвать со всем, с чем с детства сроднился и броситься с головой в таинственное, сказочное, не ведомое, которое сулит невероятные приключения и великие награды. Представьте же себе, вы, сотрудники «Ежедневной Газеты», в каком состоянии духа долен был находиться я, ваш ничтожный соратник, в тот достопамятный вечер, когда я весь был одним сплошным стремлением, не теряя ни минуты, совершить подвиг, достойный моей Глэдис!
Из жестокосердия ли или из каприза потребовала она от меня, чтобы ради ее прославления я рисковал своей жизнью? Я тогда не стал разбираться в этом. Да и такие мысли приходят в голову людям более зрелым, а не юноше в двадцать три года в разгар его первой любви.
II. Попытайте счастья с профессором Чалленджером.
Мне всегда очень нравился старый ворчливый, круглолицый редактор Мак-Ардль, и я имею основание думать, что и он мне симпатизирует. Разумеется, настоящим хозяином в деле был Бомон, но Бомон обитал в такой разряженной атмосфере, на недосягаемой высоте своего Олимпа, что способен был различать только такие крупные события, как, например, международный кризис или крах кабинета. Время от времени мы удостаивались видеть его следующим в великолепном одиночестве в святая святых, с устремленным вдаль взором и, казалось, что мысли его сейчас где-нибудь на Балканах или Персидском заливе. Он был для нас недосягаем. Но Мак-Ардль являлся его правой рукою и потому мы, грешные, имели дело непосредственно с ним. Когда я вошел в его кабинет, старик ласково кивнул мне головой и сдвинул свои очки на лысину.
— Ну-с, мистер Мэлоун, по моим сведениям, вы отлично работаете, — промолвил он с приятным шотландским акцентом.
Я поблагодарил его.
— Последний взрыв вышел отлично. Хорош был и пожар в Саушварке. Описательная форма вам удается. Что привело вас сегодня ко мне?
— Просить вас об одной милости!
На его лице отразился испуг, и он старался не глядеть на меня.
— Та, та, та! В чем же дело?
— Не могли ли бы вы дать мне какое-нибудь серьезное поручение для газеты? Я сделаю все, что в моих силах, чтобы с честью выйти из положения и доставить вам интересный материал.
— О каком же роде поручения вы думали, мистер Мэлоун?
— О любом, лишь бы оно было связано с приключениями и опасностью, мистер Мак-Ардль. Право, я старался бы изо всех сил. Чем поручение окажется опаснее, тем оно будет мне более по душе.
— Никак приспичило расстаться с жизнью?
— Не расстаться с жизнью, а найти цель своему существованию.
— Боже мой, мистер Мэлоун, это звучит очень-очень возвышенно. Боюсь, что время таких романтических настроений миновало. Расходы, требуемые для выполнения специального поручения обыкновенно едва оправдываются добытыми результатами, да, кроме того, подобного рода поручение можно доверить лишь человеку опытному, с именем, импонирующему общественному мнению. Неисследованные белые пространства на карте земного шара почти все исчезли и вряд ли найдутся еще места для романтичных похождений. Впрочем, погодите! — и лицо его внезапно осветилось улыбкой. — Эти белые пространства на карте навели меня на одну мысль. Что бы вы сказали, если б
вам пришлось разоблачить вранье одного современного Мюнхгаузена и выставить его в смешном виде? Вы могли бы пригвоздить его как лгуна, кем он по существу и является. Черт возьми, это было бы занятно! Как вам нравится такое поручение?
— Что угодно, где угодно, я ни перед чем не остановлюсь.
Мак-Ардль на несколько минут погрузился в раздумье.
— Любопытно, удастся ли вам завязать с этим типом хотя бы самое поверхностное знакомство, — произнес он наконец. — У вас есть дар сходиться с людьми; думаю, что это либо животный магнетизм, либо свежая сила молодости, я это по себе знаю.
— Вы очень добры, мистер Мак-Ардль.
— Почему бы вам не испробовать счастья с профессором Чалленджером, в Энмор-Парке?
Откровенно говоря, я несколько опешил.
— Чалленджер! — вскричал я. — Профессор Чалленджер, знаменитый зоолог, который проломил череп сотруднику газеты «Телеграф», Бленделлю?
Редактор коварно усмехнулся.
— Не все ли вам равно? Разве вы не говорили, что желаете дела с приключениями?
— Сэр, приключения должны быть связаны с делом, — возразил я.
— Совершенно верно. Не думаю, чтобы он всегда был таким неистовым. Мне кажется, Бленделль попал к нему в недобрый час или, может быть, просто не сумел к нему подойти. Возможно, что вам больше посчастливится. Наконец, надеюсь, вы будете более тактичны. Вам это дело подходит. Это было бы не плохо для газеты!
— О профессоре я положительно ничего не знаю, — сказал я, — Мне памятно его имя только в связи с вопросом о привлечении его к ответственности за драку с бедным Бленделлем.
— Вот кое-какие пригодные для вас сведения, мистер Мэлоун. Последнее время я следил за профессором. — С этими словами он вытащил из ящика бумажку, — Тут вы найдете кое-какие биографические справки о нем. Слушайте:
«Чалленджер, Георг, Эдуард. Род.: Ларгс, Н. Б., 1863 г. Образование: Ларгская гимназия и Эдинбургский университет. В 1892 г. назначен ассистентом при Британском музее. В 1893 г. назначен ассистентом по отделу сравнительной антропологии. В том же году отставлен от должности за неприличную ругань в печати. За научные исследования в области зоологии получил медаль имени Крейстона. Почетный член иностранных обществ, — гм, тут целая куча разных названий, на целых два дюйма петита. — Бельгийское общество, Американская академия наук, Ла-Плата и проч. Экс-президент Палеонтологического общества. Отдел X Британской ассоциации и т. д., и т. д. Печатные труды: «Заметки о строении черепа у калмыков». «Отклонения от нормального строения спинного мозга»; масса брошюр, в том числе «Основные ошибки теории Вейсмана», возбудившие горячие прения на конгрессе зоологов в Вене. Излюбленные развлечения: прогулки пешком, лазание по горам (Альпы). Адрес: Энмор-Парк, Кенсингтон В. "
Вот возьмите это с собой. Это все, что у меня сейчас есть для вас.
Я машинально спрятал в карман записку.
— Виноват, еще один вопрос, сэр, — сказал я, увидев перед собой белую голую лысину вместо красного круглого лица. — Мне еще не вполне ясно, с какой целью я должен посетить этого джентльмена. Что интересного он совершил?
И красное лицо снова взошло над бумагами.
— Два года тому назад он один отправился в глубь Южной Америки. Вернулся оттуда только в прошлом году. Несомненно, был там, но не желает сообщить, в каком именно месте. И после этого принялся однажды рассказывать о своих приключениях, но, встретив недоверие со стороны слушателей, бросил читать лекции и ушел в себя, как улитка в раковину. Либо он видел в самом деле нечто в высшей степени необыкновенное, либо этот человек колоссальный выдумщик и лжец. Последнее вероятнее всего. Есть у него несколько попорченных фотографических снимков, в которые никто не поверил. Из-за встреченного недоверия стал странно раздражителен, — на праздных любопытствующих бросается точно разъяренный зверь, а репортеров спускает с лестницы. На мой взгляд, он просто опасный маньяк со склонностями к научным изысканиям. Так вот, мистер Мэлоун, это подходящий для вас человек. Ну-с, а теперь ступайте и посмотрите, что вы сможете сделать с ним. Вы достаточно крепко сложены и умны, чтобы заставить считаться с собой. Ничего особенного с вами стрястись не может. Как вам известно, мы стоим под защитой полиции. — И его ухмыляющееся красное лицо снова превратилось в покрытый пучками серого пуха овал лысины. Беседа была окончена.
Я направился в Клуб Диких, но вместо того, чтобы войти туда, облокотился на перила террасы Адельфи и стал в задумчивости смотреть на коричневую, маслянистую воду. На воздухе у меня всегда мысль работает быстрее. Вытащив из кармана записку с биографией профессора Чалленджера, я внимательно перечел ее при свете электрического фонаря. Вот тут-то меня и осенила блестящая мысль!
Как бывалый газетный сотрудник, я ясно понял всю безнадежность для меня завязать знакомство с раздражительным профессором после всего, что я слышал о нем. Но, судя по его биографии и по словам Мак-Ардля, профессор был фанатиком науки. Нельзя ли поддеть его с этой стороны, подумал я. Во всяком случае, надо попытаться!
Я вошел в здание клуба. Только что пробило одиннадцать, и в большом зале было довольно много народа. Перед камином, спиной к входным дверям, сидел в кресле худощавый и длинный мужчина. Когда я подсел к нему, он тотчас же повернулся в мою сторону. Как раз, на мое счастье, это был именно тот человек, которого мне больше всего хотелось встретить. Звали его Тарп Генри, он работал в редакции «Природа». Это было сухощавое, пергаментообразное существо, на первый взгляд производившее впечатление неприступного человека, однако, вопреки своей обманчивой наружности, всегда готового придти людям на помощь. Я сразу же начал с ним разговор на интересовавшую меня тему.
— Скажите, что вы знаете о профессоре Чалленджере? — спросил я, усаживаясь напротив него.
— Чалленджер! — протянул он с неодобрительной миной. — Чалленджер, это тот, который любит рассказывать сказки о своем последнем путешествии в Южную Америку!
— Какие же это сказки?
— Ах, это была сплошная чушь о якобы открытых им там совершенно невероятных животных. Я думаю, ему самому теперь неловко. По крайней мере, теперь он что-то перестал распространяться о своих открытиях. У него было по этому поводу интервью с агентом Рейтера, но тут поднялся такой гвалт, что он сам был не рад. Это было скандальное происшествие. Один или двое ученых вначале заинтересовались его болтовней, но он быстро отшил их.
— Каким же образом?
— Своей грубостью и невозможным поведением. Вот с каким письмом к нему обратился наш славный старик Вэдлей, член Зоологического института: «Президент Ученого института, — писал он, — просит профессора Чалленджера принять уверения в искреннем уважении и добавляет, что счел бы за личное для себя одолжение, если бы профессор оказал ему честь почтить своим присутствием ближайшее заседание Ученого института». Ответ последовал непечатный.
— Что же он ответил?
— Как говорят, он ответил следующее: «Профессор Чалленджер просит президента Ученого института принять уверения в своем совершенном уважении добавляет, что счел бы за личное для себя одолжение, если бы президент убрался ко всем чертям».
— Господи!
— Полагаю, что то же самое, должно быть, воскликнул по получении ответа и старик Вэдлей. Помню начало его речи на ближайшем же заседании: «За всю свою пятидесятилетнюю ученую деятельность…» Да, столь неожиданный ответ совершенно убил старика.
— Но знаете ли вы еще что-нибудь о Чалленджере?
— Как вам известно, по профессии я бактериолог, смотрю на жизнь через свой микроскоп и как будто всегда живу в 900-диаметровом микроскопе. Откровенно говоря, я мало интересуюсь всем тем, что доступно невооруженному глазу. Я пионер крайней науки, науки невидимого, и чувствую себя совсем не в своей тарелке, когда приходится сталкиваться со всеми вами — большими, грубыми и страшными существами. Я слишком замкнут и не люблю смаковать скандальные истории, однако, о профессоре Чалленджере мне приходилось слышать на научных беседах, ибо это человек из той породы людей, мимо которых не проходят. Он в самом деле такой буян, как вы говорите, но он очень талантлив и притом это не человек, а сущая батарея, заряженная вместо электричества жизненной энергией; вместе с тем он страшно груб, дурно воспитан, с большими странностями и без всяких предрассудков. Он даже дошел до того, что стал демонстрировать фотографические снимки небывалых чудовищ, будто бы вывезенные им из Южной Америки.
— Вы говорите, он со странностями. В чем же они заключаются?
— У него их не одна, а тысяча; но последняя его мания — это Вейсман и эволюция. Мне кажется, что на Венском конгрессе но поводу этого вопроса он выдержал бурю негодования.
— Не можете ли вы передать мне, из-за чего именно поднялась эта буря?
— Сейчас не могу, но журнал заседания переведен на английский язык. Перевод этот есть у нас в архиве. Быть может, вы пожелаете ознакомиться с ним?
— О, да. Это как раз то, что мне нужно. Дело в том, что мне поручено интервьюировать этого голубчика и мне необходима какая-нибудь зацепка. Право, чертовски любезно с вашей стороны, что вы хотите мне помочь. Я хоть сейчас готов отправиться с вами, если только для вас не поздно.
Через полчаса я уже сидел в редакции «Природы». Передо мной лежал объемистый том, и я старался разобраться в научной статье «Вейсман против Дарвина», озаглавленной «Резкий протест на конгрессе в Вене. Эволюция перерождения». Хотя в науке я был не особенно силен, а потому не мог сполна уяснить себе рассуждений английского профессора, однако, сразу же убедился, что на Венском конгрессе Чалленджер держал очень решительную и воинственную речь и порядком-таки позлил своих континентальных оппонентов. Мне сразу же бросились в глаза отметки стенографа: «Возгласы негодования», «Шум», «Обращения к председателю с требованием прекращения речи» и т. п. Что же касается всего содержания статьи и ораторских прений, то для моих мозгов они могли бы быть с одинаковым успехом изложены и на китайском языке.
— Я очень был бы вам признателен, если бы вы перевели мне эту тарабарщину на английский язык, — сказал я патетически, обращаясь к своему коллеге.
— Да ведь это же и есть перевод.
— Если так, тогда я, пожалуй, охотнее возьмусь за подлинник.
— Положим, тема несколько трудна для неофита.
— То есть, если бы я только мог извлечь отсюда какую-либо конкретную человеческую мысль, я был бы безмерно счастлив. Ах, вот, кажется, нашел! Смутно, но будто я что-то улавливаю. Надо это сейчас же выписать. Пусть эта фраза послужит связующим звеном между мной и страшным профессором.
— Больше ничем не могу вам быть полезен?
— Напротив, напротив; я хотел бы написать ему. Если бы вы только разрешили мне составить письмо и отсюда отправить его, это придало бы ему больший вес.
— Но этот субъект способен появиться здесь, устроить грандиозный дебош, переломать мебель…
— Нет, нет, не беспокойтесь; я вам покажу письмо.
Уверяю, вы ничего не найдете в нем подстрекающего, поверьте мне.
— Ладно, предоставляю в ваше распоряжение кресло и конторку. Там же вы найдете и письменные принадлежности. Только мне очень хотелось бы предварительно просмотреть ваше письмо до того, как вы отошлете его.
Письмо это стоило мне немалого труда, но зато, без хвастовства скажу, оно вышло на славу. С чувством справедливой гордости прочел я его вслух своему критику-бактериологу. Вот его содержание:
«Глубокоуважаемый профессор!
Будучи скромным слушателем естественных наук, я давно уже с горячим интересом слежу за вашими любопытными рассуждениями о разногласиях, существующих между Вейсманом и Дарвином. Я только что имел случай освежить свою память на этот счет, перечитав…»
— Ну, и здорово же врете! — проворчал Тарп Генри.
— «…перечитав ваш превосходный доклад на Венском конгрессе. Ваши в высшей степени ясные и поразительно глубокие выводы являются, насколько я понимаю, последним словом науки в данном вопросе. Между прочим, вы говорите: «Я безусловно против основанного на чисто теоретических данных и ничем не подтвержденного положения, в силу которого каждый организм является микроорганизмом, получившим то или другое строение путем естественного, наследственного развития. Быть может, принимая во внимание позднейшие открытия в этой области, вы признали бы возможным видоизменить несколько свой взгляд на этот вопрос. Не находите ли вы, что эти открытия весьма исчерпывающи? С вашего разрешения, я осмелился бы просить вас принять меня, чтобы иметь возможность лично изложить вам мои соображения на эту живо интересующую меня тему. Если вы согласны удостоить меня приема, то я явлюсь послезавтра в одиннадцать часов утра.
С истинным почтением, остаюсь искренно вам преданный Эдвард М. Мэлоун».
— Ну-с, что вы на это скажете? — спросил я торжествующе.
— Что ж, если ваша совесть допускает…
— Я еще никогда не поступал против голоса своей совести.
— Но чего собственно вы добиваетесь?
— Мне нужно во что бы то ни стало попасть к нему. А что будет дальше, увидим. Если все хорошо сложится, я не прочь откровенно во всем ему признаться. И если он в душе спортсмен, то ему это должно польстить…
— Как бы не так! Ждите! Он вам польстит, но для этого вам теперь лучше запастись панцирем или же американской формой для футбола. Ну, пока что до свидания. Ответное письмо будет ждать вас здесь в пятницу, у меня в конторе, если только он вообще соблаговолит что-либо ответить. Это грубый, взбалмошный и опасный характер. Все, кому приходилось по доброй воле или по необходимости иметь с ним дело, прямо терпеть его не могут. Мишень для насмешек студентов, но они его боятся, как огня. Было бы лучше, пожалуй, для вас, если бы вы о нем никогда не слышали.
III. Это совершенно невозможный человек!
Приятелю моему суждено было обмануться в своих предположениях. Когда я в назначенный срок пришел к нему в контору, меня ждало письмо из Вест-Кенсингтона. На конверте вместо моей фамилии стояли какие-то неразборчивые каракули; честь и хвала английским почтальонам! Вот что я прочел:
«Энмор-Парк. В.
Милостивый государь!
Я получил ваше письмо, в котором вы выражаете согласие с моими научными выводами. Это мне, конечно, очень лестно, хотя я и не вижу, какое собственно влияние на мои взгляды способно оказать ваше или чье-либо еще одобрение'? Между прочим, упоминая о моем мнении насчет теории Дарвина, вы прибегли к выражению: „Ваше отношение“, каковое я считаю в данном случае совершенно неуместным и до известной степени оскорбительным. Судя, впрочем, по остальному содержанию вашего письма, можно заключить, что приведенное вами неудачное выражение является скорее причиной невежества и бестактности, чем злого умысла, а потому я не задержусь на нем. Вы извлекли отдельный отрывок из моего доклада и сетуете, что не в состоянии понять сущности моей теории. До сих пор я полагал, что теория моя может оказаться недоступной лишь безнадежному кретину. Впрочем, если вы нуждаетесь в каких-либо разъяснениях, то я готов принять вас в назначенное время, хотя вообще визитеров и визитов я в высшей степени не терплю. Что же касается вашего предположения, что под влиянием тех или других соображений я могу изменить свой взгляд на дело, то считаю своим долгом заявить вам, что это не входит в мои привычки, раз своим зрелым размышлениям и выводам я нашел точное и категорическое объяснение. Не откажите предъявить конверт моему слуге Устину, ибо мне приходится прибегать ко всяким предосторожностям, чтобы уберечь себя от назойливости хулиганов, именуемых газетными сотрудниками.
Готовый к услугам Георг Эдвард Чалленджер».
Вот каково было письмо, которое я прочел вслух Тарпу Генри, не поленившемуся придти в столь ранний час, с целью узнать о результатах моей попытки.
Прослушав письмо, он заметил: — Сейчас в продаже имеется новый сорт мыла «Кутикура» или что-то в этом роде, рекомендую, ибо после побоев оно лучше арники. — У некоторых людей довольно своеобразное представление о юморе.
Было уже половина одиннадцатого, когда я прочел письмо. Тотчас же я сел в такси и отправился к месту назначения. Мы остановились перед внушительным зданием, с небольшим портиком. По тяжелым портьерам на окнах было видно, что страшный профессор — довольно состоятельный человек. Дверь открыла какая-то сухопарая, темнокожая, неопределенного возраста личность в черном штурманском жакете и коричневых гетрах. Впоследствии я узнал, что это был шофер, заменявший почти всегда пустовавшее место первого лакея, ибо не находилось охотников занять эту должность у профессора. Своими бесцветными глазами он подозрительно окинул меня с головы до ног.
— Вам назначено? — спросил он.
— Назначено.
— Приглашение имеется при вас? Я показал ему конверт.
— Хорошо-с.
По-видимому, он был не болтлив от природы. Следуя за ним, я неожиданно столкнулся с невысокого роста дамой, выходившей из комнаты, вероятно, столовой.
Это была живая, черноглазая особа, внешне похожая скорее на француженку, нежели на англичанку.
— Одну минутку, — промолвила она. — Подождите, Устин. Войдите сюда, сэр. Позвольте узнать, видали ли вы когда-либо раньше моего мужа?
Нет, сударыня, до сих пор я не имел этой чести.
— Тогда позвольте мне заранее извиниться перед вами. Это совершенно невозможный человек, совершенно невозможный! Теперь, когда вы предупреждены, то вы будете соблюдать осторожность.
— Позвольте поблагодарить вас, сударыня, за ваше любезное предупреждение.
— Если он начнет раздражаться, скорее уходите из комнаты. Не пытайтесь вступить с ним в объяснения. Он уже нескольких человек чуть не изувечил в припадке ярости. После обыкновенно разыгрывается публичный скандал, и все это отражается на мне и на всех нас. Надеюсь, вы пришли говорить с ним не по поводу его поездки в Южную Америку?
Я не счел себя вправе солгать даме.
— Боже милосердный! Это самая опасная тема. Я убеждена, вы ни одному его слову не поверите. Но ради всего святого, не выказывайте недоверия, ибо как раз это и приводит его в бешенство. Сделайте вид, что вы ему верите, и тогда все может обойтись благополучно. Помните, что сам он верит в свои теории. Это безусловно так. Честнее человека нет на свете. Ну-с, а теперь идите к нему, не то он заподозрит неладное. Если вы увидите, что дело становится плохо, совсем плохо, то позвоните и держитесь, пока я не прибегу на помощь. Я умею с ним обращаться даже в самые критические моменты.
С этими утешительными словами я был снова передан мрачному Устину, стоявшему в течение всего предыдущего разговора неподвижно, точно бронзовая статуя молчания. Он повел меня по коридору. Легкий стук в дверь, какое-то звериное рычание в ответ, и я очутился с глазу на глаз с профессором.
Он сидел на вертящемся стуле перед широким письменным столом, в беспорядке заваленном книгами, географическими картами и диаграммами. Когда я вошел, его стул круто повернулся ко мне, и я едва удержался от крика изумления. Я приготовился встретить нечто странное, но его выходящая из ряда вон внешность все же превзошла все мои ожидания. Это был настоящий богатырь по сложению и внушительной осанке. Голова у него была громадная; больших размеров головы мне не приходилось встречать у людей. Я убежден, что отважься я примерить его цилиндр, то он, наверняка, провалился бы по самые плечи. Его физиономия и борода напомнили мне ассирийского быка; цвет лица был цветущий, а длинная борода лопатой, иссиня-черная, завитками ниспадала на могучую грудь. Но волосы на голове, наоборот, были гладкие и мощно обрамляли его высокий лоб. Голубовато-серые глаза ясно и грозно глядели из-под густых черных нависших бровей. Косая сажень в плечах, грудь колесом и громадные волосатые лапы. Прибавьте к этому громоподобный голос, и вы получите истинный портрет профессора Чалленджера.
— Ну-с? — прорычал он, нахально уставившись в меня. — В чем же дело?
Мне пришлось еще некоторое время старательно скрывать произведенное им на меня неблагоприятное впечатление, иначе нашему разговору тотчас же был бы положен конец.
— Вы были так добры, что позволили мне явиться к вам, — смиренно промолвил я, указывая на конверт.
Он вынул из ящика стола мое письмо и положил перед собой.
— Ага, вы тот самый молодой человек, который не в состоянии понять написанного черным по белому на хорошем английском языке, да? Впрочем, вы настолько любезны, что соглашаетесь с моими общими выводами, не так ли?
— Вполне, господин профессор, вполне! — с жаром ответил я.
— Тэк-с! Это обстоятельство должно сильно ободрить меня, не правда ли? Ха-ха! Удивительно ценное одобрение при вашем возрасте. Но на вид вы все-таки лучше, чем те австрийские свиньи, бессмысленное хрюканье которых, впрочем, не более оскорбительно, чем лай британского бульдога — Тут он посмотрел на меня с таким выражением, точно я был представителем бульдожьей породы.
— Вероятно, они вели себя безобразно? — посочувствовал я.
— Уверяю вас, что я сам сумею постоять за себя и не нуждаюсь в вашем сочувствии. Я привык стоять обособленно и без посторонней помощи, спиной к стене, и тогда Г. Э. Ч. чувствует себя превосходно. Ну-с, а теперь — сделаем все возможное, чтобы сократить эту неприятную для вас и совершенно невыносимую для меня беседу. Как я понял по вашему письму, вы желали получить кое-какие комментарии относительно моего труда.
Он, что называется, брал быка прямо за рога, не давая мне возможности уклониться от основной темы. Между тем, было необходимо продолжать игру и выжидать более удачного оборота разговора. Я умею прикидываться простаком. О, моя ирландская хитрость, неужели ты не выручишь меня в эту тяжелую минуту? — думал я.
Между тем профессор так и пронизывал меня своим стальным, острым взглядом.
— Я жду! — угрожающе проворчал он.
— Я лишь скромный студент, — начал я с виноватой улыбкой, — не больше, смею сказать, чем прилежный аспирант науки. Мне показалось, что в данном вопросе вы судите несколько строго теорию Вейсмана. Не находите ли вы, что позднейшие выводы науки подтверждают его теорию?
— А какие это выводы? — спросил он с жутким спокойствием.
— Я, разумеется, не утверждаю, что эти выводы носят вполне определенный характер. В данном случае я хотел только упомянуть о современных взглядах на вопрос о наиболее распространенной среди ученых точке зрения, если смею так выразиться.
Став сразу серьезным, он вдруг наклонился ко мне.
— Я полагаю, вам не безызвестно, — произнес он, отсчитывая на пальцах, — что субстанция мозга является постоянным фактором?
— Разумеется, — согласился я.
— И что телепатия до сих пор sub judice?
— Несомненно!
— Что протоплазма значительно разнится от партеногенетического яичка?
— Ну, конечно же! — воскликнул я, сам поражаясь своему нахальству.
— Но что же это доказывает? — спросил он вкрадчивым, ласковым голосом.
— Да, что же это в самом деле доказывает? — пробормотал я, — Что же это доказывает?
— Сказать вам? — промурлыкал он голубком.
— Пожалуйста!
— Это доказывает, — заревел он во все горло с искаженным от бешенства лицом, — что вы самый грязный наглец и обманщик в Лондоне, гнусный, пресмыкающийся репортеришка, что вы столько же понимаете в науке, сколько я в общепринятых приемах и вашей лицемерной вежливости!
Он яростно вскочил со своего стула со сверкающими глазами. Несмотря на критический момент, я все же успел, к немалому своему удивлению, заметить, что он был совсем маленького роста. Его голова доходила мне до плеча. Это был своеобразный коротконогий Геркулес, вся мощь которого ушла в плечи и в голову.
— Ахинея! — орал он, перевешиваясь через стол Р упираясь в него сжатыми кулаками. — Я вам, сударь, нес сплошную ахинею! Неужели вы воображали, что перехитрите меня, с вашей-то башкой, похожей на ореховую скорлупу? Вы воображаете, что вы всемогущи, несчастные обнаглевшие писаки? Что ваша похвала может сделать человека известным, а ваше неодобрение способно уничтожить его? Нам же всем только и остается, что преклоняться перед вами и вымаливать, как милостыню, ваш лестный отзыв, не правда ли? Одного вы расхваливаете до небес, а другого закидываете грязью. О, ничтожные, рептилии, я знаю вас! Зазнались больно. Придет время, когда вам будут обстригать уши. Вы потеряли чувство меры, но я сумею поставить вас на свое место. Да-с, сударь, с Георгом Чалленджером вашему брату не справиться. Есть еще человек, который сумеет осадить вас. Вас, наверное, отговаривали от вашего намерения, но вы все-таки рискнули войти в мой дом. За это я требую удовлетворения, мистер Мэлоун, и я получу его! Вы затеяли опасную игру и мне кажется, что вы проиграли!