ГЛАВА IV МАРТА
Утром Мэри открыла глаза только потому, что в комнату вошла молоденькая служанка, чтобы затопить камин. Она стояла на коленях возле камина, с шумом выгребая из него золу, и Мэри лежала и смотрела на нее несколько секунд, потом стала осматривать комнату. Она никогда не видела такой комнаты, которая показалась ей очень странной и мрачной. Стены были покрыты ткаными обоями, на которых был вышит лесной вид. Там были фантастически разодетые люди под деревьями, а в отдалении виднелись башни замка. Там были охотники, дамы, собаки, лошади, и Мэри казалось, что она сама тоже в лесу вместе с ними. Из глубокого окна она могла видеть обширное отлогое пространство земли, на котором вовсе не было деревьев и которое было очень похоже на безграничное тускло-пурпурное море.
— Что это такое? — спросила она, показывая пальцем в окно.
Молоденькая служанка, Марта, которая только что поднялась на ноги, посмотрела в окно и тоже указала пальцем.
— Вон там? — сказала она.
— Да.
— Это степь, — сказала она с широкой, добродушной улыбкой. — Она тебе не нравится?
— Нет, — ответила Мэри, — я ее ненавижу.
— Это потому, что ты к ней не привыкла, — сказала Марта, идя назад к камину. — Ты думаешь, что она слишком большая и обнаженная? Но она тебе понравится.
— А тебе нравится? — спросила Мэри.
— Конечно, — весело ответила Марта, вытирая каминную решетку. — Я люблю степь. Она вовсе не обнаженная. Весной там чудесно, когда цветет вереск и дрок; тогда там пахнет медом и столько простору и воздуху, небо кажется таким высоким-высоким! А пчелы и жаворонки поют и жужжат, и шум такой приятный. О, я бы ни за что не покинула степь!
Мэри слушала ее с серьезным, озадаченным выражением лица. Туземные слуги, к которым она привыкла в Индии, были вовсе не такие, как Марта. Они всегда были раболепны и подобострастны и не смели говорить со своими господами так, как равные им. Они делали «салаам», называли их «покровителями бедных» и тому подобными именами. Индийского слугу не просили сделать то или другое, ему приказывали. Там не было обычая говорить слуге «пожалуйста» и «благодарю», и Мэри всегда давала пощечины своей айэ, когда была сердита. Она невольно подумала о том, что сделала бы Марта, если бы она вздумала дать ей пощечину.
Марта была полная, румяная, добродушная на вид девушка, но в ее манерах было что-то решительное и смелое, и Мэри подумала, что она, пожалуй, ответила бы тоже пощечиной, особенно если ее ударила бы маленькая девочка.
— Ты странная служанка, — довольно высокомерно сказала Мэри с подушек.
Марта присела на корточки, держа в руках щетку, и рассмеялась без всякого признака гнева.
— О, я это знаю, — сказала она. — Если бы здесь, в Миссельтуэйте была настоящая госпожа, я бы никогда не могла быть даже второй горничной. Меня бы, пожалуй, взяли в судомойки, но никогда не пустили бы в верхние комнаты. Я слишком проста и говорю по-йоркширски. Но этот дом какой-то странный, в нем точно ни господина, ни госпожи нет, кроме мистера Пичера и миссис Медлок. Мистер Крэвен не любит, чтобы его чем-нибудь беспокоили, когда он здесь, и он почти постоянно в отъезде. Миссис Медлок по доброте своей дала мне это место. Она сказала мне, что никогда не сделала бы этого, если бы Миссельтуэйт был как другие богатые дома.
— А теперь ты будешь моя служанка? — спросила Мэри все тем же высокомерным тоном, к которому она привыкла в Индии.
Марта опять начала чистить решетку.
— Я служанка миссис Медлок, — гордо сказала она, — а она служанка мистера Крэвена, но я буду убирать тут комнаты и немного прислуживать тебе. Только тебе много услуг не понадобится.
— А кто будет меня одевать? — спросила Мэри.
Марта опять присела на корточки и уставилась на нее; от изумления она опять заговорила с протяжным йоркширским акцентом.
— Разве ты не можешь сама одеться? — сказала она.
— Что это значит? Я не понимаю твоего языка, — сказала Мэри.
— О, я забыла, — сказала Марта. — Миссис Медлок велела мне следить за собой, а то ты не поймешь, что я говорю. Так ты не можешь сама надеть платья?
— Нет, — почти с негодованием ответила Мэри. — Я никогда в жизни этого не делала. Меня всегда одевала моя айэ.
— Если так, то тебе пора научиться, — сказала Марта, очевидно, не подозревая, что говорит дерзости. — Это не слишком рано. Тебе будет очень полезно самой ухаживать за собой. Моя мать всегда говорит, что не понимает, почему это у важных бар дети не вырастают набитыми дураками: ведь у них всегда няньки и их всегда другие моют и одевают, и гулять выводят, точно щенят.
— В Индии все иначе, — презрительно сказала Мэри. Она едва владела собой.
Но Марта ничуть не смутилась.
— Оно и видно, что иначе, — сказала она сочувственно. — Я думаю, это потому, что там такое множество чернокожих вместо порядочных белых людей. Когда я услышала, что ты едешь сюда из Индии, я подумала, что ты тоже чернокожая!
Мэри присела на постели, страшно разъяренная.
— Что! — воскликнула она. — Что! Ты думала, что я туземка! Ты… свиное отродье ты!
Марта уставилась на нее и вдруг вспыхнула.
— Кого ты бранишь? — сказала она. — Тебе не надо так сердиться. Барышне не следует так говорить. Я ровно ничего не имею против чернокожих. Когда про них читаешь в книжках, то они все такие религиозные; в книжках ведь сказано, что чернокожие тоже люди и братья,.. А я никогда не видала чернокожего человека и очень обрадовалась, когда подумала, что увижу близко хоть одного. Когда я пришла сюда утром, чтоб затопить камин, я подкралась к твоей постели и осторожно приподняла одеяло, чтобы поглядеть на тебя. И тут-то я увидела, — добавила она разочарованно, — что ты ничуть не чернее меня, несмотря на то, что ты такая желтая!
Мэри даже не старалась сдерживать своего гнева.
— Ты думала, что я туземка! Как ты смела! Ты их совсем не знаешь! Они не люди, они слуги, которые должны кланяться! Ты ничего не знаешь про Индию! Ты совсем ничего не знаешь!
Она была так взбешена и чувствовала себя такой беспомощной пред наивным взглядом Марты и в то же самое время вдруг почувствовала себя такой одинокой, такой далекой от всего того, что она понимала и что понимало ее, что она бросилась лицом в подушки и разразилась рыданиями. Она так безудержно рыдала, что добродушная Марта даже испугалась и ей стало жаль девочки. Она подошла к постели и наклонилась к Мэри.
— Не надо так плакать! — стала она упрашивать. — Право, не надо. Я не знала, что ты так рассердишься! Я-таки вовсе ничего не знаю, как ты сказала. Прошу прощения, мисс. Перестань же плакать!
В ее странной йоркширской речи и спокойных манерах было что-то успокаивающее, дружелюбное, что хорошо действовало на Мэри. Она постепенно перестала плакать и затихла. Марта, видимо, почувствовала облегчение.
— А теперь пора тебе вставать, — сказала она. — Миссис Медлок сказала, чтобы я приносила в соседнюю комнату твой завтрак, обед и ужин. Там тебе устроили детскую. Я тебе помогу одеться, если ты встанешь. Если пуговицы у тебя на платье сзади, то ты их не можешь сама застегнуть.
Процесс одеванья научил их обеих кое-чему. Марта часто застегивала своих сестренок и братишек, но никогда еще не видела ребенка, который бы стоял неподвижно и ждал, пока кто-нибудь другой сделает для него все что надо, как будто у него самого не было ни рук, ни ног.
— Почему ты сама не надеваешь башмаков? — спросила она, когда Мэри преспокойно подставила ей ногу.
— Моя айэ делала это, — ответила Мэри, уставившись на нее. — Такой там обычай.
Она очень часто говорила: «такой был обычай». Туземные слуги всегда говорили это. Если им приказывали сделать что-нибудь, чего целые века не делали их предки, они с кротким взглядом отвечали: «Обычай не таков», — и всякий знал, что этим дело кончалось.
«Обычай был таков», что Мэри ничего не делала сама, а только стояла и позволяла одеть себя, точно кукла.
Раньше чем она готова была идти завтракать, она уже начала подозревать, что жизнь в Миссельтуэйте научит ее многому, совершенно неизвестному ей: например, надевать чулки и башмаки, подымать все, что она роняла.
Если бы Марта была хорошо обученной, «настоящей» горничной, она была бы более почтительной и услужливой и знала бы, что ей полагается расчесывать волосы, застегивать башмаки, поднимать вещи и класть их на место. Но она была простая деревенская девушка, которая выросла в коттедже в степи с целой толпой братьев и сестер, которым и в голову не приходило, что можно чего-нибудь не делать самим и не ухаживать за младшими детьми, которые еще только учились ходить.
Если бы Мэри Леннокс была таким ребенком, которого легко развеселить, болтливость Марты, вероятно, рассмешила бы ее; но Мэри невозмутимо слушала ее, удивляясь развязности ее манер. Сначала разговор ничуть не интересовал ее, но Марта продолжала добродушно болтать, и Мэри стала прислушиваться к ее речи.
— Если бы ты их всех видела! — говорила Марта. — Нас всех двенадцать человек, а отец мой получает всего шестнадцать шиллингов в неделю. Трудно матери накормить их всех, скажу я тебе. Все дети целый день играют в степи, и мать говорит, что они толстеют от степного воздуха. Она говорит, что они, вероятно, едят траву, как дикие пони. Наш Дикон, ему уже двенадцать лет, приручил молодую лошадку-пони и говорит, что она теперь его.
— А где он взял ее? — спросила Мэри.
— Нашел в степи вместе с матерью, когда она была еще совсем маленькая. Он стал приручать ее, кормить хлебом, щипать для нее траву. И она так привыкла к нему, что ходит следом за ним и позволяет ему сесть ей на спину. Дикон очень добрый человек, и животные любят его.
У Мэри никогда не было никакого животного, с которым она могла бы играть, и ей всегда очень хотелось иметь его. Она почувствовала даже некоторый интерес к Дикону; а так как она никогда никем не интересовалась, кроме самой себя, это, очевидно, было пробуждением доброго чувства.
Когда она вошла в комнату, в которой устроили для нее детскую, то она увидела, что комната была похожа на ту, в которой она спала. Это была комната не для ребенка, а для взрослого человека, с мрачными старыми картинами на стенах и с тяжелыми старыми дубовыми стульями. На столе посреди комнаты стоял хороший обильный завтрак. Но у Мэри всегда был очень плохой аппетит, и она равнодушно взглянула на первое блюдо, которое Марта поставила пред ней.
— Я не хочу этого, — сказала она.
— Не хочешь каши! — недоверчиво воскликнула Марта.
— Нет.
— Ты не знаешь, какая она вкусная! Положи немножко патоки или сахару!
— Я не хочу, — повторила Мэри.
— Вот этого я уж не могу переносить, — воскликнула Марта, — чтобы понапрасну портили хорошую провизию. Если б за этим столом сидели наши дети, они бы его в пять минут очистили!
— Почему? — холодно спросила Мэри.
— Почему? — повторила, как эхо, Марта. — Потому, что у них почти никогда в жизни не было полных желудков. Они всегда так голодны, как детеныши ястреба или лисы.
— Я не знаю, что значит быть голодной, — сказала Мэри с равнодушием невежды.
Марта с негодованием поглядела на нее.
— Ну, тебе бы очень полезно было испытать это, я это ясно вижу, — откровенно сказала она. — Я терпеть не могу людей, которые только сидят да смотрят на вкусную еду. Как бы мне хотелось, чтобы все, что тут на столе, было в желудках у Дикона, и Филя, и Джен, и у всех остальных!
— Отчего же ты не отнесешь им всего этого? — посоветовала Мэри.
— Это не мое! — гордо ответила Марта. — И сегодня не мой выходной день. Мне дают отпуск только раз в месяц, как и всем остальным, и тогда я ухожу домой и помогаю матери убирать, а она отдыхает.
Мэри выпила немного чаю и съела кусочек поджаренного хлеба с вареньем.
— А теперь оденься потеплей и поди наружу поиграть, — сказала Марта. — Тебе это будет очень полезно и даст тебе аппетит.
Мэри подошла к окну. Она видела сады, дорожки и большие деревья, но все это имело какой-то тусклый зимний вид.
— Зачем мне идти наружу в такой день?
— Если не пойдешь, то придется остаться в доме, а что ты здесь будешь делать?
Мэри осмотрелась вокруг; делать было нечего. Когда миссис Медлок устраивала детскую, она не подумала о развлечениях. Пожалуй, лучше было бы выйти и посмотреть сады.
— Кто пойдет со мной? — спросила она.
Марта уставилась на нее.
— Ты пойдешь одна, — ответила она. — Тебе придется научиться играть одной, как играют другие дети, у которых нет сестер и братьев. Наш Дикон уходит в степь один и по целым часам играет там. Оттого-то он и приручил пони. В степи есть овцы, которые его знают, а птицы прилетают к нему и едят у него из рук. У нас хотя мало еды, но он всегда прячет кусочек хлеба для своих любимцев.
Напоминание о Диконе заставило Мэри принять решение и выйти, хотя она и не сознавала этого. Если в садах не было пони и овец, то, вероятно, были птицы, которые не похожи на птиц в Индии, и на них, быть может, стоило поглядеть.
Марта принесла ей пальто, шляпу и пару толстых ботинок и показала дорогу вниз.
— Если ты обойдешь вон там кругом, то прядешь к саду, — сказала она, указывая на небольшую калитку в огороде. — Летом там масса цветов, но теперь ничего не цветет. — Она, казалось, с минуту колебалась и потом добавила: — Один из садов заперт. Там уже десять лет никто не бывал.
— Почему? — невольно спросила Мэри. Кроме сотни запертых дверей в доме, оказывалась еще одна запертая калитка!
— Мистер Крэвен велел запереть его, когда его жена умерла так внезапно. Он никому не позволяет входить туда; это был ее сад. Он запер калитку, вырыл яму и закопал туда ключ… Миссис Медлок звонит — мне надо бежать.
Когда Марта ушла, Мэри свернула на дорожку, которая вела к калитке в огороде. Она невольно думала о том саде, в котором никто не бывал уже десять лет; думала о том, какой вид имеет этот сад и есть ли еще в нем какие-нибудь живые цветы.
Когда она прошла через калитку, она очутилась в большом саду с широкими лужайками и извилистыми дорожками с подчищенными краями. Там были деревья, клумбы, хвойные деревья, подстриженные в разных причудливых формах, и большой пруд со старым серым фонтаном посредине. Но клумбы были обнажены, а фонтан не бил. Это не был запертый сад. Как можно запереть сад? Ведь в сад всегда можно войти…
Она думала как раз об этом, когда увидела, что в конце дорожки, по которой она шла, находится длинная стена, вся покрытая плющом. Мэри была недостаточно знакома с Англией, чтоб догадаться, что она приближалась к фруктовому саду и огороду.
Она подошла к стене и увидела зеленую калитку, которая была отворена. Это, очевидно, не был запертый сад, и сюда можно было войти.
Пройдя в калитку, она увидела, что это был сад, обнесенный вокруг стеною, и что таких садов было несколько; все они, очевидно, сообщались между собой. Потом она увидела еще одну открытую зеленую калитку, сквозь которую виднелись кусты и дорожки между грядами зимних овощей. Фруктовые деревья росли возле самой стены, а некоторые из грядок были прикрыты стеклянными рамами. Мэри постояла, посмотрела вокруг и решила, что все это очень некрасиво и голо. Летом, когда все было зелено, сад, быть может, был красивее, но теперь в нем ничего красивого не было.
Через несколько минут из калитки, ведшей в другой сад, вышел старик с заступом на плече. Когда он увидел Мэри, на лице его выразилось изумление, и он слегка приподнял шляпу. Лицо у него было угрюмое, и ему, видно, не особенно приятно было встретить Мэри; но ей не нравился его сад, выражение лица у нее тоже было неприветливое, и встрече со стариком она тоже не особенно обрадовалась.
— Что здесь такое? — спросила Мэри.
— Один из огородов, — ответил он.
— А там что? — сказала она, указывая на растворенную зеленую калитку.
— Еще один, — сказал он лаконически. — А по ту сторону стены еще один, а за ним еще огород.
— Можно мне туда пойти? — спросила Мэри.
— Если хочешь… Только смотреть там нечего.
Мэри ничего не ответила. Она пустилась идти прямо по дорожке и прошла чрез вторую зеленую калитку. Там она опять увидела стены, опять зимние овощи и стеклянные рамы, но во второй стене была еще одна зеленая калитка, которая не была отперта. Быть может, она вела в тот сад, которого никто не видел уже десять лет.
Так как Мэри никогда не была робкой и всегда делала все что хотела, то она подошла к зеленой калитке и повернула ручку. Она думала, что калитка не отворится, потому что ей хотелось верить, что она нашла таинственный сад, но калитка отворилась легко, и когда Мэри прошла чрез нее, она очутилась в фруктовом саду. Он тоже был обнесен стеною, возле которой росли фруктовые деревья, но зеленой калитки там не было. Мэри стала искать ее, потому что, когда она дошла до другого конца сада, она заметила, что стена там не кончалась, а тянулась дальше. За стеной виднелись вершины деревьев, и, когда Мэри остановилась, она увидела птичку с ярко-красной грудью, сидевшую на самой высокой ветви одного из них. Птичка вдруг запела почти в ту же самую минуту, когда увидела Мэри, точно стала звать ее.
Мэри остановилась и стала слушать; и почему-то такой веселый, ласкающий свист вызвал в ней приятное чувство. Даже угрюмый, неприятный ребенок может чувствовать себя одиноким; а большой запертый дом, широкая обнаженная степь и обширные обнаженные сады вызвали в Мэри такое чувство, как будто во всем свете никого не осталось, кроме нее одной. Если бы она была ласковым ребенком, который привык к тому, чтобы его любили, то она бы сильно затосковала, но даже угрюмая Мэри чувствовала себя заброшенной, и веселая красногрудая птичка вызвала на ее хмуром лице нечто похожее на улыбку.
Она стояла и слушала птичку, пока та не улетела. Птичка эта вовсе не походила на птиц в Индии и очень понравилась Мэри. Она подумала о том, увидит ли она ее еще когда-нибудь. Быть может, она жила в таинственном саду и хорошо знала его!
Мэри, вероятно, потому так много думала о запущенном саде, что ей нечего было делать. В ней проснулось любопытство, и ей захотелось видеть, что это за сад. Почему мистер Арчибальд Крэвен зарыл ключ? Если он так любил свою жену, почему он так ненавидел ее сад? Она подумала о том, увидит ли она когда-нибудь мистера Крэвена, и решила, что если увидит, то он ей не понравится, она ему тоже не понравится, и она будет стоять и смотреть на него, не говоря ни слова, даже если ей страшно захочется спросить его, почему он сделал такую странную штуку.
«Я никогда не нравлюсь людям, и люди не нравятся мне, — подумала она. — И я никогда не умела говорить так, как дети Моррисона. Они всегда говорили, и смеялись, и шумели».
Она подумала о красношейке, как она запела будто ради нее одной, и, вспомнив о дереве, на ковром сидела птичка, она внезапно остановилась.
— Мне кажется, это дерево растет в таинственном саду, я уверена в этом, — сказала она, — Там была стена, но не было калитки.
Она вернулась в первый фруктовый сад и нашла там старика, который копал землю. Она подошла, остановилась возле него и несколько минут холодно смотрела на него.
Он не обратил на нее внимания, и она, наконец, заговорила с ним.
— Я была в остальных садах, — сказала она.
— Тебе ничто не помешало, — брезгливо ответил он.
— Я зашла в фруктовый сад.
— Там у калитки собак нет, — ответил он.
— Но там больше нет калитки в другой сад, — сказала Мэри.
— В какой сад? — спросил он грубо, на секунду перестав копать.
— В тот сад, по другую сторону стены, — ответила Мэри. — Там есть деревья — я видела их верхушки. На одном из них сидела птичка с красной грудью и пела.
К ее великому удивлению, выражение его угрюмого обветренного лица вдруг переменилось. По лицу медленно расползлась улыбка, и у старого садовника вдруг стал совсем другой вид. Мэри вдруг подумала — и это показалось ей странным, — что человек выглядит гораздо лучше, когда он улыбается. Прежде она никогда не думала об этом.
Садовник вдруг обернулся в сторону фруктового сада и начал свистеть — тихо и нежно. Мэри никак не могла понять, как такой угрюмый человек мог издавать такие ласкающие звуки.
В следующую минуту произошло нечто удивительное. Она услышала мягкий шелест крыльев в воздухе — это летела к ним птичка с красной грудью. Она уселась на большой глыбе земли, очень близко к ноге садовника.
— Вот она, — ласково сказал садовник и стал говорить с птичкой, точно с ребенком.
— Ты где была, маленькая попрошайка? — сказал он. — Я тебя только сегодня увидел!
Птичка наклонила головку набок и глядела прямо на него своим блестящим глазом, похожим на капельку черной росы. Она, казалось, ничуть не боялась, она прыгала и быстро долбила клювом, отыскивая семена и насекомых. В сердце Мэри шевельнулось какое-то странное чувство, потому что птичка была такая веселая и красивая и казалась настоящей особой. У нее было маленькое толстое тельце, тоненький клюв и тоненькие стройные ножки.
— Она всегда прилетает, когда вы ее зовете? — почти шепотом спросила Мэри.
— Да, почти всегда. Я знаю ее с тех пор, как она была маленьким птенчиком. Она вылетела из гнезда в другом саду и когда в первый раз перелетела чрез стену, то была слишком слаба, чтобы улететь назад; в эти несколько дней мы и подружились. Когда она опять улетела по другую сторону стены, все остальные птицы уже покинули гнездо; она осталась совсем одна и вернулась ко мне.
— Что это за птичка? — спросила Мэри.
— А ты не знаешь? Это малиновка, ласковая, любопытная птичка. Они почти так же ласковы, как собачки, если только уметь с ними обходиться. Посмотри-ка, как она тут роется и поглядывает на нас! Она знает, что мы о ней говорим!
И старик с любовью и гордостью посмотрел на красногрудую птичку.
— И любопытна же она, — продолжал он со смехом, — всегда является посмотреть, что я сажаю. Она все это знает. Мистер Крэвен ничуть об этом не заботится. Это она главный садовник.
Птичка продолжала прыгать, усердно клюя что-то и по временам поглядывая на них обоих. Мэри казалось, что ее глазки, похожие на капли черной росы, смотрели на нее с большим любопытством, как будто она хотела познакомиться с нею поближе. В сердце Мэри шевельнулось какое-то странное чувство.
— А куда улетели остальные птенцы? — спросила Мэри.
— Неизвестно. Старые птицы выталкивают их из гнезда и учат их летать, и все они очень скоро разлетаются в разные стороны. А эта вот была умница и поняла, что она одинока.
Мэри подошла поближе к птице и пристально поглядела на нее.
— Я одинока, — сказала она.
Мэри прежде не понимала, что именно это и делало ее такой кислой и сердитой; она, казалось, поняла это только тогда, когда поглядела на птичку, а птичка на нее.
Старый садовник сдвинул шапку со своей лысой головы и с минуту смотрел на Мэри.
— Это ты — девочка из Индии? — спросил он.
Мэри кивнула головой.
— Неудивительно, что ты одинока, — сказал он.
Он снова начал копать, всаживая заступ глубоко в жирную черную землю, а птичка все прыгала вокруг него с озабоченным видом.
— Как вас зовут? — спросила Мэри.
Он выпрямился, чтобы ответить ей.
— Бен Уэтерстафф, — сказал он и потом добавил с кислой улыбкой: — Я тоже одинок, когда ее нет со мной! — Он ткнул пальцем по направлению к птичке. — Она мой единственный друг.
— А у меня совсем нет друзей, — сказала Мэри, — и никогда их не было. Моя айэ не любила меня, и я никогда ни с кем не играла.
Йоркширцы обыкновенно очень откровенно высказывают свои мысли, а старый Бен был настоящий йоркширец.
— Ты и я очень похожи друг на друга, — сказал он. — Мы с тобой вытканы из тех же самых нитей. Оба мы некрасивы, и оба на самом деле так же кислы, как выглядим. Бьюсь об заклад, что у нас обоих одинаково скверный характер.
Это было довольно прямо и резко, а Мэри Леннокс никогда в жизни не слышала правды о себе. Слуги в Индии всегда преклонялись и подчинялись, что бы с ними ни делали. О своей наружности она вообще никогда не думала, но теперь ей пришла в голову мысль, действительно ли она так непривлекательна, как и Бен, и был ли у нее такой же кислый вид теперь, как и до появления птички. Ей стало не по себе.
Близ нее вдруг раздалась ясная, чистая трель, и она быстро обернулась. Она стояла в нескольких шагах от молодой яблони, на одной из ветвей которой уселась малиновка и начала петь. Бен рассмеялся.
— Почему она запела? — спросила Мэри.
— Она решила подружиться с тобой, — ответил Бен. — Ты ей, видно, пришлась по нраву!
— Я? — воскликнула Мэри и шагнула поближе к яблоне, глядя наверх. — Хочешь подружиться со мной? — сказала она птице, как будто говорила с человеком. — Хочешь?
Она сказала это не своим обычным чопорным тоном и не повелительным «индийским» тоном, но так нежно и ласково, что старый Бен был так же изумлен, как и она, когда впервые услышала, как он свистал.
— Как ты это хорошо и ласково сказала, — воскликнул он, — как будто ты и в самом деле ребенок, а не чопорная старуха. Ты говорила почти так же, как Дикон говорит со своими дикими любимцами в степи.
— А вы знаете Дикона? — спросила Мэри, быстро обернувшись к нему.
— Его все знают. Дикон ходит повсюду. Даже ягоды и цветы его знают. Я думаю, что ему лисицы показывают, где их детеныши, и жаворонки от него не прячут гнезд.
Мэри очень хотелось задать еще несколько вопросов. В ней заговорило такое же любопытство по отношению к Дикону, как и по отношению к заброшенному саду. Но в эту минуту малиновка, которая перестала петь, тряхнула крылышками, расправила их и улетела.
— Она перелетела по ту сторону стены! — воскликнула Мэри, следя за ее полетом. — Она полетела в фруктовый сад… а теперь она уже за второй стеной… в том саду, где нет калитки!
— Она там живет, — сказал старый Бен, — там она вылупилась из яйца где-нибудь между розовыми кустами.
— А там есть розовые кусты? — спросила Мэри.
Бен снова взялся за заступ и начал копать.
— Были… десять лет тому назад, — пробормотал он.
— Я бы хотела их видеть, — сказала Мэри. — Где зеленая калитка? Где-нибудь ведь должна быть калитка!
Бен сунул заступ глубоко в землю, и вид у него стал такой же недружелюбный, как и в первую минуту, когда Мэри увидела его.
— Была… десять лет тому назад, а теперь ее нет, — сказал он.
— Нет калитки! — воскликнула Мэри. — Она должна быть!
— Нет ее, и никто ее не может найти, и никого это не касается. А ты не будь надоедливой и не суй своего носа, куда не надо! Ну, мне теперь надо работать. Ступай себе играть; у меня больше нет времени!
И он перестал копать, вскинул заступ на плечо и отошел, не взглянув на нее и даже не простившись.