ГЛАВА XXIII ВОЛШЕБНАЯ СИЛА
…Когда они вернулись в дом, доктор Крэвен уже ожидал их там. Он начал уже было подумывать о том, не благоразумнее ли будет послать кого-нибудь осмотреть дорожки в саду. Когда Колина внесли обратно в его комнату, доктор серьезно поглядел на него.
— Ты не должен был оставаться там так долго, — сказал он. — Тебе не следует переутомляться.
— Я вовсе не устал, — сказал Колин. — Это меня вылечило. Завтра я выйду и утром и после обеда.
— Не знаю, позволю ли я это, — ответил доктор Крэвен. — Я боюсь, что это будет неблагоразумно.
— Будет неблагоразумно мешать мне, — очень серьезно сказал Колин. — Я пойду.
Даже Мэри заметила, что одна из ярких особенностей характера Колина была та, что он вовсе не подозревал, как груба была его манера распоряжаться людьми. Он как будто всю свою жизнь прожил на пустынном острове и, так как он был там королем, завел свои собственные обычаи, и ему не с кем было сравнить самого себя. Сама Мэри тоже была немного похожа на него, но с тех пор, как жила в Миссельтуэйте, она мало-помалу узнала, что и ее собственная манера обращаться с людьми вовсе не такая, которую часто видишь или которая очень нравится людям. Сделав это открытие, она, конечно, решила, что оно достаточно интересно, чтобы сообщить о нем Колину. После того как доктор Крэвен ушел, она уселась и в течение нескольких минут с любопытством глядела на Колина. Ей хотелось, чтобы он спросил ее, почему она это делает, и он действительно спросил:
— Почему ты на меня так смотришь?
— Я думаю о том, как мне жаль доктора Крэвена.
— И мне его жаль, — сказал Колин спокойно, но не без некоторого удовольствия, — ведь он теперь не получит Миссельтуэйта, потому что я не умру.
— Конечно, мне и поэтому жаль его, — сказала Мэри, — но я думала о том, как, должно быть, противно быть целых десять лет вежливым с таким мальчиком, который всегда груб. Я бы этого никогда не сделала!
— Разве я груб? — невозмутимо спросил Колин.
— Если бы ты был его сын и он умел бы драться, он бы побил тебя, — сказала Мэри.
— Но он не смеет, — ответил Колин.
— Нет, не смеет, — ответила Мэри, совершенно беспристрастно обсуждая вопрос. — Никто никогда не смел сделать ничего такого, что тебе не нравится, потому что ты собирался умирать… Ты был такой жалкий.
— Но теперь я уже не буду жалкий, — упрямо заявил Колин. — Я не позволю людям думать, что я жалкий! Ведь я сегодня днем сам стоял на ногах!
— Ты всегда делал все по-своему, и оттого ты такой странный, — продолжала Мэри, как бы думая вслух.
Колин обернулся к ней и нахмурился.
— Разве я странный? — спросил он.
— Конечно, — ответила Мэри, — очень странный. Но ты не сердись, — добавила она беспристрастно, — потому что и я тоже странная, и старый Бен тоже. Но я теперь не такая странная, как была прежде, когда я еще не умела любить людей… и прежде, чем я нашла сад.
— Я не хочу быть странным, — сказал Колин. — И не буду, — добавил он, нахмурившись, решительным тоном.
Колин был очень гордый мальчик. Он некоторое время лежал молча, думая о чем-то, и потом Мэри увидела, как на лице его появилась милая улыбка, преобразившая все его лицо.
— Я больше не буду такой странный, — сказал он, — если буду ходить каждый день в сад. Там есть что-то волшебное… хорошее, знаешь ли! Я уверен, что есть!
— И я тоже, — сказала Мэри.
— Знаешь, если даже там не настоящая волшебная сила, — сказал Колин, — то мы можем вообразить… будто она там есть… Что-то такое есть там?
— Это волшебная сила, — сказала Мэри, — но не злая…
С тех пор они стали называть это волшебной силой; и казалось, что произошло действительно нечто волшебное в это удивительное, лучезарное, чудное лето! Что за перемены произошли в саду! Сначала казалось, что маленькие зеленые острия никогда не перестанут пробиваться вверх из земли, из травы на грядках, даже из щелей в стенах. Потом на зелени стали показываться почки; почки начали развертываться, и показались разные цветы: все оттенки голубого, все оттенки пурпурового, все переливы малинового. Ирисы и белые лилии целыми снопами подымались из травы, а зеленые альковы были полны синих и белых колокольчиков и голубков.
— Она их очень любила, — говорил Бен Уэтерстафф. — Она любила все, что тянется к голубому небу, как она сама говорила. Она и землей не пренебрегала, она любила ее, но она, бывало, говорит, что голубое небо всегда такое радостное.
Семена, которые посеяли Дикон и Мэри, росли, как будто за ними ухаживали феи. Атласные цветы мака всевозможных цветов покачивались от ветра; а розы — розы были повсюду. Они подымались из травы, опутывали солнечные часы, обвивали стволы деревьев, свисали с их ветвей, вились длинными гирляндами по стенам, спускаясь вниз целыми каскадами; они оживали с каждым днем, с каждым часом.
Все это Колин видел, замечая каждую происходившую перемену. Его вывозили каждое утро, и он целые дни проводил в саду, когда только не было дождя. Даже серые дни нравились ему. Он лежал на траве и «следил, как все растет», как он сам выражался. Он утверждал, что если следить долго, то можно было видеть, как распускаются почки; кроме того, можно было познакомиться с странными хлопотливыми насекомыми, которые бегали, занятые какими-то неизвестными, но, очевидно, важными делами, иногда таща крохотные кусочки соломы, перышки, корм или взбираясь на какую-нибудь былинку, как будто на дерево, с верхушки которого можно было обозреть местность. Однажды Колин целое утро был занят тем, что следил за кротом, который рылся у выхода своей норы, взрывая кучки земли, и, наконец, выбрался на поверхность при помощи своих лапок, похожих на руки эльфа. Жизнь и обычаи муравьев, жуков, пчел, лягушек, птиц и растений открывали пред ним новый, неисследованный мир, а когда Дикон, вдобавок ко всему этому, рассказал ему еще о жизни лисиц, белок, хорьков, барсуков, форелей, ему всегда теперь было о чем поговорить и о чем подумать.
Но это была только половина того, что сделала «волшебная сила». Тот факт, что Колин однажды сам стоял на ногах, заставила его сильно призадуматься, и когда Мэри сказала ему, что она пустила в ход чары, он очень заинтересовался и одобрил это. Потом он постоянно говорил обо всем этом.
— Конечно, на свете, должно быть, много этой волшебной силы, — глубокомысленно сказал он однажды, — только люди не знают, что это такое и как ее употреблять. Может быть, начинать надо так: надо говорить, что случится что-нибудь хорошее, до тех пор, пока сделаешь так, что оно случится на самом деле. Я попробую сделать опыт.
На следующее утро, как только дети пришли в сад, Колин сейчас же послал за Беном. Бен скоро пришел и застал раджу стоявшим под деревом, с очень гордым видом, но и с милой улыбкой на лице.
— Доброго утра, Бен Уэтерстафф, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты, и Мэри, и Дикон стали рядом и выслушали меня, потому что я хочу сказать вам нечто очень важное.
— Слушаю, сэр! — ответил Бен, дотронувшись рукою до лба. (Когда-то, мальчиком, он убежал из дому, поступил на корабль и много путешествовал, поэтому он умел отвечать как матрос.)
— Я собираюсь сделать научный опыт, — пояснил раджа. — Когда я вырасту большой, я буду ученый и сделаю важные открытия; и я хочу начать теперь с этого опыта.
— Слушаю, сэр! — быстро ответил Бен, хотя в первый раз в жизни слышал о научных открытиях.
Мэри тоже в первый раз в жизни слышала об этом, но сразу же начала догадываться, что, несмотря на свои странности, Колин читал об очень многих удивительных вещах и потому умел говорить очень убедительно. Когда он подымал голову и устремлял на вас свои удивительные глаза, вы точно против воли начинали верить ему, хотя ему шел всего одиннадцатый год. В эту минуту он говорил особенно убедительно, потому что вдруг почувствовал прелесть того, что произносит речь, «как большой».
— Важные научные открытия, которые я сделаю, — продолжал он, — будут касаться волшебной силы. Волшебство — это великая вещь, про которую знает очень мало людей, да и те из старинных книжек; Мэри тоже знает немножко, потому что она родилась в Индии, где есть факиры. Я думаю, что Дикон тоже обладает волшебной силой, хотя сам не знает этого. Он привораживает животных и людей. Я никогда не позволил бы ему прийти ко мне, если бы он не был чародей, который привораживает животных… и мальчиков, потому что мальчик — животное. Я уверен, что волшебная сила есть во всем, но только мы все недостаточно умны, чтобы покорить ее и заставить служить нам, как электричество, и лошадь и пар.
Все это звучало так внушительно, что Бен заволновался и никак не мог смолчать.
— Так, так, сэр! — сказал он, стараясь выпрямиться.
— Когда Мэри отыскала сад, он казался совсем мертвым, — продолжал оратор. — Потом что-то начало выталкивать зеленые острия вверх из земли и делать предметы… из ничего; в один день там их не было, а в другой они уже были. Я прежде никогда не следил ни за чем, и меня взяло любопытство. Ученые люди всегда любопытны, и я буду ученым. Вот я и говорю себе: что это такое, что это такое? Это нечто; не может быть, чтоб это было ничто. Я не знаю имени этому и называю это волшебной силой. Я никогда не видел, как восходит солнце, но Мэри и Дикон видели, и из их рассказов я понял, что это тоже волшебная сила. Что-то толкает солнце и тянет его. Это волшебная сила всегда что-нибудь толкает, или тянет, или делает предметы из ничего. Все создает она — листья, деревья, цветы, и птиц, и белок, и лисиц, и людей. Значит, она повсюду вокруг нас, в этом саду, во всех местах. Волшебная сила в этом саду заставила меня встать, и теперь я знаю, что буду жить и вырасту большой. Я сделаю научный опыт, постараюсь достать немного волшебной силы и вобрать в себя… а потом заставлю ее тянуть и толкать меня и сделать меня сильным. Я не знаю, как это делается… но мне кажется, что если всегда думать о ней и звать ее, она, может быть, придет. Может быть, это только первоначальный способ найти ее… Когда я в первый раз захотел попробовать стать на ноги, Мэри говорила про себя, скоро-скоро: «Ты можешь это сделать, можешь!» Я и сделал. Конечно, я и сам должен был стараться, но ее заклинания помогли мне, и Дикона — тоже. Теперь я каждое утро, каждый вечер — и днем тоже, когда только вспомню, — буду говорить: «Во мне волшебная сила! Она меня делает здоровым! Я буду такой же сильный, как Дикон!» И вы должны делать то же самое. Это мой опыт. Ты тоже поможешь, Бен?
— Слушаю, слушаю, сэр! — сказал Бен.
— Если мы будем каждый день делать это, мы увидим, что будет, и узнаем, удался ли опыт или нет. Когда учишься, ведь повторяешь одно и то же много раз и столько думаешь об этом, что оно навсегда остается у тебя в мозгу; мне кажется, что и с волшебной силой будет то же самое. Если постоянно звать ее, чтоб она пришла и помогла тебе, то она станет частью тебя самого и останется в тебе и будет все делать.
— Я однажды слышала, как один офицер в Индии рассказывал моей матери, что факиры иногда повторяют те же самые слова тысячи и тысячи раз, — сказала Мэри.
— А я слышал, как жена Джема Феттльуорта повторяла одно и то же тысячу раз, называя Джема пьяницей, — сурово сказал Бен. — Конечно, из этого всегда что-нибудь выходит. Он ей задал хорошую встрепку, пошел в таверну «Синего льва» и там напился, как лорд.
Колин сдвинул брови и несколько минут напряженно думал, потом вдруг ободрился.
— Видишь, что-нибудь да вышло из этого, — сказал он. — Она пустила в ход дурные чары, и сделалось так, что он ее поколотил. А если бы она пустила в ход настоящие чары, добрые, и сказала бы ему что-нибудь хорошее, он, может быть, не напился бы, как лорд, и, пожалуй, купил бы ей новый чепец.
Бен засмеялся, и в его маленьких старческих глазах виделось одобрение.
— Ты умный парень, мистер Колин, — сказал он. — Когда я в следующий раз увижу Бесс Феттльуорт, я намекну ей, что волшебная сила может для нее сделать. Она была бы очень рада, если бы удался твой ученый опыт, и Джем тоже был бы рад.
Дикон стоял и слушал «лекцию», и в его круглых глазах светилось восторженное любопытство. Орех и Скорлупка сидели на его плечах, а на руках он держал длинноухого белого кролика, нежно поглаживая его.
— Как ты думаешь, удастся опыт? — спросил его Колин.
Дикон улыбнулся своей широкой улыбкой.
— Конечно, удастся, — ответил он. — Она подействует — все равно как семена, когда их греет солнце… Подействует наверное. Начать теперь?
Колин и Мэри были в восторге. Увлекшись воспоминаниями о факирах на картинках, Колин посоветовал всем усесться, скрестив ноги, под деревом, которое образовало нечто вроде балдахина.
— Это будет похоже, как будто мы сидим в храме, — сказал Колин. — Я немного устал, и мне хочется сесть.
— Ты не должен начинать так, — сказал Дикон. — не говори, что ты устал, а то, пожалуй, все испортишь.
Колин обернулся и посмотрел прямо в его невинные голубые глаза.
— Это верно, — сказал он медленно. — Я должен думать только о волшебной силе.
Когда они уселись в кружок, все это показалось им необыкновенно важным и таинственным. Бену казалось, что его заставили присутствовать на молитвенном собрании, но так как это была затея раджи, то он не возмущался и даже был польщен, что его призвали на помощь. Мэри чувствовала какой-то торжественный восторг. Дикон все еще держал на руках кролика, но, вероятно, сделал какой-нибудь волшебный, неслышный знак, потому что, когда он уселся, скрестив ноги, как все остальные, ворона, лисица, ягненок и белки медленно приблизились и преспокойно уселись, образуя часть кружка.
— «Твари» тоже пришли, — серьезно сказал Колин, — они хотят помочь нам.
Колин был прекрасен, как казалось Мэри; он держал голову высоко, как будто чувствуя себя каким-то жрецом, в глазах его было удивительное выражение, лучи солнца падали на него сквозь балдахин листвы.
— Теперь мы начнем, — сказал он. — Мэри, нам надо качаться взад и вперед, как будто дервишам?
— Я не могу качаться взад и вперед, — сказал Бен, — у меня ревматизм.
— Волшебная сила отнимет его у тебя, — сказал Колин тоном верховного жреца, — а до тех пор мы не будем качаться, мы будем только петь.
— Я не умею петь, — ворчливо сказал Бен. — Я только раз попробовал, и меня выгнали из церковного хора.
Никто не улыбнулся: все они были слишком серьезны! Ни тени улыбки не появилось на лице Колина; он думал только о волшебной силе.
— Ну, так я буду петь… Солнце сияет, солнце сияет, — заговорил он нараспев, — это волшебная сила. Цветы растут, корни шевелятся — это волшебная сила. Быть живым — это волшебство; быть сильным — это волшебство. Волшебная сила во мне; волшебная сила во мне; она во мне, она во мне. Она во всех нас. Она в спине Бена. Волшебная сила, приди и помоги!
Он повторил все это много раз. Мэри слушала, как очарованная; все это казалось ей очень странным и чудесным, и ей хотелось, чтобы он продолжал. Бен чувствовал, что на него нападает приятная сонливость; гудение пчел в цветах смешивалось с певучим голосом, сливаясь в усыпляющий, ленивый шум. Дикон сидел, скрестив ноги, со спящим кроликом на руках; одна рука его лежала на спине ягненка. Сажа столкнула белку и сидела на его плече, крепко прижавшись к нему и закрыв глаза. Наконец Колин остановился.
— Теперь я хочу обойти сад кругом, — заявил он.
Голова Бена только что свесилась на грудь, и он внезапно поднял ее.
— Ты спал! — сказал Колин.
— Ничего подобного! — бормотал Бен. — Проповедь была хорошая… — Он еще не совсем очнулся от сна.
— Да ты не в церкви, — сказал Колин.
— Нет! Кто говорит, что в церкви? Я все слышал. Ты сказал, что у меня в спине волшебная сила… А доктор говорит, что это ревматизм…
Раджа махнул рукою.
— Это не та волшебная сила, это злая… Тебе станет лучше. Я не позволю тебе вернуться к твоей работе. А завтра приходи опять.
— Я бы хотел посмотреть, как ты обойдешь вокруг сада, — проворчал Бен. Он был упрямый старик и не очень верил в волшебную силу; поэтому он решил, что, если его отошлют, он взберется на свою лестницу и будет смотреть чрез стену, чтобы быть готовым вернуться, если бы Калин споткнулся.
Раджа разрешил ему остаться, и они образовали «процессию». Это действительно походило на процессию. Во главе ее шел Колин; рядом с ним с одной стороны шла Мэри, с другой — Дикон. Бен шел позади, а за ним тянулись «твари»: овца и лисица старались держаться поближе к Дикону, белый кролик скакал за ними, иногда останавливаясь пощипать чего-нибудь, а Сажа выступала так торжественно, как будто ей поручен был надзор за всеми.
Процессия двигалась очень медленно, но с достоинством; пройдя несколько ярдов, она останавливалась отдохнуть. Колин опирался на руку Дикона, и Бен тайком следил за ним, но Колин иногда снимал свою руку и делал несколько шагов сам. Он все время высоко держал голову, и вид у него был очень важный.
— Во мне волшебная сила, — повторял он. — Она меня укрепляет. Я это чувствую!
Не было никакого сомнения, что его действительно что-то поддерживало и укрепляло. Он садился на скамьях в альковах, раза два сел на траву и несколько раз останавливался на дорожке и опирался на Дикона, но не хотел поддаваться до тех пор, пока не обошел вокруг всего сада. Когда он вернулся к дереву-балдахину, у него был торжествующий вид и щеки его горели.
— Я сделал это! Волшебная сила подействовала! — сказал он. — Это мое первое научное открытие.
— А что скажет доктор Крэвен? — вырвалось у Мэри.
— Ничего он не скажет, — ответил Колин, — потому что ему ничего не расскажут. Это будет самая великая тайна. Никто ничего не должен знать до тех пор, пока я не стану такой сильный, что буду ходить и бегать, как всякий другой мальчик. Меня каждый день будут привозить сюда в кресле и увозить отсюда тоже в кресле. Я не хочу, чтобы люди шептались и задавали вопросы, и не хочу, чтобы мой отец услышал про это, пока опыт не удастся совсем. А тогда, если он приедет назад в Миссельтуэйт, я вдруг войду к нему в кабинет и скажу: «Вот я! Я такой же, как всякий другой мальчик. Я теперь совсем здоров и вырасту большой. И все это сделал… научный опыт!»
— Он подумает, что это сон! — воскликнула Мэри. — Он своим глазам не поверит.
Колин сиял торжеством. Он, наконец, уверовал в то, что выздоровеет, а это значило, что битва была наполовину выиграна, хотя он этого не знал. И мысль, которая возбуждала и укрепляла его больше, чем всякая другая, — была мысль о том, какой вид будет у его отца, когда он увидит, что у него есть сын, такой же стройный и сильный, как сыновья других отцов. Одним из глубоких огорчений его болезненного прошлого было чувство отвращения к самому себе за то, что он был хилый мальчик, отец которого боялся смотреть на него.
— Он должен будет поверить, — сказал Колин. — А я еще вот что сделаю: после того, как начнет действовать волшебная сила, и прежде чем я начну делать научные открытия, я сделаюсь атлетом.
— Еще через недельку мы начнем тебя учить боксировать, — сказал Бен. — И когда-нибудь ты еще будешь первым кулачным бойцом во всей Англии!
Колин строго посмотрел на него.
— Уэтерстафф, — сказал он, — это дерзость! Ты не должен позволять себе вольностей только потому, что тебе доверили тайну. Как бы ни подействовала волшебная сила, я не буду кулачным бойцом. Я буду ученым и сделаю важные открытия.
— Прошу прощения, сэр, — ответил Бен. — Я должен был понять, что это не шутка.